Святой Мунго

Неделя, последовавшая за инцидентом в палате Дамблдора, не пролетела для Гарри. Она проползла. Медленно, вязко, как густой, чёрный сироп, заливающий собой все мысли, чувства, желания. Он существовал в состоянии глубокого, почти кататонического оцепенения. Мир потерял краски, звуки — остроту, вкусы — любое определение. Еда была просто тёплой массой во рту, которую нужно было механически прожевать и проглотить. Свет из окна с решёткой не был ни солнечным, ни дневным — это был просто серый фон. Он стал тихим, покорным и пустым. Даже ядовитые тирады Драко Малфоя, который теперь разгуливал по коридорам с ещё большим презрением, словно почуяв всеобщую слабость, не могли пробить эту броню отрешения. Оскорбления отскакивали, не задевая. «Сиротка-шизофреник», «Поттер-грязнокровка» — слова теряли смысл, превращаясь в белый шум, такой же фоновый, как гул вентиляции или скрип колёс тележки с лекарствами. Гарри просто проходил мимо, его взгляд устремлённый куда-то вглубь себя, в ту пустоту, где когда-то бушевали страх, ярость и смутная надежда. Рон и Гермиона пытались до него достучаться. Отчаянно. — Гарри, пожалуйста, — умоляла Гермиона, её обычно уверенный голос дрожал от беспомощности. Она ловила его после процедур, в углу комнаты отдыха. — Поговори с нами. Что он с тобой сделал? Мы видели, как Хагрид тебя выносил. Мы слышали твой крик. — В её умных глазах стояли непролитые слёзы. — Ты не должен это держать в себе. Это только хуже. — Ничего, — монотонно, без интонации, отвечал Гарри, глядя не на неё, а куда-то в пространство за её плечом. — Ничего не случилось. И больше не надо. Никогда. Это «никогда» звучало так окончательно и мертво, что у Гермионы перехватило дыхание. Рон пытался по-своему, как умел. Он дурачился, разыгрывал немые сценки со своим потрёпанным Арагогом, рассказывал нелепые истории о том, как паук «побежал на свидание с тараканихой из пищеблока» или «устроил засаду на носок Филча». Он пытался вызвать хотя бы тень улыбки, вспышку прежнего раздражения или удивления. Но Гарри лишь слегка шевелил губами, уголки его рта тянулись вверх в какую-то жалкую, безжизненную пародию на улыбку. И эта маска была в тысячу раз страшнее любого крика, любой истерики. В ней читалась полная капитуляция. Доктор Снейп, наблюдая это внезапное и радикальное «успокоение», лишь удовлетворённо похмыкивал, делая очередные пометки в толстой папке. — Наконец-то фармакотерапия демонстрирует выраженный клинический эффект, — произнёс он как-то раз в присутствии Локонса, явно на него шикая. — Резкое снижение аффективной лабильности, подавление продуктивной симптоматики, уменьшение бредовой активности. Пациент начинает интегрироваться в реальность учреждения. Он выписал новый препарат — длинное, химическое название, которое Гарри даже не стал читать. «Для стабилизации фонового настроения и купирования остаточной тревожности». Гарри принимал таблетки при Помфри, делал вид, что глотает, а потом с той же мёртвой, автоматической осторожностью избавлялся от них в унитазе. Даже этот акт неповиновения был теперь лишён страсти. Это была просто рутина, необходимая для сохранения хоть какого-то подобия внутреннего пространства, пусть и пустого. Единственным островком, где туман немного рассеивался, стали чаепития у Хагрида. Огромный санитар, терзаемый чувством вины и, как казалось Гарри, настоящей, простой человеческой симпатией, стал звать его к себе почти каждый вечер, после ужина. Его каморка рядом с котельной была тесной, захламлённой и невероятно живой. Она пахла крепким дешёвым табаком, мокрой псиной (от старого коврика у