Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

В назначенное время Иллуги уже бегал из одного кабинета в другой — по коридорам, которые после нескольких месяцев перерыва казались ему одновременно знакомыми и чужими. Время в талонах было указано так плотно, что между сеансами оставалось буквально по минуте-две, и он успевал только перевести дух, перекинуться парой фраз с медсёстрами, которые его уже узнавали и приветливо кивали, и снова бежать, сжимая в руке папку с направлениями, которая с каждым новым кабинетом становилась всё толще. Флинс, к его лёгкому сожалению, не мог его сопровождать — утреннее совещание, которое, судя по голосу альфы, когда они созванивались в семь утра, обещало быть долгим и нудным. Но, как ни странно, Иллуги не успел заскучать по нему. Вся эта беготня, смена кабинетов, новые лица, стандартные вопросы и холодные датчики УЗИ на животе занимали его мысли настолько, что он почти ни о чем не думал. Кроме как того, чтобы врачи не нашли у него новую болячку. Ближе к обеду, а на секундочку по клинике он бегал с восьми утра, он наконец выдохся. Не то чтобы он чувствовал себя разбитым — просто в теле ощущалась та самая неприятная вымотанность, которая присуща любому лечебному учреждению, даже самому дорогому и уютном. Он сидел в зале ожидания, помахивая больничными листами, которые уже успели измяться в его руках, и чувствовал, как веки тяжелеют, а мысли начинают путаться. В кабинетах ему, как обычно, мало что сказали — стандартные «всё в пределах нормы», «продолжайте в том же духе», «результаты анализов будут готовы через несколько дней». Только Лаума, которая приняла его с тёплой улыбкой, более-менее успокоила. Он, немного стесняясь, рассказал ей про незащищённый половой акт — не вдаваясь в подробности, но и не утаивая факта, — и она, выслушав, уточнила, какие он испытывал ощущения в моменте и после всего. Иллуги, чувствуя, как к щекам приливает краска, сказал, что было хорошо, можно сказать, что замечательно, и девушка одобрительно закивала, заметив, что в таком случае нет причин для переживаний: если организм омеги отреагировал положительно, если не было боли, дискомфорта, страха, значит, его тело готово к такой близости и даже, возможно, нуждается в ней. — Единственное, — добавила она, уже прощаясь, — сделай тест на беременность, для перестраховки. Если будут какие-то признаки — задержка, тошнота, изменения в груди, — не тяни, приходите сразу. Но, скорее всего, ничего такого не случится. Иллуги кивнул, поблагодарил и вышел, чувствуя, как внутри, где-то в груди, шевелится странное, смутное чувство. Из-за угла показался Флинс — быстрым шагом, с планшетом в руках, но, увидев омегу, тут же замедлился, и его лицо, ещё секунду назад сосредоточенное и деловое, разгладилось в тёплой, почти виноватой улыбке. Он подошёл, сел рядом, и, не обращая внимания на то, что вокруг ходят люди, чмокнул его в губы. — Ну как ты? — спросил он, забирая из его рук папку и быстро пролистывая бумажки. — Устал? — Да, — признался Иллуги, и его голос прозвучал жалобно и он тут же начал рассказывать, перебивая сам себя, показывая пальцем на направления, комментируя, что ему сказали в каждом кабинете, и жалуясь на то, как долго он ждал в очереди у эндокринолога, и как у него затекли ноги, и как он соскучился, и как ему не хватало его голоса, и как вообще эти больничные стены наводят тоску. Флинс слушал, улыбаясь, и его палец, лежащий на колене Иллуги, чертил ленивые круги, успокаивая, возвращая в реальность. — Я могу отвезти тебя домой, — сказал он, когда омега, наконец, выдохся. — Но у меня ещё есть дела примерно на час. Если ты не против, посиди в моём кабинете. Иллуги, который только что жаловался на усталость, вдруг почувствовал, как силы возвращаются — не все, конечно, но достаточно, чтобы улыбнуться и кивнуть. — Конечно, я не против, — сказал он, и его голос был таким счастливым, что Флинс не удержался и снова поцеловал его. Они поднялись, и Иллуги, чувствуя, как его собственная усталость отступает под натиском этой простой, человеческой радости. Кабинет был солидный, с массивным дубовым столом, кожаными креслами и стеллажами, заставленными папками разного размера. Омега, едва переступив порог и услышав, как щёлкнула дверь, тут же повис на Флинсе. Он обвил его шею руками, прижался всем телом, начал кусать за подбородок, мочку уха, ключицу, выглядывающую из-под ворота рубашки, и всё это сопровождалось тихим, урчащим смехом, который действовал на альфу как красная тряпка на быка. Флинс был в приятном шоке от такой настойчивости, но все же попытался сначала успокоить настырного омегу — мягко, но уверенно отстранить его, сказать, что надо вести себя прилично. Но его попытки только подлили масла в огонь. Капризность Иллуги, его нарочитая жертвенность, его «ой, какой ты строгий, а я так соскучился, а ты меня даже не поцеловал как следует» — всё это было такой откровенной и сладкой провокацией, что Флинс, не выдержав, перестал церемониться. Он схватил омегу за затылок, притянул к себе и поцеловал. Флинс целовал его так долго, что, казалось, высосал из омеги всю душу, забрал себе все его страхи, все его сомнения, все его «нельзя» и «не надо», оставив только лёгкую, почти невесомую пустоту, которая тут же заполнилась теплом, счастьем и желанием, чтобы этот момент никогда не кончался. Иллуги, когда они наконец отстранились, выглядел так, будто его только что отпустили после долгого, мучительного задержания дыхания. Глаза затуманены, губы припухли, щёки горят, и он смотрит на Флинса с таким выражением, которое можно описать только одним словом — блаженство. Он хотел что-то, потому что в дверь постучали — коротко, сухо, по-деловому, — и не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге стояла девушка-альфа, которую Иллуги никогда раньше не видел. Её лицо, красивое, но какое-то застывшее, выражало скептицизм, если не сказать брезгливость. Она