Святой Мунго

Воздух в детской комнате был густым от запаха леденцов и старой пыли, витавшей в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь занавески с летающими единорогами. Мамин смех — тёплый, звонкий, настоящий — звучал, как колокольчик в тишине. Гарри заливался в ответ, чувствуя, как от счастья распирает грудь. Сильные руки отца подхватывали его, подбрасывали к самому потолку, и мир на миг переворачивался: пол становился небом, а люстра — солнцем. Он визжал от восторга, цепляясь за папину шею. Потом — скрип ступеней на лестнице. Незнакомый, тяжелый скрип. Холодный воздух из прихожей ворвался в уют комнаты, принеся с собой запах влажной осени и чего-то металлического, чужого. И Он вошёл. Высокий, неестественно бледный, как будто его никогда не касалось солнце. Черты лица будто стерты, размыты, а глаза… глаза были узкие, как щели, красные и бездонные. В них не было ничего человеческого. Его голос, когда он заговорил, походил на сухое шипение змеи, выползающей из-под камня. — Только не Лили, пожалуйста… Не трогай Гарри… Мама бросилась вперед, заслонив его собой. Её руки, всегда такие нежные, стали железными. — Беги, Лили! — крикнул папа, и в его руке вдруг появилась тонкая палочка из… из воздуха. А потом — Вспышка. Яркая, ослепительная, зелёная, как яд, как светящаяся плесень в полной темноте. Она выжгла сетчатку. Мамин крик — короткий, обрывистый — исчез в её глотке, будто его никогда и не было. Тело её мягко осело на ковер. Ещё одна вспышка. Папа, застывший в странной позе с вытянутой рукой, рухнул, как подкошенный. А потом жгучая, раскалённая боль во лбу. Мир взорвался звездами, смешался в кроваво-зелёный вихрь. И над всем этим — смех. Высокий, пронзительный, леденящий душу, безумный смех. Он заполнил комнату, дом, всю вселенную, стал единственным звуком мироздания… — Гарри! Гарри, проснись! Ужин, а ты тут размякаешь! Сейчас всё остынет! Реальность, грубая и бесцеремонная, ворвалась, сжала кошмар, затрещавший по швам, и вытолкнула его наружу. Кто-то тряс его за плечо крепкой, привычной рукой. Гарри Поттер дёрнулся, глаза широко распахнулись, впитывая не тёмную спальню с обоями в звёздочку, не мамино лицо, склонившееся над кроваткой, а выцветшие до блекло-голубого стены палаты, трещину в штукатурке, похожую на карту неведомой страны, и толстую металлическую решётку на единственном окне. Над ним, застыв в позе вечного нетерпения, стояла медсестра Помфри — плотная, солидная женщина в безукоризненно выглаженном, но слегка застиранном белом халате. От неё всегда пахло резким антисептиком, дешёвым мылом и сегодняшним супом — пахло порядком, стерильностью и полным отсутствием чудес. — Опять снилось? — спросила она механически, даже не глядя ему в глаза, а проверяя, не смята ли простыня. Гарри молча кивнул, сглотнув колючий ком в горле. Он сел на жесткой койке, ощутив холод линолеума под босыми ступнями. Этот холод всегда возвращал его сюда, в «Бёрдс». Шрам на лбу — та самая замысловатая молния, точь-в-точь как на схеме в учебнике физики — слабо ныл, пульсируя в такт затухающему сердцебиению. Как всегда после… после чего? Воспоминания? Или просто сна, слишком яркого, слишком реального? Он так и не решил за эти годы. — Шесть лет, — прошептал он себе под нос, спуская ноги с кровати и натягивая потрёпанные, но чистые тапочки. — Шесть лет, как они погибли в аварии. И я здесь. Это была официальная, железобетонная версия. Её вдалбливали в него социальные работники с усталыми глазами, врачи с бесстрастными лицами, полицейские протоколы, написанные сухим канцелярским языком. Джеймс и Лили Поттер погибли в автокатастрофе на пустынной загородной дороге. Их единственный сын чудом выжил, получив черепно-мозговую травму (отсюда шрам) и глубокую психологическую травму, вылившуюся в сложное психическое расстройство. Но в его голове, под этой самой «травмой», жила другая, кричащая правда. Зелёная вспышка, от которой захватывает дух. Леденящий смех. И странные, бессмысленные, но ужасно знакомые слова, которые он не мог нигде слышать, но которые знал наизусть, как своё имя: «Авада Кедавра». Коридор отделения «Бёрдс» («Птицы» — ироничное название для места, где никто не мог улететь) был бесконечно длинным, выкрашенным в унылый, больничный салатовый цвет. По нему медленно