двери), землёй из цветочных горшков и чем-то ещё — тёплым, домашним, не связанным с больничной стерильностью. Хагрид, как выяснилось, был страстным, хотя и своеобразным, любителем живности. Он не просто показывал фотографии — он хранил целый архив. Пожелтевшие снимки огромного, лохматого мастифа по кличке Пушок («Душка-пёс, просто люди его размеров пугались!»). Нечеткие кадры крыс, которых он подкармливал за больничными гаражами, давая им имена вроде «Скроффи» или «Когтеврик». А в самом углу, под потолком, в паутине, обосновался настоящий, живой паук размером с ладонь. Хагрид называл его Арагогом (Гарри так и не осмелился спросить кто у кого украл идею Рон у Хагрида или Хагрид у Рона) и искренне огорчался, что Гарри немного съёживается при виде него. — Он же безобидный! Умный, между прочим! Членистоногий гений! — уверял он, подливая в жестяные кружки крепчайший, сладкий до приторности чай. — Все они, понимаешь, хорошие ребята. Просто мир их не понимает. Боится того, что другое, не такое. А зря. В каждом существе есть своя красота. Своя правда. Они говорили и о растениях. Хагрид, оказывается, знал каждый сорняк, пробивавшийся сквозь асфальт на больничном дворе. Мог рассказывать часами о подорожнике, мать-и-мачехе, лебеде — не как о мусоре, а как о выносливых, сильных созданиях, достойных уважения. В его устах даже крапива становилась героиней — «строгая, себя в обиду не даст, но отваром полезным поделится». Говорили они и о других обитателях «Бёрдс», но осторожно, без злобы или осуждения, скорее с грустным пониманием. — Этот Малфой… — вздыхал Хагрид, разламывая сухарь для невидимых крыс за окном. — Отец у него, Люциус… холодная, важная шишка. Думает, что связи и деньги — всё решают. А мальчишка-то… мальчишка несчастный. Его сюда привезли не чтобы вылечить, а чтобы спрятать. С глаз долой. Не вписывается он в их идеальную, «чистокровную», английскую картинку с его истериками да страхами. Отброс, вот что он для них. И он это чувствует. Оттого и злится так, на весь мир. В этих беседах не было ни тени психоанализа, попыток «проработать травму» или выведать симптомы. Была простая, грубоватая, невероятно искренняя человечность. Хагрид не видел в Гарри диагноз. Он видел просто мальчика, которому было больно и страшно. И Гарри цеплялся за эти вечера, как за спасательный круг в ледяном океане своего оцепенения. Здесь, в этой душной, пропахшей табаком конуре, он на время переставал быть «пациентом Поттером, шизофреником с кодом F20.0», и становился просто Гарри. И это было бесценно. Но искусственный, хрупкий покой в отделении «Бёрдс» не мог длиться вечно. Его нарушило появление новой, кричаще-яркой детали в унылом больничном пейзаже — молодого аспиранта-психиатра по имени Златопуст Локонс. Он появился словно со страниц глянцевого журнала о здоровом образе жизни. Его белый халат всегда был безупречно выглажен, волосы — уложены в идеальную, чуть игривую волну, улыбка — ослепительно-белая и настолько постоянная, что казалась приклеенной. Локонс щеголял «новаторскими», как он сам их называл, методами. Он пытался водить пациентов в странные, напоминавшие детский утренник сеансы групповой терапии с мячиками и кричалками. Предлагал гипноз для «раскрытия внутреннего потенциала». Его арт-терапия сводилась к раздаче фломастеров и заявлению: «Рисуйте своё счастье! И оно материализуется!» Самым опасным было его пренебрежение к прописанным лекарствам. Локонс тайком, а иногда и открыто, заменял их «натуральными» БАДами и травяными сборами, громко рассуждая о «токсичности фармакологии» и «целостном, духовном исцелении». Доктор