Святой Мунго

Утро в отделении «Бёрдс» было тихим, убаюканным ритмичным гулом вентиляции и далёкими шагами дежурных. Тишина эта была зыбкой, хрупкой — той, что предшествует буре. И буря ворвалась, буквально сломав дверь в спокойное течение больничного дня. Новенького привезли до завтрака, и тишина разбилась вдребезги, словно хрустальный бокал, упавший на кафельный пол. Его звали Драко Малфой. Он вошёл не как пациент — согбенный, растерянный или испуганный — а как молодой лорд, инспектирующий свои владения. Худой, почти до прозрачности бледный, с волосами цвета льняного полотна, зализанными назад с безупречной, вызывающей гладкостью. Его лицо было острым, с высокими скулами и тонкими, вечно поджатыми губами, выражавшими непреходящее отвращение. Больничный халат на нём сидел странно — он был явно новым, но застёгнут небрежно, на одну пуговицу, как намёк на то, что правила этого места для него не писаны. — Это что за жалкое сборище? — его голос, высокий и пронзительный, без усилия разрезал утреннюю дремоту коридора. Он медленно обводил взглядом пациентов, собравшихся на раздачу лекарств. — Похоже, мой отец был прав, называя это место складом для брака. Он обо всём узнает. Он вас всех засудит, а эту конуру сравняет с землёй. Мы — Малфои. Мы не из тех, кто терпит… соседство. А вы все — просто отбросы. Его диагноз, как позже, закатывая глаза, пробормотала медсестра Помфри, вручая Гарри стаканчик с таблетками, звучал как «нарциссическое расстройство личности в сочетании с параноидальным психозом и манией величия». «Отец, — шепнула она, оглядываясь, — Люциус Малфой. Крупная шишка в попечительском совете и в комиссии по здравоохранению. Устроил сюда своего отпрыска, чтобы «не выносить сор из избы» и «провести курс коррекции поведения». Коррекции, ха! Теперь нам всем, от санитаров до главврача, несдобровать». Драко поселили в палату напротив Гарри. И очень скоро тот начал сожалеть о таком соседстве. Малфой не умолкал. Его монологи, обращённые то к воображаемому собеседнику по имени Крэбб (или Гойл?), то просто в пространство, крутились вокруг трёх тем: могущество его отца, их несметное состояние и «чистота крови» — странная, навязчивая идея о каком-то врождённом превосходстве. Он дразнил Неввила Логботтома, неуклюжего, робкого парня, обзывая его «тупицей Логботтом» и «позором для рода». Но главной мишенью стал Гарри. — А, Поттер! — сказал он уже в первый день, перегородив Гарри дорогу в столовую. Он смерил его взглядом с ног до головы, будто оценивая дешёвый товар. — Слыхал про тебя. Сиротка-шизофреник. Со шрамом-молнией, как у клоуна в дешёвом цирке. Мой отец говорил, твои родители были ничтожествами. Выскочки без рода и племени. Пьяная авария — что ещё можно ожидать от таких? Что-то горячее и острое, как осколок стекла, впилось Гарри в грудь и полезло в горло. Он инстинктивно сжал кулаки, ногти впились в ладони. Но из глубины сознания всплыло железное правило, выученное за годы: «Физическая агрессия — прямой путь в холодную изоляционную камеру на две недели. Минимум». Он с силой выдохнул, заставив расслабиться плечи, резко развернулся на каблуке и ушёл, оставив Малфоя хихикать ему вслед — звук сухой, как треск ломающихся костей. Убежище он нашёл в так называемой комнате отдыха — самом унылом помещении отделения, с потёртым до дыр линолеумом цвета горохового супа, древним телевизором, заключённым в клетку из прочного пластика, и парой пластиковых кресел, потрескавшихся от времени. Там, в самом дальнем углу, у окна