двигались, словно в замедленной съёмке, фигуры в одинаковых серых халатах. Миссис Норрис, тощая, вечно недовольная женщина с лицом, напоминавшем сплющенную кошачью морду, украдкой жевала печенье в углу, бросая на всех подозрительные, желтые взгляды. Толстый мужчина в очках, которого все звали профессором Слизнортом, восхищённо ахал, разглядывая кусок пластилина в своих пухлых руках. — Прелестно, очаровательно! Просто гений формы! — обращался он к пустоте у стены. А у самого дальнего окна, куда падали последние лучи заката, стоял Седрик. Высокий, статный, он казался ещё выше от своей прямой, чуть напряжённой осанки. Его кожа была неестественно, мраморно бледной, а тёмные волосы отливали синевой. Он смотрел в решётку, за которой садилось багровое солнце, и свет падал на его профиль, делая кожу почти прозрачным фарфором, а глаза — глубокими и печальными. Его прозвали Вампиром. Не только за бледность и аристократичную внешность, но и за манеру держаться — тихо, отстранённо, с лёгкой, неизбывной грустью. Гарри замедлил шаг. Сердце ёкнуло знакомым, странным чувством — смесью страха, интереса и чего-то ещё, чего он не мог определить. Ему было одиннадцать, когда его, истерзанного, кричащего, с перевязанной головой, привезли сюда после первого, самого жуткого срыва. Он орал о зелёном свете, о человеке без носа, о палке в руке, убивающей людей. Его накачали транквилизаторами, и он провалился в бездну небытия. А когда сознание, мутное и тяжёлое, стало понемногу проясняться, первым, кого он увидел в этой палате, был именно Седрик. Парень просто стоял и смотрел на него. И тогда случилось Нечто. На миг лицо Седрика исказилось, словно сквозь него проступил другой образ: черты стали еще тоньше, острее, неземно прекрасными, глаза загорелись золотым, как у хищника, светом. В ушах Гарри пронесся шёпот, голоса, незнакомые имена, обрывки страсти и боли: «Белла… Эдвард… Джейкоб… Ренесми…». Яркая, как вспышка, картинка промелькнула перед внутренним взором: холодный блеск кожи на солнце, изумрудный лес, погоня, борьба за любовь смертной девушки между существами нечеловеческой силы и красоты. Потом видение рассеялось, как дым, оставив только бледного, испуганного парня, который попятился от кровати Гарри. Но доктор Снейп, выслушав сбивчивый, прорывающийся сквозь седативные препараты рассказ Гарри, только тонко улыбнулся и впервые произнёс слово «шизофрения». И оно прилипло к Гарри навсегда, как клеймо. Проходя дальше по коридору, Гарри услышал доносящиеся из-за одной из дверей тихие, но отчетливые звуки: мяуканье. Он невольно улыбнулся. Это была комната пет-терапии — кабинет для снятия стресса с помощью животных. Дверь туда всегда была закрыта, но раз в неделю пациентам под строгим надзором разрешали проводить там время. И у Гарри там была своя, самая настоящая отдушина. Он приостановился, прислушиваясь. Ему почудилось знакомое, требовательное «мур-р-р». Хедвиг. Белоснежная, гордая сова… нет, кошка. Совсем не сова, а самая обычная, но необыкновенно красивая пятнистая кошка. Почему он подумал о сове? Её белая шерсть была испещрена изящными чёрными крапинками, будто её обрызгали тушью. А глаза — большие, круглые, пронзительно жёлтые — смотрели на мир (и на Гарри в частности) с царственным снисхождением. Её звали Хедвиг. Это имя пришло ему в голову само, как только он её увидел, и оно подходило ей идеально. Она была его собственной, единственной живой душой в этом месте, которая принимала его безо всяких диагнозов. Она мурлыкала у него на коленях, тылась холодным носом в ладонь, и в эти минуты мир ненадолго переставал быть больницей. Правда, строжайшее правило гласило: животных нельзя выносить за пределы кабинета. «Но ничего, — мысленно говорил себе Гарри каждый раз, уходя. — Когда я выйду отсюда (если выйду), я обязательно тебя заберу. Мы уедем вместе. Куда-нибудь далеко». Столовая гудела приглушёнными, бессвязными голосами, вздохами и навязчивым звоном ложек о алюминиевые тарелки. Гарри взял поднос с безвкусной овсянкой-размазней и тушёной капустой, огляделся. И, как всегда, нашёл их взглядом. — Гарри! Садись сюда! Это был Рон — долговязый, рыжеволосый, весь в веснушках. В его руке, как обычно, был потрёпанный плюшевый паук, которого он нежно называл «Арагогом» и с которым разговаривал, когда