Снейп, естественно, питал к нему лютую, первобытную ненависть. Их столкновения стали ежедневным, почти ритуальным развлечением для персонала и некоторых пациентов. — Локонс! — шипел Снейп, загоняя улыбающегося аспиранта в угол около сестринского поста. — Вы снова подменили кветиапин миссис Норрис вашим идиотским зверобоем! Вы хотите, чтобы она снова начала загонять всех в угол, утверждая, что мы все — переодетые рептилоиды, внедрившиеся в больницу?! — Доктор Снейп, вы — раб устаревших, редукционистских парадигм! — парировал Локонс, не теряя ослепительной улыбки и поправляя галстук с булавкой в виде солнца. — Я верю в силу разума! Миссис Норрис просто нуждается в гармонии и витамине D! Её паранойя — это крик её души о любви! — То, в чём будет нуждаться её душа после вашего лечения, — это экзорцист! Уберите своё шарлатанское зелье от моих пациентов, пока я не написал рапорт о вашей профессиональной некомпетентности! Этот постоянный фон — металлический вой Малфоя, требовавшего новый халат или жаловавшегося на «отвратительную еду для плебеев», и ядовитые, шипящие дуэли Снейпа с Локонсом — действовал на Гарри даже сквозь его апатию. Казалось, сама атмосфера в «Бёрдс» наэлектризовалась, стала более токсичной, нервной, непредсказуемой. Воздух был густ от скрытой вражды и напряжения. И вот, в один из таких дней, Гарри сидел в столовой за обедом. Перед ним на тарелке лежала порция серой тушёнки с какими-то неопознаваемыми овощами, напоминавшая болотную жижу. Он механически подносил ко рту ложку, почти не ощущая вкуса. Рон, сидевший напротив (вернее, там, где Гарри представлял себе Рона), что-то возмущённо бормотал о том, что у него «снова украли Арагога» и что он «знает, что это проделки этого бледного гада Малфоя». Гермиона, как обычно, пыталась его урезонить, цитируя что-то из больничного устава о личной собственности пациентов. И вдруг… Мир не поплыл. Он рухнул. Стены столовой растворились, звуки голосов превратились в отдалённое эхо. Гарри не видел этого — он БЫЛ этим. Он полностью, без остатка, погрузился в поток, который был ярче, громче и реальнее любой реальности. Он двенадцатилетний Гарри Поттер, запертый в своей комнате на Тисовой улице с решёткой на окне. Лето тянется бесконечно, унизительно. Внезапно в его спальне появляется странное существо с огромными ушами и глазами-блюдцами — домашний эльф Добби. Он ломает торт, предназначенный для важных гостей Дурслей, и истерично кричит об страшной опасности, которая ждёт Гарри в Хогвартсе. Потом — побег. На летающем Ford Anglia, ярко-синем, вместе с Роном Уизли. Ночь, звёзды, ощущение абсолютной свободы и безумия. Удар о ветви Гремучей Ивы на территории школы. Позор, выговор, но и странное торжество — он снова там, в своём настоящем мире. Картины сменяли одна другую с кинематографической четкостью и эмоциональной силой, от которой перехватывало дыхание: Хогвартс. Но что-то не так. Таинственные, леденящие душу шёпоты, которые слышит только он. Они ползут по каменным стенам, исходят из труб: «…рвать… кромсать… убивать…» На стене второго этажа появляются гигантские, намазанные чем-то тёмным и липким слова: «ТАЙНАЯ КОМНАТА ОТКРЫТА. ВРАГ НАСЛЕДНИКА, ОСТЕРЕГАЙСЯ». Паника среди студентов. Нападения. Окаменевшая миссис Норрис — не тощая сумасшедшая, а кошка Аргуса Филча, застывшая с выгнутой спиной и оскаленными клыками. Потом — другие. Каждого находят застывшим в ужасе, живым, но недвижимым статуями. Он находит странный дневник. Кожаная обложка, пожелтевшие страницы. На нём имя — Том Реддл. Пятьдесят лет назад. Дневник отвечает. В нём оживает память. Призрак-мальчик, удивительно