перевела взгляд с Флинса на Иллуги, задержалась на его растрёпанном виде, на зацелованных губах, на том, как он всё ещё висел на альфе, и её бровь чуть приподнялась — не удивлённо, а скорее с видом «я так и знала». — Флинс, — сказала она, и её голос был ровным, холодным, как ледяная вода, — у меня для тебя новости. И, судя по всему, не самые приятные. Флинс всё ещё держал Иллуги за талию, не убрал руку, только выпрямился, и его лицо из расслабленного, счастливого превратилось в маску профессиональной вежливости. — Не думал, что Вы почтите нас визитом, — сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление, смешанное с настороженностью. — Что-то случилось? Альфа прошла в кабинет, не спрашивая разрешения, села в кресло напротив стола, положив на колени кожаный портфель, и только после этого посмотрела на Иллуги. — Думаю, твой… спутник, — она произнесла это слово с лёгкой, едва заметной насмешкой, — должен это услышать. Это касается и его тоже. Иллуги, который чувствовал себя так, будто его застали за чем-то неприличным, хотя, в общем-то, так и было, попытался отстраниться, но Флинс, наоборот, притянул его ближе, усаживая на подлокотник своего кресла, и этот жест был очень демонстративным. — Говори, — сказал альфа, и его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. Девушка положила папку на стол и, не открывая её, произнесла: — Твой отец восстановил брак с Иллуги. Документы оформлены, подписи собраны, печати поставлены. С этой недели он снова его законный супруг. Иллуги, который ещё секунду назад чувствовал себя на седьмом небе от счастья, вдруг ощутил, как земля уходит из-под ног, и только рука Флинса, сжавшая его талию, удержала его от того, чтобы сползти на пол. В голове было пусто и звонко, как после взрыва, и единственное, что он слышал, — это собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Девушка, видя, как омега теряет все краски и как его лицо становится серым, почти землистым, а глаза — огромными, полными ужаса, будто бы решила добить его окончательно. Она открыла папку, разложила на столе документы, и Иллуги, который уже видел подобные бумаги в своей жизни, узнал оформление — те же печати, подписи и сухие фразы, которые когда-то сделали его собственностью чужого человека, а теперь снова превращали в вещь. Брак восстановлен законно. Он снова замужем за тем, от кого сбежал, кого боялся и ненавидел. Флинс, чувствуя, как тот начинает мелко дрожать, перевёл взгляд с документов на девушку, и его голос, когда он заговорил, был спокойным, даже слишком. — На каких основаниях? — спросил он, и в его голосе не было вопроса, скорее — требование. — Брак был расторгнут по медицинским показаниям. Заключение о бесплодии, подписанное независимыми экспертами — а это между прочим ставить невозможность достижения главной цели союза, который в первую очередь требовал наследника. Альфа, казалось, вообще не была затронута их эмоциями, пожала плечами — элегантно, почти театрально — и ответила, перечисляя пункты. — Заключение признано ошибочным. Проведена повторная экспертиза, которая показала, что бесплодие носило временный характер, вызванное стрессом. На момент подписания первоначального заключения диагноз был поставлен без учёта всех факторов, что даёт основание считать его недействительным. Брак, соответственно, был расторгнут незаконно, и теперь он восстановлен в прежнем статусе. Флинс, слушая этот бред, чувствовал, как внутри него закипает ярость. Причина, которую назвала помощница его отца, была, с юридической точки зрения, возможно, и законной, но притянутой за уши, настолько мыльной, что хотелось ударить по лицу и сказать, что тут все с ума сошли. Да это была циничная, продуманная манипуляция, подкупленные эксперты и фальшивые заключения, и все это понимали, но никто не мог ничего доказать. Иллуги, который сидел рядом, чувствовал, как его тело начинает жить своей собственной жизнью, не подчиняясь разуму. Он начал откровенно нервничать — его пальцы вцепились в рукав рубашки Флинса, дыхание стало поверхностным, частым, и он перестал контролировать свой запах. Он исказился, стал горьким, терпким, с кисловатым, почти тошнотворным оттенком. Гостья, почувствовав этот запах, непроизвольно скривилась — элегантно, едва заметно, но достаточно отчётливо, — и её рука, тонкая, с длинными, ухоженными ногтями, прикрыла нос, будто она оказалась в прокуренной комнате. Она поморщилась и сказала, и её голос был таким же ровным, холодным, но в нём проскользнула брезгливость: — Мало того, что от вашего омеги неприлично пахнет альфой, что, скорее всего, свидетельствует о вашей половой связи, — она перевела взгляд на Флинса, и в её глазах читалось осуждение, — так он ещё и сам по себе специфически пахнет при стрессе. Это отвратительно, ты не находишь? Флинс не выдержал. Он мягко, но уверенно пересадил омегу к себе на колени, уложил его голову себе на плечо, прижал к груди, и его рука, большая, тёплая, начала гладить его по спине — медленно, успокаивающе, выделяя свои феромоны. — Это касается только нас, — сказал он, и его голос был все также же был спокойным. — То, чем мы занимаемся в свободное время, не требует публичной огласки. Альфа, которая, казалось, ожидала другой реакции, а потом её губы изогнулись в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Как знаете, — сказала она, закрывая папку и поднимаясь. — Но имейте в виду, Иллуги необходимо юридически признать брак. Он должен явиться в суд и подтвердить, что брак добровольный. Иначе — принудительное приведение. Вы же не хотите, чтобы омегу привезли в наручниках? Она развернулась и, не прощаясь, вышла из кабинета, оставляя за собой шлейф дорогих, резких духов и тишину. Иллуги, который всё это время сидел, прижавшись к груди Флинса, чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого уха, поднял голову, и его глаза — красные, влажные — смотрели на альфу с таким отчаянием, что