с той же неизменной решёткой, сидели Рон и Гермиона. А рядом с ними, сгорбившись и глядя в свои ладони, — Неввил Логботтом. Высокий, нескладный, с круглым, по-детски мягким лицом, которое сейчас было искажено горем. На его щеках блестели невысохшие следы слёз. — Привет, Гарри, — прошептал он, не поднимая головы. — Опять этот… Малфой? — Он как репейник, — буркнул Гарри, плюхаясь в свободное кресло. — Прицепился и не отстаёт. Рон что-то яростно бормотал, сжимая своего плюшевого Арагога так, что тому, казалось, вот-вот вылезут глаза. «Белолицый, ядовитый слизень… Отец у него, небось, такой же…» — Он глубоко несчастный человек, — сказала Гермиона, но в её обычно уверенном голосе звучала трещина. Она отложила книгу. — Его система ценностей и самооценка полностью зависят от фигуры отца и мифа о собственном превосходстве. Крайняя форма нарциссической защиты. Он не видит людей, он видит ранги и статусы. — Защита, которая вот-вот познакомится с моим тапком поближе, — проворчал Рон, швырнув паука на колени. Неввил поднял на Гарри мокрые от слёз глаза. — Он… он сказал мне, что моя бабушка намеренно сдала меня сюда. Чтобы избавиться от обузы. Что мои родители… они не в вегетативном состоянии после аварии. Они просто очнулись, но… но не хотят меня видеть. Считают меня ошибкой. Гарри почувствовал, как по его жилам разливается знакомая, жгучая волна ярости — но на этот раз не за себя. Он посмотрел на Неввила. Долговязый, неуклюжий, вечно всё роняющий парень был единственным, кроме него, кто видел Рона и Гермиону. Не как пустоту, не как «симптом», а как живых, реальных людей. С ним можно было поговорить о них, обсудить что-то. Иногда в самые тёмные моменты Гарри ловил себя на ужасной мысли: а что, если Неввил тоже болен? Что если его собственный бред, его «шизофрения», каким-то образом заразила и этого безобидного парня, заставив видеть тех же призраков? Но тогда он смотрел в глаза Неввила — глубокие, карие, полные не безумия, а щемящей, одинокой тоски и такой искренней потребности в дружбе, что все сомнения рассеивались. Неввил был здесь самым реальным человеком. — Не верь ни единому его слову, Неввил, — сказал Гарри, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Он врёт. Как и все они тут. Он пытается сделать тебе больно, потому что сам внутри пустой и напуганный. Он не успел сказать ничего больше, потому что дверь в комнату отдыха открылась, и на пороге появилась заведующая отделением, миссис Минерва Макгонагалл. Сухая, подтянутая, как струна, женщина с седыми волосами, собранными в безупречно тугой пучок, и в очках в строгой роговой оправе. Её лицо, обычно непроницаемое, как гранитная скала, в этот момент выражало нечто среднее между озадаченностью и лёгкой досадой. — Поттер. К тебе посетители, — объявила она, поправляя очки. — В комнате для гостей. Твои дядя и тётя. Всё внутри Гарри резко и неприятно сжалось, будто его обдали ледяной водой. Дурсли. Визит, предсказуемый, как смена сезонов, раз в полгода. Ритуал, который он ненавидел. Комната для посещений пыталась казаться уютной: жёлтые занавески на окнах, пластиковый цветок в горшке на столе, даже небольшая картина с пейзажем. Но её выдавал запах — едкая смесь хлорки, старой пыли и отчаяния. Вернон Дурсль, грузный, с лицом, налитым кровью от неудобного стула и сдерживаемого раздражения, сидел, едва умещаясь на своём месте. Его усы, символ респектабельности, нервно подрагивали. Петунья, худая, с птичьей шеей и вечно бегающим взглядом, при его появлении