красивый, умный, харизматичный. Почти… дружелюбный. Он показывает Гарри прошлое: обвинения в адрес Хагрида, первого открытие Тайной Комнаты. Но что-то не сходится. Джинни Уизли, младшая сестра Рона, становится бледной, замкнутой, теряет память. Она что-то скрывает. Гарри слышит голос снова. Но теперь он понимает слова. Это не английский. Это шипение, скользящее, древнее. Змеиный язык. «Откройся». И стена в затопленной уборной расступается, открывая туннель, пахнущий сыростью, смертью и вековой пылью. Он в Тайной Комнате. Гигантское подземелье, колонны, обвитые каменными змеями. Повсюду кости и сброшенная кожа невероятных размеров. И перед ним — не призрак из дневника. Это он сам, Том Реддл, но… живой. Молодой, прекрасный, с тёмными волосами и пронзительными глазами. Он улыбается, и в этой улыбке — ледяная пустота вселенной. «Я — память, — говорит Том сладким голосом. — Сохранённая в дневнике. А дневник — не просто книга. Это часть души. Я — Том Реддл. Я — наследник Слизерина. Я — будущее, которое стало прошлым. А ты… ты всего лишь мушка, которая залетела не туда». Рядом, бледная как смерть, лежит Джинни. Её жизнь по капле уходит, питая призрачную форму Реддла, делая его всё более реальным. И из тени, из гигантского отверстия в статуе Салазара Слизерина, выползает ОНО. Чудовище. Василиск. Гигантская змея, толщиной с дуб, с жёлтыми, немигающими глазами, одним взглядом обращающими в камень. Его чешуя блестит ядовито-зелёным светом. Запах смерти и рептильной мощи заполняет всё. Бой. Паника. Фоукс, огненный феникс, приносящий ему Распределяющую Шляпу. И из шляпы — не ответ на загадку, а рукоятка меча. Меч Гриффиндора. Серебряный клинок сияет в полумраке. Он вонзает его в пасть чудовища, чувствуя, как ядовитая кровь обжигает ему рукав, капает на кожу, оставляя жгучую боль… А Том Реддл стоит и смеётся. Его форма уже почти плотная. «Ты проиграл, Гарри Поттер. Я вернусь. Через неё. Через других. Я бессмертен». И Гарри, с окровавленной, горящей рукой, хватает окровавленный клык василиска и с криком ярости и отчаяния вонзает его не в Реддла, а в дневник, лежащий на полу. Раздаётся нечеловеческий, пронзительный вопль. Из дыры в пергаменте хлещет чёрная, как чернила, кровь. Лицо Тома Реддла искажается в муке, он расплывается, тает, крича последнее проклятье… И сквозь этот крик прорывается настоящее, физическое шипение, полное ненависти и магии: «УМРИ.» Гарри дёрнулся так сильно, что опрокинул табурет. Звук его падения оглушительно грохнул в реальность. Он распахнул глаза. Он сидел в больничной столовой. Липкий от пота, с бешено колотящимся сердцем. Перед ним — тарелка с недоеденной тушёнкой, уже холодной. Но в его правой руке… в его правой руке он что-то сжимал. Он медленно, с ужасом разжал пальцы. Там лежала палка. Длинная, примерно в длину его предплечья, тонкая, из тёмного, полированного дерева, с едва заметными прожилками и странными, природными наростами, образующими рукоять. Она была тёплой. Не той теплотой, которую набирает дерево от руки. Она была тёплой изнутри, как живое существо. В ней чувствовалась тихая, спящая сила. Откуда? КАК? Его взгляд, оторвавшись от палки, метнулся по столовой. И упал на новичка. Парня, которого привезли пару дней назад и которого Гарри почти не заметил в своём тумане. Тот сидел за соседним столом, спокойно доедая свою порцию. Аккуратные чёрные волосы, правильные, почти слишком правильные черты лица, спокойный, внимательный взгляд. Его звали Том. Том Реддл. И в тот миг, когда их взгляды встретились, в глазах Тома — этих тёмных, умных глазах — на долю секунды что-то вспыхнуло. Не