у того перехватило дыхание. — Флинс, — прошептал он. — что нам теперь делать? Я не хочу к нему, уж лучше умру... Мужчина прижал его к себе крепче и поцеловал в макушку. — Даже не допускай такой мысли, — сказал он. — Мы что-нибудь придумаем. Флинс чувствовал, как его собственное сознание раскалывается на две части. Одна уже просчитывала варианты, оценивала риски, искала выходы; другая, горячая, иррациональная, хотела просто взять этот дубовый стол и разнести его в щепки, потому что это было единственное, что он мог сделать, не причиняя никому вреда. Он был в шоке — не от неожиданности, увы, он ожидал от отца чего-то подобного, но не так быстро и подло, и тем более не настолько юридически выверенно. Но ещё больше его добивал сам факт того, что его отец, человек, которого он когда-то, в далёком детстве, может быть, даже любил, оказался если не конченным, то точно умалишённым, потому что нормальный, здоровый разум не мог породить такую циничную, многоходовую комбинацию, направленную на то, чтобы сломать жизнь собственному сыну и его омеге. Что делать, он не знал. Точнее, знал, но все пути, которые приходили ему в голову, упирались в стену: его отец контролировал слишком многое — судей, адвокатов, чиновников, — и, скорее всего, все легальные каналы были либо отрезаны, либо находились под его негласным контролем. Он мог подкупить, пригрозить, надавить — и любой, кто согласился бы им помочь, через день получил бы предложение, от которого невозможно отказаться, или угрозу, после которой легче отказаться от всего, даже от собственного имени. Но одно Флинс знал точно - Иллуги нельзя ни в коем случае подпускать к нотариусам. На свежих бумагах не было его подписей — а они должны были быть поставлены под камерами, непосредственно владельцем, и подделать их было невозможно, потому что каждая такая процедура фиксировалась. Это был их козырь — единственный, но важный: пока омега не поставит свою подпись, брак оставался формальностью, которую можно оспорить. Но если его заставят или приведут силой, пригрозят… — Нам нужно подумать, — сказал он, отстраняясь и заглядывая ему в лицо, которое было бледным, мокрым от слёз, но глаза — огромные, испуганные — смотрели на него с такой надеждой, что у него сжалось сердце. Иллуги, который уже потянулся к телефону, чтобы позвонить матери — единственному человеку, который всегда его поддерживал, — замер, услышав его слова. — Я хочу позвонить матери. Она должна знать и сможет. У неё есть связи, она… — Нет, — перебил Флинс, и его голос был жёстким, почти резким, но он тут же смягчился, погладив омегу по щеке. — Пока не надо. Твой телефон могут прослушивать. Моего отца хватит на то, чтобы получить доступ к звонкам, и тогда любой наш разговор, любое слово, сказанное в запале, может быть использовано против нас. Нельзя так рисковать. Иллуги опустил телефон, и его рука, всё ещё дрожащая, легла на стол, рядом с разложенными документами, которые, казалось, светились в лучах утреннего солнца, как издевательство. — Судя по извещениям, — сказал Флинс, беря в руки бумагу, которую девушка оставила на видном месте, — у тебя есть неделя, чтобы добровольно согласиться. Но первое заседание уже завтра. Это значит, что ждать никто не собирается. Они будут давить, запугивать, угрожать, чтобы ты сломался и подписал всё сам. *** Иллуги накрыло так сильно, что Флинс, который видел его в разных состояниях — напуганным, счастливым, возбуждённым, уставшим, — впервые по-настоящему испугался за его рассудок. Когда они приехали в квартиру, омега вёл себя слишком спокойно — он сел на диван, поджал ноги, уставился в одну точку и, казалось, о чём-то глубоко думал, время от времени машинально кивая собственным мыслям. Флинс, который не знал, чем помочь, решил занять себя делом — пошёл на кухню, включил воду, начал мыть посуду, оставшуюся после завтрака, и уже почти успокоился, когда вдруг услышал громкий, резкий звук разбитого стекла. Он обернулся и увидел Иллуги, стоящего в дверях кухни, и осколки стакана, разлетевшиеся по полу, из которого омега пил воду, когда они вернулись. Выглядел Иллуги настолько дико, что у Флинса внутри всё оборвалось. Он был бледным, как полотно, его рука, застывшая в воздухе, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, а глаза — огромные, стеклянные — смотрели куда-то сквозь него в бездну, которую видел только он. — Я… — начал Иллуги, и потом слова посыпались — бессвязные, обрывочные, полные паники, — о том, что он не может, что он не пойдёт, что он лучше умрёт, что он не хочет возвращаться, что он не выдержит, что Флинс не понимает, как это страшно и больно, как это — быть вещью, собственностью, быть пустым местом, которое могут перекладывать с рук на руки, как ненужную, но почему-то кому-то понадобившуюся вещь. Иллуги рыдал так, будто прощался с жизнью или хоронил кого-то самого дорогого, будто внутри него разверзлась чёрная дыра, которая засасывала всё — надежду, любовь, веру в завтрашний день. Он вообще потерял связь с миром — сначала отбивался от Флинса, когда тот попытался его обнять, отталкивал его, кричал что-то неразборчивое, и в его глазах был такой животный, нечеловеческий ужас, что альфа отступил на секунду, не зная, что делать. Потом Иллуги сдался — может быть, от бессилия или от того, что его тело, измученное, опустошённое, просто не могло больше сопротивляться, — упал на колени прямо среди осколков, и Флинс, подхватив его, прижал к себе, чувствуя, как тонкое тело содрогается в конвульсиях и слёзы заливают его кофту, как рыдания переходят в хрип, почти в агонию. Они просидели так на полу кухни, среди битого стекла, около часа, а потом Флинс поднял омегу на руки и перенёс в гостиную, где Иллуги, который уже не плакал, а просто всхлипывал, вцепился в него мёртвой хваткой, не позволяя ни пошевелиться. Флинс нашёл способ успокоить его только ближе к первому часу ночи. Он рассказывал о том, как они