вскочила и сделала шаг навстречу, но замерла, словно боясь переступить невидимую черту. — Гарри, сынок! — прогремел Вернон, пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки. Получалось скорее гримасой. — Выглядишь… ну, держишься. Молодец. — Мы так по тебе скучали, — вставила Петунья, её руки судорожно сжимали сумочку. Она указала на коробку дорогого овсяного печенья на столе. — Привезли тебе гостинцев. Ты всегда его… в детстве любил. Гарри молча сел напротив них, опустив взгляд на стол. Он не любил это печенье. Никогда не любил. — Мы постоянно на связи с доктором Снейпом, — продолжил Вернон, понизив голос до конфиденциального шёпота, который, однако, был слышен по всей комнате. — Он… э-э-э… выразил некоторую озабоченность. Насчёт твоего… отношения к лечению. Говорит, ты не всегда принимаешь препараты. Это же самое главное, парень! Без этого никак! Доктор Снейп — он специалист с именем. Он знает, что делает. Он хочет тебе помочь выбраться отсюда. — Он меня презирает, — тихо, но отчётливо, сквозь стиснутые зубы сказал Гарри. — Он ненавидит память о моём отце. Он не лечит меня, он… наблюдает. Как экспонат. Петунья ахнула, будто её укололи булавкой. — Гарри, что за чудовищные слова! — её голос дрожал. — Он врач! Он посвятил жизнь спасению таких, как ты! Он пытается уберечь тебя от этих… этих голосов, от этих кошмаров. Ты же не хочешь провести всю жизнь в четырёх стенах, с этими… — она бросила быстрый, полный ужаса взгляд в сторону коридора, — несчастными душами? Ты должен бороться! — А может, я и есть одна из таких душ? — выпалил Гарри, поднимая на неё горящий взгляд. — Может, я именно там, где и должен быть? — НЕ ГОВОРИ ТАК! — Вернон ударил кулаком по столу, и пластиковый цветок подпрыгнул. Он тут же опомнился, покраснел ещё больше и, понизив тон, заговорил с натужной мягкостью: — Слушай, мальчик. Ты наш кровь. Наша семья. Мы несём за тебя ответственность. Мы хотим, чтобы ты выздоровел. Вернулся к нормальной жизни, пошёл в нормальную школу, завёл нормальных друзей… Но для этого нужно выполнять предписания! Принимать лекарства! А не… не цепляться за свои фантазии, не разговаривать с пустотой! Это не помощь, Гарри, это упрямство! Гарри смотрел на них. Он видел не злобу, не жестокость. Он видел страх. Глубокий, панический, животный страх. Страх перед ним, перед его «безумием», перед этим жутким, неудобным наследием его матери — странной, тихой Лили, которая всегда смотрела куда-то вдаль и о которой в семье говорили шёпотом. Они не хотели его вылечить, чтобы он стал счастливым. Они хотели его «нормализовать», чтобы он перестал быть угрозой их хрупкому, выстроенному с таким трудом миру «порядочных людей». Их забота была тяжёлой, удушающей рукой, которая пыталась вдавить его в знакомую, безопасную для них форму. А он не вдавливался. — Я всё понял, — глухо сказал он, отодвигая стул. Его голос звучал плоским, выжженным. — Спасибо, что приехали. — Гарри, подожди… — начала Петунья, и в её глазах блеснули настоящие слёзы — слёзы беспомощности и непонятой любви. Но он уже выходил из комнаты, не оглядываясь, оставляя за собой гулкое эхо их призывов и тяжёлое молчание, полное взаимного непонимания. Комната отдыха встретила его пустотой. Рона и Гермионы не было. Даже Неввил, видимо, ушёл в свою палату. Гарри медленно опустился в своё кресло у окна. Полуденное солнце, жёсткое и безжалостное, пробивалось сквозь решётку, ложась на его колени полосами света и тени. Пылинки кружились в этих солнечных столбах, как микроскопические