испуг, не удивление. Что-то знакомое. Холодное. Расчётливое. И торжествующее. Та самая пустота, та самая ледяная усмешка из кошмара. Инстинкт сработал быстрее мысли. Гарри вскочил, зажав палку в руке, как меч. Вся ярость, весь ужас, вся накопленная за недели беспомощность вырвались наружу в хриплом, срывающемся шёпоте, полном такой ненависти, что окружающие ахнули: — Само зло… Ты… само зло! И он замахнулся. Не для удара — для изгнания. Чтобы стереть эту насмешку, это воплощение кошмара. Палка слабо свистнула в воздухе. Никакой вспышки света, никакой магии. Просто кусок дерева. Том Реддл отпрянул с совершенно искренним, неподдельным испугом обычного, ни в чём не повинного пациента, на которого внезапно набросился буйный сосед. — Я… я ничего! — вырвалось у него, и в голосе была настоящая дрожь. Вся столовая замерла. Лица пациентов и санитаров застыли в шоке. Гарри стоял, тяжело дыша, с палкой в руке, глядя на этот «испуг». И понимая, что для всех остальных он сейчас — просто очередной псих, устроивший сцену. Оцепенение сменилось новой волной ужаса — уже осознанного, социального. Он швырнул палку от себя, как заражённую чумой вещь. Та с глухим стуком ударилась о линолеум, отскочила раз, другой… и начала таять. Не исчезать в дыму, а именно таять, как лёд, растворяясь в воздухе, пока от неё не осталось и следа. — Это не правда… — забормотал Гарри, отступая, спина его наткнулась на опрокинутый табурет. Холодная, липкая паника поднималась по горлу, сжимая его. — Он… это не правда. Он само зло. Он есть. Том Реддл смотрел на него широко раскрытыми, «невинными» глазами, прижимаясь к стене, идеально изображая жертву. — Я… я даже не знаю вас… Я ничего не сделал… На грохот и крики уже бежали санитары. Первым, словно чёрный коршун, вынырнул из-за угла доктор Снейп. Его лицо выражало не гнев, а почти что удовольствие, ледяное и безжалостное. Он окинул взглядом сцену: Гарри, бледного, трясущегося, с пустыми руками; Тома, испуганного «новенького»; и кругом — испуганные, возбуждённые лица других пациентов. — Очередной яркий эпизод, Поттер? — голос Снейпа был тихим, но резал слух, как стекло. — На этот раз с материализацией оружия? Или это был очередной «волшебный жезл» из твоего богатого воображения? «Само зло», говоришь? Интересная проекция. Филч! В изолятор. Немедленно. И приготовьте шприц с галоперидолом. Двойную, нет, тройную дозу. Похоже, его резистентность к терапии возрастает. Гарри даже не вздрогнул, когда к нему подошли Филч и ещё один крепкий санитар. Он не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к Тому Реддлу. Тот смотрел на него из-за широкой спины Снейпа, который уже поворачивался, чтобы отдать новые распоряжения. И в этот миг, только для Гарри одного, когда никто другой не видел, на губах Тома Реддла дрогнула едва уловимая тень. Не улыбка. Нечто более тонкое и отвратительное. Лёгкое, змеиное подёргивание уголка рта. Взгляд, полный холодного, бездонного презрения и… предвкушения. — Это не правда, — снова прошептал Гарри, пока его уводили из столовой, крепко держа под руки. Он повторял это как заклинание, как молитву, пытаясь отогнать прочь навязчивые, ядовитые образы, которые теперь пульсировали в его голове с новой, нестерпимой силой: шелест страниц дневника, голос, шипящий из труб, холодные, умные глаза молодого Тома в полумраке Тайной Комнаты. — Он само зло. Это не правда. Он само зло… Но слова теряли силу. Потому что он держал палку в руке. Он чувствовал её тепло. И он видел эту улыбку. И в глубине души, в том месте, куда ещё не добралась апатия, он уже знал. Правда была гораздо страшнее любой лжи.