думал, что никто не видит. Рядом, с толстой книгой, пристроенной между солонкой и стаканом с водой, сидела Гермиона. Её густые каштановые волосы были собраны в тугой, беспокойный пучок, из которого постоянно выбивались пряди. А её глаза — карие, умные, слишком живые и пытливые для этого места — быстро пробегали по строчкам, впитывая информацию. — Ты опять проспал полдня, — сказал Рон, когда Гарри сел. — Помфри чуть ли не орала. Я слышал из коридора. — Она всегда кричит, — пожал плечами Гарри, отодвигая тарелку с кашей. — Здоровее будет. Что читаешь, Гермиона? Девушка с некоторым усилием оторвалась от текста. — «Парадигмы когнитивных дисфункций в свете нейробиологии XXI века», — произнесла она, и в её голосе зазвенели знакомые Гарри нотки увлечённости. — И знаешь, здесь просто масса методологических ошибок и упрощений! Особенно в части дифференциальной диагностики. Взять хотя бы твой случай, Гарри. Твои так называемые «галлюцинации» и «бредовые конструкты» имеют чёткую внутреннюю логику и нарративную структуру. Для классической шизофрении параноидного типа это не совсем характерно. Это больше похоже на… — На что? — спросил Гарри, заинтересованно наклонившись. Разговоры с Гермионой были единственным, что заставляло его мозг работать, а не просто существовать. — На комплекс подавленных травматических воспоминаний, которые проецируются вовне через призму культурных и мифологических архетипов, — уверенно заключила она, понизив голос. — Твой разум пытается облечь непереносимое в узнаваемую форму. В форме сказки, легенды о герое и злодее. Рон покрутил пальцем у виска, но взгляд его был мягким, полным обожания. — Опять завела свою шарманку. Лучше расскажи, видел сегодня своего вампира? Он опять у окна торчал? Гарри кивнул, размазывая кашу по тарелке. — Видел. Но сегодня ничего… особенного не было. С этими двумя он чувствовал себя почти нормальным. Они были его реальностью, его семьёй в этих стенах. Рон с его простоватой, но бездонной добротой, детскими страхами и верностью. Гермиона с её неукротимым, острым умом, который даже здесь, в четырёх стенах, пытался постичь законы мироздания, пусть и законы безумия. Они были его якорем в этом бурном, искажённом море. Но в этот момент на их стол легла длинная, худая тень. Гарри почувствовал холодок вдоль спины, ещё не подняв головы. Доктор Северус Снейп стоял над ними, застыв в своей привычной позе: руки, спрятанные в карманах чёрного врачебного халата, который на нём выглядел как мантия инквизитора. Его лицо, бледное и жёсткое, обрамляли прямые, сальные чёрные волосы. В глазах светилось привычное отвращение — к месту, к пациентам, и особенно к Гарри. — Поттер, — прошипел он, и его голос был тихим, но резал слух, как ржавая пила. — Опять ведёшь оживлённую дискуссию. С кафедрой. С табуреткой. Или, позвольте угадать, сегодня твоими собеседниками выступают Уизли и Грейнджер? Твои воображаемые товарищи по несчастью? Гарри медленно поднял глаза и встретился с ним взглядом. Он научился не отводить глаз. — Они не воображаемые. — О, конечно, — голос Снейпа стал слаще патоки, но яд от этого не исчез. — Рональд и Гермиона. Такие же красочные психотичные проекции, как и ты сам. Яблоко от яблони недалеко падает, Поттер. Твой отец тоже был большим мастером по выдумыванию того, чего нет, по созданию себе удобной реальности. Пока эта реальность не схлопнулась, приведя его к вполне осязаемому и плачевному концу. Что-то острое и знакомое кольнуло Гарри под рёбра. Снейп всегда, всегда говорил о его отце с каким-то личным, выстраданным презрением, с ненавистью, которая пережила саму смерть объекта. — Если вы мой лечащий врач, доктор Снейп, — тихо, но очень чётко, по слогам произнёс Гарри, — может, вам стоит… лечить? А не просто констатировать, что я вижу «тех, кого нет». Может, стоит спросить, почему я их вижу? Ведь я их вижу не просто так. Глаза Снейпа сузились до щелочек. На его бледной, как полотно, щеке выступило резкое пятно гнева. — Таблетки, Поттер, — проскрежетал он. — Регулярный приём нейролептиков — вот твоё лечение. А твоё патологическое высокомерие, твоё упрямое нежелание признать собственную болезнь — главное препятствие на пути к хоть какому-то подобию ремиссии. Точь-в-точь как у твоего отца. Он резко, почти по-театральному развернулся и