познакомились, как он впервые увидел его в палате, как боялся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть, как ждал, когда он улыбнётся, как влюбился — сначала в его запах, потом в его голос, потом в его смех, потом в него всего, целиком, без остатка. Иллуги слушал, и его всхлипы становились всё тише, дыхание — глубже, а руки, вцепившиеся в плечи Флинса, постепенно расслаблялись, и он, наконец, уснул — прямо на нём, в этой нелепой, вывернутой позе, обхватив альфу всеми конечностями, как коала. Флинс не спал — он смотрел на потолок, чувствуя, как тяжелеет его собственная рука, которую он боялся убрать, чтобы не разбудить, как затекает шея и немеют ноги. Утром они собрались молча. Флинс помог омеге одеться и они вышли из квартиры, спустились в подземный паркинг, сели в машину и поехали. Всю дорогу Иллуги молчал, глядя в окно, и только его пальцы, переплетённые с пальцами Флинса, сжимались и разжимались. Теперь они стояли на парковке, и альфа смотрел на серое здание суда, на его мрачные стены и чёрные окна. — Я не пойду, — сказал Иллуги, и его голос был тихим, но твёрдым. Но желания не всегда сходятся с реальностью, поэтому омега оставил любимого на некоторое время, которое альфа использовал по своему усмотрению. Флинс даже не успел заглушить двигатель — он только нажал на тормоз, поставил машину на парковочное место, и его рука уже потянулась к ключу зажигания, когда он увидел, как на пороге серого здания появилась знакомая фигура. Иллуги выходил медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом, будто ноги наливались свинцом, и его кто-то выводил — сотрудница суда в строгом костюме, с бесстрастным лицом, которая, выполнив свою функцию, тут же развернулась и ушла обратно, оставляя омегу одного посреди пустой, выложенной плиткой площади перед зданием. Флинс выскочил из машины, даже не закрыв дверь, и через несколько секунд уже был рядом — схватил Иллуги за плечи, притянул к себе, обнял так крепко, как только осмеливался, пряча его лицо у себя на груди, чувствуя, как его тело — всё, от плеч до коленей — дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, и как его дыхание, горячее, прерывистое, пробивается сквозь ткань рубашки, обжигая кожу. — Всё, — прошептал он, не зная, что говорить, но и молчать нельзя. — Всё, я здесь, рядом. Мы сейчас уедем. Иллуги не отвечал — только вцепился в него пальцами. В этот момент из дверей суда вышел его отец в безупречном костюме, с идеальной осанкой и лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Ни торжества, ни злорадства, ни даже простого человеческого удовлетворения от того, что его план сработал. Он шёл медленно, плавно, как хищник, который насытился и теперь не спеша удаляется от места охоты, и его равнодушие было таким абсолютным, таким непробиваемым, что Флинс почувствовал к нему омерзение, граничащее с жалостью. Старший альфа, проходя мимо них, кивнул — коротко, сухо, даже не взглянув на Иллуги, который замер в руках Флинса. Он сел в подъехавшую чёрную машину с тонированными стёклами, которая издала дикий, хищный рев, разорвав тишину парковки, и уехал. Флинс помог Иллуги сесть в машину, сам обошёл её, сел за руль, и только когда они выехали с парковки и влились в поток городского транспорта, омега заговорил. Его голос был тихим, ровным, почти механическим, будто он читал чужую, заученную речь: — Оказывается, моя подпись не имеет юридической силы, поскольку расторгнутый договор был заключён не мной. Я уже числюсь в браке — официально, без права обжалования, — и по новому пункту восстановленного договора супруги обязаны проживать подле. Я должен вернуться к нему. Если откажусь — буду ждать уголовные последствия. Он замолчал, и в тишине машины было слышно только шум колёс и его дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверя. — Я не вернусь, — добавил он, и в его голосе, наконец, прорезалось что-то живое — отчаяние, смешанное с упрямством. — Я лучше умру. Флинс не знал, что сказать, потому что любые слова сейчас были бы пустыми — они не могли отменить решение суда, не могли вернуть Иллуги его свободу или защитить его от того, что должно было случиться. Иллуги, казалось, сейчас умрёт в этой машине, которая теперь двигалась в сторону его дома. *** Флинс припарковался прямо за третьей машиной — огромным чёрным внедорожником с тонированными стёклами, который, казалось, занимал половину подъездной дорожки, и, заглушив двигатель, на секунду замер, глядя на этот ряд автомобилей. Омега, сидевший рядом, сжался, и он уже потянулся к дверной ручке, чтобы выскочить и побежать — куда-нибудь, лишь бы не заходить туда, понимая, чем это обернётся. — Нет, — Флинс перехватил его запястье, мягко, но настойчиво, и его голос был тихим, но твёрдым. — Иллуги, не твори горячку. Он вышел из машины, обошёл её, открыл дверь и, не дожидаясь, пока Иллуги опомнится, подхватил его под талию и повёл к дому, чувствуя, как омега дрожит. Его ноги почти не слушаются и он готов рухнуть прямо тут, но держится только потому, что его держат. Внутри дома царил почти осязаемый, напряжённый полумраке, в котором было много людей и все они молчали. В гостиной, куда они вошли, стояла его мать — бледная, с красными глазами, и её руки теребили край платка, а рядом с ней, в кресле, которое всегда принадлежало его отцу, сидел отец Флинса, — и его лицо было спокойным, почти приветливым, если не знать, что скрывается за этой маской. Вокруг, вдоль стен, замерли несколько мужчин в строгих костюмах, с тяжёлыми челюстями и пустыми глазами — телохранители, которые смотрелись в этом уютном, домашнем пространстве как инородное. Иллуги прятал лицо в плече Флинса, казалось, вообще выпал из реальности — он был здесь и его тело двигалось интуитивно, а взгляд, когда он иногда поднимал глаза, был отстранённым Флинс прижимал омегу к себе, не отпуская, и его рука, лежащая на его талии, сжималась и разжималась, и он чувствовал, как