акробаты. Он чувствовал не просто усталость. Он чувствовал опустошение. Полное, как выпотрошенная тыква. От ядовитых стрел Малфоя, от удушающей, слепой «заботы» Дурслей, от пронизывающего взгляда Снейпа, от этих бесконечных, давящих стен, которые смыкались всё теснее. Он откинул голову на спинку холодного пластикового кресла и закрыл глаза, надеясь, что тьма под веками принесёт хоть минутное забвение. Но вместо забвения пришло Нечто Иное. Мир не поплыл — он взорвался. Его не просто вырвало из кресла — его швырнуло в самую гущу водоворота ярких, оглушительных, невероятно детальных видений. Это не были сны. Это были воспоминания. Но не его. Или… его? Они обрушились с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он одиннадцатилетний мальчик, живущий в тесном чулане под лестницей в доме на Тисовой улице. Его унижают, заставляют работать, но в глубине души он знает, что отличается. Потом начинают приходить письма — сотни писем на пергаменте, адресованных ему, Гарри Поттеру. Вернон в ужасе, они сбегают на скалу в море. И в ночь его одиннадцатилетия появляется ОН — гигант, бородатый, в пальто из медвежьей шкуры. Хагрид. Он ломает дверь, вручает ему испечённый от счастья торт и говорит слова, от которых мир переворачивается: «Ты волшебник, Гарри». Картины сменяли друг друга с бешеной скоростью, каждая — законченный, живой мир: Косой переулок — волшебная улица, скрытая от глаз обычных людей. Он идёт по ней, разинув рот, мимо сов, котлов, мантий и шляп. Олливандер, продавец волшебных палочек, смотрит на него пронзительными глазами. «Помимо воли, Гарри, палочка выбирает волшебника». И палочка из остролиста с пером феникса выбирает его, озаряя лавку тёплым золотым светом. Платформа 9¾. Он бежит сквозь барьер и видит алый паровоз, дымящий у перрона. Он встречает семью Рона Уизли — живого, веснушчатого. Рон становится его первым другом. Лодка, скользящая по чёрной воде к огромному, освещённому замку на скале. Хогвартс. Величественный зал с парящими свечами и звёздным небом вместо потолка. Взволнованный шёпот первокурсников. Распределяющая Шляпа, надеваемая на голову, её голос в сознании: «Сложно… очень сложно… Храбрость в избытке… ум приличный… и жажда доказать себя… Так где же? Пожалуй… лучше всего… ГРИФФИНДОР!» Золотисто-красные галстуки, громовые аплодисменты за столом Гриффиндора. Он видит живую, настоящую Гермиону Грейнджер — девочку с каштановыми волосами и острым умом, которая сначала кажется занудой, а потом становится самым верным другом. И он видит врага — бледного мальчика с белыми волосами, Драко Малфоя, который презрительно фыркает: «Гриффиндооррр…» Уроки: зельеварения у профессора Снейпа, который с первого взгляда ненавидит его, Гарри; трансфигурации у строгой, но справедливой профессор Макгонагалл; защиту от тёмных искусств у заикающегося, нервного профессора Квиррелла. Полет на метле — ощущение невероятной свободы, ветер в лицо. Квиддич — адреналин, скорость, поиск снитча. Тролль в женском туалете. Он и Рон летят спасать Гермиону. Неуклюжее заклинание «Вингардиум Левиоса», летящая дубинка. Чудовищное обоняние тролля, удар дубинкой. Паника и неожиданная победа. Трое друзей, скреплённых тайной. Подозрения, что Снейп хочет украсть что-то — Философский камень — что охраняет трёхголовый пёс Пушок. Они пробираются через люк под ним. Дьявольские силки — смертоносное растение, пытающееся их задушить. Ключи-птицы, за которыми надо летать. Волшебные шахматы, где фигуры бьются по-настоящему. Рон, жертвующий