удалился, чёрный халат развевался за ним, словно крылья гигантской, зловещей птицы. — Ненавистный тип, — проворчал Рон в пустоту, куда только что скрылся Снейп. — Он скрывает что-то, — задумчиво сказала Гермиона, следя за удаляющейся фигурой. — Его неприязнь к тебе, Гарри, выходит за рамки профессионального скепсиса. Она слишком иррациональна, слишком эмоционально заряжена для врача. Это личное. После ужина, в предвечерней тишине, Гарри побрёл по коридору обратно, в сторону палаты. Мысли путались, наслаивались одна на другую: зелёная вспышка, ледяной смех, лицо отца, которого он почти не помнил… Кто был Джеймс Поттер на самом деле? Почему Снейп, который должен был его спасать, ненавидел даже память о нём? Из-за резкого поворота, ведущего в заброшенный туалет, внезапно выпорхнула, словно призрак, седая фигура. Старик в длинном, грязноватом халате, похожем на хламиду древнего философа. Его невероятно длинная серебряная борода была запутана, в неё вцепилась какая-то засохшая крошка. Но глаза… Глаза, голубые, как летнее небо, сияли безумием, но в этом безумии была пронзительная, пугающая ясность. Он схватил Гарри за руку. Пальцы его были сухими и удивительно сильными. — Гарри! — прошептал он, и его шёпот был полон тревоги. — Они снова усыпляют тебя, мальчик мой! Ты не должен позволять! Ты должен вспомнить! Проснуться по-настоящему! Вспомнить, кто ты! Гарри попытался вырваться, но старик держал цепко. — Он возвращается… Тёмные знамения вновь сгущаются… Фениксы плачут, Гарри… Помни о фениксах… — Отстань от него, Дамблдор! — прогремел грубый, но добродушный голос. Огромная фигура санитара Хагрида, едва умещавшаяся в коридоре в своей натянутой до предела униформе, заполнила собой всё пространство. Он аккуратно, но неумолимо обхватил старика своими мохнатыми, медвежьими руками. — Прости, Гарри, — смущённо пробурчал Хагрид, краснея. — Он опять сбежал из изолятора. Вечно рассказывает, что он директор какой-то школы для особо одарённых. Старый псих и, между нами говоря, с педофильскими наклонностями… вечно к мальчикам пристаёт со своими сказками про волшебство. Пойдём-ка, Альбус, в твою каморку. Пора ужинать. Старик — Дамблдор — почти не сопротивлялся, позволив увести себя. Но он обернулся, и его голубые глаза, полные какой-то древней скорби и надежды, впились в Гарри. — Правда внутри тебя, Гарри… Она прорвётся… В форме, которую не ожидаешь… — его голос затих, поглощённый размерами Хагрида и гулом вентиляции. Гарри обхватил себя руками, чувствуя, как мелкая дрожь пробежала по телу. Почему слова этого безумного старика отозвались в нём таким глухим, тревожным эхом? «Правда внутри…» А что, если его видения и есть правда? Страшная, неудобная, та, которую все хотят усыпить таблетками. Перед отбоем — обязательный ритуал: раздача лекарств. Та же медсестра Помфри, теперь с каменным, ничего не выражающим лицом, обходила палаты с металлической тележкой. Она протянула Гарри маленький бумажный стаканчик. В нём лежали две зелёные и одна красная таблетка, похожие на ядовитые леденцы. — Не забудь, Гарри. Все до одной. И не прячь за щеку, я проверю. Он кивнул, сделал большой глоток мутной воды из своего пластикового стакана и поднёс ко рту ладонь, как бы проглатывая. Горьковато-сладкий, химический привкус растаял на языке. Он видел, что эти таблетки делали с другими. Люди превращались в тихих, покорных овощей: их взгляды становились пустыми, движения — вялыми, а ночи — глубокими, без снов и без воспоминаний. Это был покой могилы. Гарри вернулся в свою палату. Дождался, когда шаги Помфри затихли в конце коридора. Подошёл к раковине, наклонился и аккуратно выплюнул три мокрые, уже наполовину растворившиеся пилюли. Они, жалкие и липкие, устремились в слив, оставив на белой эмали зелёные и красные разводы, похожие на следы крови и яда. Нет. Он не станет овощем. Не сегодня. Не завтра. Потому что где-то там, за толстой дверью восприятия, за решётками на окнах и в собственной голове, за ложью официальных протоколов, всё ещё звучал высокий, безумный смех. И горел зелёный свет. И ему, Гарри Поттеру, нужно было узнать, что это было. Узнать наяву. И, может быть, когда-нибудь выйти отсюда, забрать Хедвиг и найти место, где зелёные вспышки останутся только в кошмарах, которые больше никогда не повторятся.