под его пальцами бьётся чужое сердце — часто, неровно, как у загнанного зверька, который не знает, бежать ему или притвориться мёртвым. Отец, на удивление, вёл себя аккуратно — слишком аккуратно для человека, который привык брать своё силой. Он не повышал голоса, не жестикулировал, не давил. Он сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и говорил с матерью Иллуги тихо, почти ласково, объясняя ей, что брак восстановлен, что это в интересах всех сторон, что омега должен вернуться, что так будет лучше для всех, и в его голосе не было угрозы. Но сквозь эту вежливость и прилично подобранные слова просачивались скрытые, завуалированные намёки — на то, что они заигрались в любовь, что мир жесток к их потрахушкам и рано или поздно иллюзии рассеиваются, и остаётся только реальность, в которой у каждого есть своё место, и место омеги — рядом с законным супругом, а не с любовником. Мать, слушая его, переводила взгляд с альфы на Флинса, на Иллуги, который так и не показывал лица, и в её глазах, огромных, влажных, был ужас и боль. — Иллуги, — голос отца прозвучал негромко, но в этой тишине он был как удар хлыста. — Подойди ко мне. Омега, который до этого стоял, уткнувшись лицом в плечо Флинса, вздрогнул, и его пальцы, вцепившиеся в рубашку альфы, сжались так сильно, что, казалось, вот-вот порвут ткань. Флинс не отпустил. Он стоял, обнимая омегу, и смотрел на отца — прямо в глаза, не отводя взгляда, и в его глазах горела такая холодная, такая тяжёлая ненависть, что, наверное, её можно было резать ножом. — Он никуда не пойдёт, — сказал Флинс, и его голос был спокойным. Отец посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и его губы чуть дрогнули в каком-то подобии усмешки, которая должна была показать, что он считает эти слова детским лепетом или пустым сотрясением воздуха. — Ты не можешь мне помешать, — сказал он, и в его голосе не было злорадства. — Закон на моей стороне иты это знаешь. Он подал знак — едва заметное движение головы, — и один из телохранителей, тот, что стоял ближе всех, отделился от стены и сделал шаг вперёд, к Иллуги. Флинс, не разжимая рук, повернулся, заслоняя собой омегу. — Не подходи, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим, поскольку сейчас в голове не было ничего кроме того, чтобы защитить омегу. Мать, которая до этого стояла, прижав руки к груди, вдруг шагнула вперёд, и её голос, обычно такой мягкий, сейчас прозвучал резко, почти пронзительно: — Немедленно прекратите! Это мой дом, и здесь никто не будет творить безрассудство! Отец посмотрел на неё, и его взгляд, до этого спокойный, стал чуть холоднее и тяжелее. — Здесь не происходит ничего противзаконного, — сказал он. — Я просто забираю то, что принадлежит мне по праву. — Я не твоя вещь, — сказал Иллуги, немного отлипая от Флинса и глядя на альфу. — Мною нельзя играться, а когда надоест выбрасывать, словно я безродная псина... Он не договорил, потому что Флинс, почувствовав, как его тело начинает дрожать с новой силой, прижал его к себе, пряча его лицо, и прошептал: — Не надо, солнце, не сейчас. Мужчина поднялся, поправил пиджак, и его лицо снова стало непроницаемым, как маска. Данные слова его абсолютно никак не тронули, но тем не менее, пора уже заканчивать эту неприятную беседу. — Видя Ваш настрой, могу сказать, что вести переговоры — это не ваша сильная сторона, — сказал он, глядя на Иллуги, но обращаясь, кажется, к Флинсу. — Поэтому, я и мой супруг покинем вас. Флинс не успел даже сообразить — двое мужчин схватили его за руки, заломили их за спину, и он, несмотря на все попытки вырваться, оказался прижатым к стене, а его лицо — вдавленным в холодные обои, и он слышал, как его собственная рубашка трещит по швам, а собственное дыхание становится хриплым, прерывистым, и как где-то рядом, в нескольких шагах, Иллуги издаёт невнятные звук. — Пустите! — закричал он, дёргаясь, но его держали крепко, и он чувствовал, как чужие пальцы впиваются в его запястья, как грубая ткань пиджака царапает щёку, и и его отец, спокойный, неторопливый, подходит к Иллуги, который замер, не в силах пошевелиться, и смотрит на него огромными, стеклянными глазами. — В прочем, твой любимый - полный мусор, не в состоянии что-либо сделать, — сказал старший альфа, и его голос был ровным, почти будничным. — А ты не захотел по-хорошему — будет по-плохому. Он наклонился, подхватил омегу перекинул через плечо, и Иллуги, который наконец понял, что происходит, забился, закричал, заколотил кулаками по его спине, но удары были слабыми, почти детскими, и старший альфа даже не обратил на них внимания. — Флинс! — закричал омега, и его голос был полон такого отчаяния, что у альфы, прижатого к стене, потемнело в глазах. — Пожалуйста! Альфа дернулся, но телохранители были профессионалами, и их хватка была мёртвой. Он слышал, как старшая омега кричит — что-то неразборчивое, — как кто-то пытается её удержать, как грохочут шаги по паркету, и дверь хлопает, а двор наполняется рёвом двигателя. Иллуги, всё ещё бьющегося, заталкивают внутрь одной из машин, которая сорвалась с места так резко, что парень, которого бросили на заднее сиденье, ударился плечом о дверь, и боль, резкая, обжигающая, на секунду вернула его в реальность. Старший альфа занял место рядом с ним вплотную, так, что его бедро касалось бедра Иллуги, и это прикосновение, даже через ткань брюк, было таким отвратительным, что у омеги свело желудок. — Ну что, — его голос прозвучал почти ласково, — нагулялся? Наигрался с моим сыночком? Иллуги вжался в дверь, пытаясь стать маленьким, незаметным, раствориться в обивке сиденья, но альфа, почувствовав его движение, усмехнулся и положил руку ему на колено — тяжело, собственнически, и его пальцы, сухие, горячие, начали медленно подниматься вверх, сжимая ткань брюк. — Не надо, — прошептал Иллуги, и его голос был таким слабым и жалким, что казалось смешным. — Пожалуйста, не надо. — Не