собой: «Тебе нужно продолжать! Я конь, и это единственный ход!» Гарри с ужасом видит, как чёрная королева бьёт его коня, и Рон падает без движения. И наконец — последняя комната. Не сокровища, не камень. Зеркало Еиналеж. Он подходит к нему и видит… себя. Но не одного. Рядом с ним стоят двое людей — мужчина с такими же, как у него, растрёпанными чёрными волосами и очками, и женщина с огненно-рыжими волосами и добрыми зелёными глазами. Они улыбаются ему, кладут руки ему на плечи. Это самое сокровенное желание его сердца — его семья. Живая. А потом приходит профессор Квиррелл. Но его заикание пропадает. Голос становится твёрдым, холодным. «Зеркало… покажи мне камень…» Он срывает свой гигантский тюрбан. И Гарри видит… на затылке Квиррелла другое лицо. Бледное, как молоко, с щелевидными красными глазами и змеиными ноздрями. Лицо Того-Кого-Нельзя-Называть. Волан-де-Морта. Лицо шипит, требуя камень. Гарри чувствует жгучую боль в шраме. «Убей его!» — приказывает голос Квирреллу. Прикосновение Квиррелла жжёт, как раскалённое железо. Гарри хватается за его лицо, и под его пальцами плоть обугливается, дымится, Квиррелл кричит от боли. А потом… зелётый свет заполняет всё. Не как вспышка из детства, а как что-то иное, исходящее от самого Гарри, от его желания жить, от любви, оставленной матерью… — ДЕРЖИТЕ ЕГО КРЕПЧЕ! НЕ ДАЙТЕ ЕМУ БИТЬСЯ! Резкая, жгучая боль вшее. Холодная, жидкая сталь вливается в вену. Бушующий водоворот образов и чувств был грубо, насильственно оборван. Реальность врезалась в сознание свинцовым кулаком. Гарри дёрнулся всем телом, как на электрическом стуле. Его глаза распахнулись, но мир был размытым, плывущим, раскачивающимся из стороны в сторону. Во рту стоял горький, металлический привкус, и слюна текла непроизвольно. Он попытался обернуться, давясь и хрипя. Позади, тяжело дыша и вытирая пот со лба, стоял санитар Аргус Филч — тощий, вечно недовольный человек с кошачьими усами. В его руке блестел пустой шприц. Рядом, бледная как полотно, стояла медсестра Помфри. Её обычно суровое лицо было искажено смесью страха и решимости. — Успокойся, Поттер! Всё кончено! — рявкнул Филч, хрипло. — Безобразие! На моих глазах! Конвульсии, крики на непонятном языке… чуть телевизор не опрокинул! Гарри попытался что-то сказать, спросить, что происходит. Но его язык был ватным, непослушным комком. Комната отдыха, решётка, лица — всё это начало темнеть по краям, сужаясь в тоннель. Сознание тонуло в чёрной, густой, сладковатой патоке. Из этого тоннеля доносились голоса: торопливые шаги, и тот самый, шипящий, неумолимый голос: — Что случилось? А, Поттер. Передоз галлюциногенов. Самоиндуцированный психотический эпизод. Видимо, где-то раздобыл или накопил препараты. Быстро в изолятор. Процедурный кабинет. На промывание и усиленную седацию. Передоз? Каких галлюциногенов? Я ничего не принимал… кроме… таблеток, которые я выплюнул… Мысль, отчаянная и ясная, мелькнула и погасла, не успев оформиться. Чёрная, бархатная пелена накрыла его с головой, поглощая свет, звук, боль. Последнее, что он успел увидеть перед тем, как провалиться в небытие, было не лицо Филча. Это было лицо Драко Малфоя. Тот стоял в дверях комнаты отдыха, бледный, с широко раскрытыми глазами, в которых не было уже и тени привычного презрения. Было нечто иное: шок, узнавание, почти… страх. Как будто он видел не бьющегося в конвульсиях пациента, а что-то совершенно иное, что-то из своих собственных кошмаров или легенд. А потом — только тьма и тишина.