надо? — переспросил альфа, и в его голосе прозвучало удивление, будто он услышал что-то забавное. — А что такое? Ты же для этого и создан. Его рука скользнула выше, к паху, и пальцы, скользнув сквозь джинсы, полезли под ткань белья, и Иллуги, который думал, что уже ничего не чувствует, что все его нервы умерли ещё в суде, вдруг ощутил такую волну тошноты, что его вырвало — прямо на руку альфы. Кислый, горячий поток залил его одежду, и он, скуля, свернулся в комок, пытаясь прикрыться. Альфа отдёрнул руку, и его лицо, которое ещё секунду назад было почти спокойным, исказилось от брезгливости. — Ты… — начал он, но Иллуги уже не слышал — его тело сотрясали спазмы, сухие, мучительные, потому что рвать уже было нечем, и каждый позыв отдавался болью в пустом желудке, в сведённых судорогой мышцах, в голове, которая раскалывалась на части. Его скулеж смешивался с рычанием двигателя, и он чувствовал, как чужие руки, которые всё ещё были рядом, снова тянутся, но уже к лицу и альфа наклонился, втягивая носом его запах — запах рвоты, страха, отчаяния, и, кажется, даже это вызывало у него удовольствие. — Какой же ты… — пробормотал он, — особенный. Даже когда воняешь, ты пахнешь так, что хочется… Он не договорил, потому что Иллуги, собрав остатки сил, оттолкнул его — слабо, беспомощно, но так неожиданно, что альфа на секунду потерял равновесие и ударился плечом о дверь. Этого было достаточно, чтобы омега, вцепившись в ручку, попытался открыть дверь — на ходу, в надежде выпасть, разбиться, лишь бы не ехать дальше, — но дверь была заблокирована, и его пальцы только скользили по гладкому материалу, не находя опоры. — Успокойся, — рявкнул альфа, и в его голосе, наконец, прорвалась злоба. — Истеричка. Ты думаешь, это что-то изменит? Ты мой по закону и по праву. И никуда ты не денешься. Он схватил Иллуги за затылок, притянул к себе, и его лицо, старое, с сетью морщин вокруг глаз, оказалось так близко. — Пусть сейчас ты грязный, — прошептал он, и его дыхание, горячее, с запахом табака и кофе, коснулось щеки Иллуги. — Пользованный и блядский, но совсем скоро на тебе будет только мой запах и, поверь, больше мы с тобой не разлучимся. Иллуги закрыл глаза, и его тело, которое уже не могло бороться, обмякло, и он почувствовал, как сознание начинает уплывать. Он терял сознание, и это было спасением, единственным, что могла дать ему его психика, чтобы не сломаться окончательно. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться в чёрную, беззвучную яму, — это голос старшего альфы, который говорил кому-то на переднем сиденье: — Прибавь скорость. Предупреди, чтобы приготовили ванну и смену одежды. Этого нужно отмыть и привести в чувство. У нас ещё много дел. А потом — тишина, темнота. И ничего больше. Очнулся он уже на кровати — она абсолютно не изменилась. Огромный балдахин из тяжёлого шёлка, простыни с монограммами, подушки, в которых утопаешь, как в болоте, и запах хозяина. Его раздели, пока он был без сознания, и теперь на нём было бельё — красивое, кружевное, серого цвета и оно сидело идеально, как вторая кожа. От этого становилось ещё страшнее, потому что кто-то, пока он был в отключке, трогал его, переодевал, а он ничего не чувствовал. В дверях показался его супруг, человек, словно знающий, что он очнется в этот момент. Он был в домашнем халате, тёмно-синем, с золотой вышивкой, его лицо было спокойным, почти расслабленным, будто он просто вернулся с работы и решил проведать жену. Он остановился на пороге, скрестив руки на груди, и его взгляд оценивающе скользнул по телу Иллуги. Омега лежал, утопая в подушках, и, откинув голову назад, вдруг рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, только в этом смехе не было радости. — Ну и встретили, — улыбаясь самому себе, произнёс он — Бельё, конечно, красивое, но размер маловат. Видно, ты не угадал. Или это у меня грудь выросла, пока я был на свободе? Запустил себя наверное. Альфа усмехнулся, но она была такой же холодной, как и всё в этой комнате. — Ты изменился, — сказал он, входя и закрывая за собой дверь. — Стал дерзким, хотя раньше был тихим. Хотя я не удивлён, что твой любовник позволил тебе творить все, что захочется. Вот такой вот он бесхребетный и неловкий. — Мой любовник, — Иллуги подчеркнул это слово, и его улыбка стала шире, почти оскалом, — учил меня другим вещам. Например, тому, что моё тело принадлежит мне. И что я могу выбирать, кто к нему прикасается. Альфа подошёл к кровати, сел на край. Она прогнулась под его весом, и Иллуги, который лежал неподвижно, почувствовал, как его тело напрягается, как мышцы сводит судорогой. — Выбирать, — повторил альфа, и в его голосе зазвучало презрение. — Ты — омега. Твоё предназначение — подчиняться, рожать детей, ублажать мужа. Всё остальное — это блажь, которую тебе внушили слабаки, не способные взять то, что принадлежит им по праву. — По праву? — Иллуги приподнялся на локтях, и его глаза, красные, опухшие, горели ненавистью. — Какое у тебя право? Купить меня? Запереть в клетке? Вытрахать до полусмерти, чтобы я наконец забеременел? Ты даже не человек, ты — животное. И твой сын, которого ты так презираешь, в тысячу раз лучше тебя, потому что он умеет любить, а ты — только обладать. Альфа наклонился, и его лицо оказалось так близко, от чего омега прикусил язык и попытался отстраниться. — Да что говоришь, правда что-ли? — прошипел он, и в его голосе зазвучала такая злоба, что омега невольно отшатнулся ещё дальше. — Ты думаешь, он тебя любит? Он просто трахает тебя, потому что ты — моя вещь, которую я нечаянно выбросил, а он подобрал. Для него ты — игрушка, способ уколоть меня. Как только вы наиграетесь, он выбросит и ты останешься один. Ты серьёзно веришь, что он, вокруг которого постоянно трутся бедные и несчастные омеги, весь такой святой и ждёт только тебя? Иллуги, милый, тебе не по статусу даже думать о подобном. Юноша, слушая этот бред, вдруг почувствовал, как внутри поднимается злость в перевес личностной обиде. — Ты ошибаешься, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Он любит меня, знаю, а я люблю его. И никакой закон, никакой брак, никакой ты не сможешь этого отнять. Даже если я умру — я умру, любя его. А ты… ты умрёшь один в этом пустом доме. Альфа сжал кулаки, и его лицо, ещё секунду назад почти спокойное, исказилось от ярости. — Ты пожалеешь о своих словах, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Мне все равно, что ты думаешь, в любом случае, ты не сможешь ничего изменить. Он потянулся к нему, и Иллуги, не выдержав, зажмурился, и его тело, которое ещё секунду назад было напряжённым, обмякло, и он почувствовал, как слёзы текут по щекам, которые нельзя остановить. Ему, по большому счёту, было плевать на чувства этого омеги. Иллуги, со своей истерикой и дурацкой попыткой сохранить достоинство, был всего лишь инструментом, красивой, дорогой игрушкой, которую он вытащил из пыльного чулана, чтобы наказать непослушного сына. Найти другую куклу — молодую, красивую, послушную — для него не составляло никакого труда: деньги, титул, связи открывали любые двери, и омеги, мечтающие о такой партии, выстроились бы в очередь, готовые на всё, лишь бы оказаться в его постели. Но этот конкретный омега уже был нужен ему не для постельных утех и не для рождения наследников — хотя и это было приятным бонусом. Иллуги был рычагом и точкой давления. Ключом к Флинсу, который в последнее время совсем распоясался, забыл, кто он такой, и посмел бросить вызов собственной крови. Мальчишка возомнил себя независимым, построил свою клинику, нашёл свою любовь, и это бесило старшего альфу больше, чем любой прямой конфликт. Потому что Флинс не просто ушёл — он ушёл и стал счастливым без него и вопреки ему. И это было непростительно. Так что восстановление брака с Иллуги было дисциплинарной мерой, жестоким, продуманным уроком, который он преподавал своему сыну. Он не сомневался, что рано или поздно Флинс сломается. Слишком уж правильным и чувствительным он вырос, к тому же, оказался сильно привязанным к этому омеге. Он сам к нему придёт на милость и тогда старший альфа с чувством выполненного долга вернёт ему его испачканную игрушку, может быть, даже не глядя. Или не вернёт, посмотрим. А пока этого не произошло и Флинс только в начале пути принятия верного решения, Иллуги будет греть его постель, пусть и нехотя — какая разница, если факт действия одинаковый? Он достаточно красив, чтобы на него было приятно смотреть, и молод, чтобы его тело отзывалось на ласки даже против воли. Это будет забавное развлечение — наблюдать, как омега пытается сохранить верность своему любовнику, лёжа в кровати его отца. Его собственное тело будет придавать, а юноша возненавидит себя за то, что не может контролировать свои инстинкты. Это будет сладко, почти как месть. Иллугилежал на спине, уставившись в потолок, в ту самую лепнину, которую разглядывал когда-то, чтобы не сойти с ума, и чувствовал, как чужие руки — сухие и нетерпеливые — блуждают по его телу, срывают кружево, которое надели на него без спроса, касаются там, где он никогда не хотел, чтобы его касались снова. Внутри него всё кричало, отторгало каждое прикосновение, но тело, которое когда-то научили откликаться на стимуляцию даже через силу, слабо вздрагивало, выдавая его с головой. Он зажмурился, и в темноте под веками поплыли алые круги. Старший альфа что-то говорил — низко, хрипло, но слова не долетали до сознания, тонули в гуле крови, в шуме в ушах. Иллуги чувствовал, что мышцы напрягаются, чтобы защитить, но тут же сдаются, потому что это бесполезно, дыхание становится поверхностным, частым, а где-то внизу, вопреки его воле, появляется влажность, откликаясь на возбуждение, которое выделялось вместе с феромонами. Он не хотел этой иллюзии взаимности, которая была навязана физиологией и природной, превращая насилие в нечто иное, но остающееся по сути первым. Когда чужой член вошёл в него — резко, без подготовки, без нежности, — Иллуги почувствовал, как его сознание раскалывается на две части. Внутренние стенки растягиваются, принимая то, что они так долго учились отвергать, как каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью внизу живота, а его собственная смазка, которой было так много, делает этот акт почти безболезненным, и от этого становится ещё противнее. Альфа двигался в нём — тяжело, размеренно, не торопясь, потому что он никуда не спешил и ему нравилось чувствовать себя владельцем. Его дыхание, горячее, с запахом виски и табака, касалось шеи Иллуги, и омега, закусив губу, старался не дышать. Он начал проваливаться знакомую пелену, которая накрывала его в самые страшные моменты жизни. Сознание уплывало, тело становилось чужим, ватным, и он больше не чувствовал ни боли, ни стыда, ни отвращения — только пустоту, звенящую, бесконечную, в которой не было ни мыслей, ни чувств, ни надежды. Он был там, в этой пустоте, когда губы сами собой прошептали имя — не громко, не отчётливо, а скорее выдохнули, как последний вздох, который никто не должен услышать. — Флинс… Это было так тихо, что, казалось, он сам не услышал, но альфа, нависавший над ним, услышал. Иллуги почувствовал, как его движения на секунду замерли, а потом этот смех, короткий, сухой, ударил по ушам. — Он тебя не спасёт, — прошептал старший альфа с нескрываемым удовольствием. — Тебе в принципе никто не может, поэтому будь паинькой. Он ускорился, и его дыхание стало чаще, тяжелее, и Иллуги, который выпал из реальности, не чувствовал ничего — ни как его тело сотрясают толчки, ни как чужие пальцы впиваются в его бёдра, оставляя синяки, ни как оргазм, чужой, тошнотворный, накрывает альфу, и тот кончает прямо на живот. Тёплые, липкие капли падали на него, и он не вытирал их, потому что не мог пошевелиться, тело перестало ему подчиняться, и он просто лежал, глядя в потолок, и ждал, когда это всё закончится. Альфа отстранился, тяжело дыша, и его голос, когда он заговорил, был уже спокойным. — Прими душ. И выйди завтра на завтрак в чем-то светлом, эти цвета тебе больше всего подходят. Он вышел, и дверь закрылась, и Иллуги остался один. По его щекам снова потекли слёзы, но некому было их вытирать, обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Ожидание Флинса стало для него новой формой пытки — более изощрённой, чем любые прикосновения его супруга, потому что оно отнимало надежду, а она была единственным, что ещё держало его на плаву. Иллуги ловил себя на том, что вслушивается в звук подъезжающих машин, в шаги в коридоре, в голоса, доносящиеся снизу, и каждый раз его сердце пропускало удар, а потом падало куда-то в пропасть, когда он понимал, что это не он. Время растянулось и дни — если их можно было назвать днями — сливались в один бесконечный, серый, безликий поток, в котором не было ни начала, ни конца, только утро, день, вечер, ночь, и снова утро, и снова его ноги раздвигают, а чужое тело входит в него с бессмысленно целью имитацией секса. Иногда ему казалось, что Флинса не существует. Что он выдумал его в тот момент, когда боль стала невыносимой, а психика, защищаясь, создала иллюзию любви, заботы, нежности, чтобы он не сошёл с ума окончательно. Но потом он вспоминал его запах — хвойный, свежий, живой, — и его руки, такие осторожные, такие бережные, и его голос, когда тот шептал ему обо всем на свете. Но Флинса не было, его отец держал его слишком близко к себе. Он трахал его постоянно — в спальне, в гостиной на диване, в библиотеке, прижав к книжному шкафу, даже в машине по дороге в какой-то загородный клуб, куда его повезли, чтобы показать «обновлённую семью». Иллуги перестал считать дни, потому что они перестали иметь значение. Значение имели только промежутки между его приходами — те короткие, спасительные минуты, когда он мог свернуться калачиком, закрыть глаза и представить, что его обнимает кто-то другой, что эти руки, запах и тяжесть — не его. Мужчина, казалось, стремился наверстать всё то время, которое Иллуги отсутствовал. Он брал его с какой-то одержимостью, с жестокостью, которая с каждым разом становилась всё диковатее, и омега чувствовал, как его тело, которое успело привыкнуть к нежности, снова ломается и учится терпеть. Самое страшное было в том, что альфа перестал использовать защиту. В первые дни после возвращения он ещё надевал презервативы — может быть, из брезгливости или осторожности, — но потом перестал. Он кончал в него — каждый раз, и Иллуги лежал, чувствуя, как чужая сперма вытекает из него, и думал о том, что внутри него, возможно, уже зарождается новая жизнь, которую он не хочет и боится, потому что та станет для него приговором. — Может, стоит попробовать снова, — сказал альфа как-то вечером, когда они лежали в постели, и его рука, тяжёлая, собственническая, лежала на его животе, поглаживая, будто проверяя, не округлился ли он. — Раз с тобой все нормально и врачи не видят рисков, то не стоит забывать про брачный договор. Иллуги лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как его тело содрогается от внутренней дрожи, промолчал. Он только думал о том, что зачать ребёнка от этого человека — это не просто кошмар, это смерть Флинса в его сердце, потому что если он родит от его отца, он никогда не сможет смотреть на альфу, не чувствуя этого чудовищного, разрывающего стыда. В добавок к этому, альфа постоянно злился и бесился. Его ярость была тихой, холодной, оттого ещё более страшной. Он злился на то, что от Иллуги всё ещё несло Флинсом — не явно, не навязчиво, но этот запах, въевшийся в кожу, не выветривался, несмотря на ежедневные ванны и дорогую парфюмерию. Он втягивал носом воздух у шеи омеги, у его запястий, у внутренней стороны бёдер, и его лицо темнело, и он шипел сквозь зубы: — Как долго ещё будет от тебя вонять этим выродком? Он настолько глубоко в тебя влез, что его запах застрял в твоих кишках? Иллуги молчал. Он не мог объяснить, что запах Флинса остался не на коже — он остался в душе, в том месте, которое не вымыть никакой водой, и что каждый раз, когда супруг к нему прикасался, он вспоминал другие руки, другой голос, другую любовь, и это воспоминание было единственным, что спасало его от безумия. Но однажды, когда альфа, злой, возбуждённый после очередной безуспешной попытки вытрахать из него чужой запах, навис над ним, принюхиваясь к его животу, его лицо вдруг изменилось. Брови сдвинулись, ноздри расширились, и он замер, будто прислушиваясь к чему-то, чего не мог понять. — Твой запах, наконец-то, изменился. — в голосе звучало искренне удивление. — Стал слаще и более молочный. Иллуги, ведомый внутренними страхами, почувствовал, как его сердце обрывается и падает в ледяную, чёрную пустоту. Молоком могут пахнуть только беременные омеги... Ещё он вспомнил, как Лаума говорила ему, что запах партнёра без метки может указывать на то, что омега также беременна на ранних сроках, и что позже запахи родителей сформируют запах будущего малыша, смешиваясь в новый, уникальный аромат. Он не думал об этом — он запрещал себе думать, потому что это было слишком страшно, — но теперь, когда альфа принюхивался к его животу с таким выражением, которое нельзя было спутать ни с чем, он понял: его тело, которое он считал сломанным, которое врачи признавали некорректным, могло обмануть его. Оно смогло создать новую жизнь — не от того, от кого он хотел, а от того, от кого бежал. Или… или от Флинса? Те две недели, что они были вместе, они не предохранялись, и он не пил таблетки, потому что думал, что это не нужно, потому что был уверен в своём бесплодии. А теперь… Альфа поднял голову, и его глаза, тёмные, хищные, смотрели на Иллуги с таким выражением, что омега невольно вжался в подушки. — Ты беременнен? — спросил он, и в его было расчётливое любопытство. — И, вероятно, не от меня, так ведь?