Святой Мунго

Изолятор. В больничном обиходе — «холодная комната», но холод здесь был не температурный. Он был экзистенциальным. Камера размером три на три метра, стены и пол обиты толстым, грубым, цвета запёкшейся глины матрасным материалом. Не для комфорта, а чтобы нельзя было разбить голову. В воздухе висела тяжёлая смесь запахов: едкий отбеливатель, въевшаяся в ткань стен сырость, и что-то ещё — тёплый, металлический привкус паники и пота, впитавшийся в саму материю места. Единственный источник света — тусклая матовая лампочка за прочной металлической решёткой в потолке. Она отбрасывала жёлтое, больное пятно на пол, оставляя углы в глубокой, непроглядной тени. Гарри сидел в одном из таких углов, затянутый в колючую, душащую смирительную рубашку. Лямки стягивали его руки на груди, лишая возможности даже почесаться. Он монотонно раскачивался вперед-назад, в такт какому-то внутреннему, сломанному метроному. Ритмичный, скребущий звук ткани о ткань обивки был единственным, что нарушало гулкую, давящую тишину. Он концентрировался на этом звуке, вцеплялся в него сознанием, пытаясь удержаться. Потому что если отпустить — накатывало Другое. Внутри его черепа шёл бесконечный, невыносимый хор: Шепот, вкрадчивый и разумный, голос Тома Реддла из дневника: «Зачем бороться, Гарри? Ты и так проиграл, ещё до начала…» Шипение, древнее и злое, голос василиска в трубах: «…рвать… кромсать…» Орущий, пунцовый от ярости голос Вернона Дурсля: «Принимай таблетки, парень!» Высокий, визгливый смех Драко Малфоя: «Грязнокровка! Смотрите на него, он сам с собой разговаривает!» И его собственный голос, хриплый, полный животного ужаса, эхом отдававшийся в пустой столовой: «САМО ЗЛО!» Он зажмурился, усиливая раскачивание. Скрип, скрип, скрип. Маятник безумия. Туда-сюда. Реальность-галлюцинация. Правда-ложь. Дверь — тяжёлая, обитая тем же материалом — с почти неслышным щелчком электромагнитного замка приоткрылась. Гарри не пошевелился. Ожидал привычного: тяжёлых, шаркающих шагов Филча с лотком, на котором шприц и ампула; или резких, отрывистых — Помфри, чтобы проверить пульс и зрачки. Но вместо этого услышал осторожное шарканье тапочек, тихий, сдержанный вздох. — Гарри? Он медленно, словно с огромным усилием, поднял голову. Шея затекла, позвонки хрустнули. В проёме, бледные и напряжённые, стояли Рон и Гермиона. Рон выглядел так, будто его вот-вот вырвет от страха: лицо зеленоватое, веснушки проступили яркими пятнами, глаза бегали по камере, словно выискивая скрытые угрозы. Гермиона же, напротив, была собранной. Её каштановые волосы были заколоты небрежно, на лице — маска деловой решимости, но в глубине её умных глаз Гарри уловил тень чего-то большего, чем просто тревога. Это было что-то вроде профессионального интереса, смешанного с личной болью. — Как… — его голос застрял в пересохшем горле, он сглотнул и попробовал снова. — Как вы сюда попали? — Ключ, — односложно, шепотом сказал Рон, делая шаг внутрь и тут же прижимаясь к стене, будто боялся, что дверь захлопнется. — У Филча. Он… он опять в подсобке спит. Храпит, как трактор. Мы видели, как тебя волокли сюда… Мы не могли… — Он умолк, не в силах закончить. Не мог бросить друга в беде. Гермиона осторожно прикрыла дверь, оставив небольшую щель, и опустилась на корточки перед Гарри, почти не касаясь пола, в позе, полной настороженной готовности. — С тобой всё в порядке? — спросила она, её голос был низким, диагностическим. — Они делали инъекции? Что кололи? Гарри кивнул, ощущая во рту всё тот же горьковато-металлический привкус нейролептика. Тело было чужим, тяжёлым, ментальный туман — густым и вязким. — Он здесь, — прошептал он, и его глаза, широко раскрытые, уставились в пустоту за её плечом, как будто он видел сквозь стены. — Том. Он… он не просто пациент. Он не тот, за кого себя выдаёт. Он пришёл сюда… для меня. Он чувствует, что я начинаю вспоминать. — Гарри, — голос Гермионы стал мягче, но не потерял своей твёрдой, разумной основы. Она была как врач у постели трудного пациента. — Мы были там. В столовой. Мы всё видели. Ты… ты набросился на парня, который не сделал тебе ничего плохого. У тебя в руках ничего не было. Ты просто… размахивал кулаком и кричал. Очень страшно кричал. — У меня была палка! — вырвалось у Гарри, и он попытался вырвать руки из смирительной рубашки, чтобы показать, как он её держал. Лямки лишь туже впились в тело. — Длинная! Из дерева! Тёплая! Я её чувствовал, Гермиона, я держал её! Я бросил, и она… растаяла. Как лёд. — Гарри, — перебил Рон, его голос дрожал от возбуждения, но не страха, а скорее от азарта. — А что, если это правда? По-настоящему правда? Вспомни, как мы говорили! Что если всё это — Хогвартс, волшебные палочки, Волан-де-Морт, эти воспоминания — что если это всё реальные события, а нас здесь держат, чтобы скрыть правду? Чтобы стереть наши воспоминания? Как в тех шпионских фильмах! Может, мы с тобой и Гермиона — мы действительно были там, вместе! А теперь они, Снейп и все эти врачи, каким-то образом стёрли нам память и подсунули эту… эту больничную жизнь! Том Реддл — он часть всего этого! Шпион! Он здесь, чтобы следить за тобой! Глаза Рона горели фанатичным огнём. Это была его версия реальности — проще, прямолинейнее, полная заговоров и героического сопротивления. — Нет, Рон, — резко, почти отрезала Гермиона. Она повернулась к нему, и в её позе читалось раздражение учёного, чей эксперимент портит неквалифицированный лаборант. — Это опасно и безответственно. Гарри из-за этих… этих конфабуляций едва не совершил акт насилия над реальным, беззащитным человеком. Том Реддл — пациент с диагнозом F40.1, социальная фобия генерализованного типа, осложнённая тревожно-депрессивным расстройством. Он панически боится любых конфликтов, громких звуков, скопления людей. Его перевели к нам из частной клиники после того, как он не смог выйти из своей комнаты три недели. Он — жертва, Рон. А Гарри в своём психотическом состоянии выбрал его мишенью для проекции своего внутреннего демона. Она снова повернулась к Гарри, и её взгляд стал пронзительным. — В твоих нарративах есть внутренняя логика, Гарри, я никогда этого не отрицала. Они сложны, детализированы, построены на узнаваемых мифологических и литературных архетипах. Твоё сознание — невероятно мощный инструмент. Но инструмент, работающий на саморазрушение. Смерть родителей в ужасающих обстоятельствах, травма головы, последующее отторжение и непонимание со стороны единственных родственников, одиночество, чувство покинутости… Твой разум не справился. Он не смог переварить эту реальность. Поэтому он создал другую. Более простую, где боль имеет причину (злого волшебника), где ты — не жертва, а избранный герой, где у тебя есть верные друзья, готовые на всё. Это гениальный, чудовищно красивый побег. Но это всего лишь побег. И теперь, — её голос стал тише, но от этого только жестче, — эта выдуманная реальность начинает просачиваться наружу. Начинает диктовать тебе действия в реальном мире. И эти действия могут причинить вред. Тебе и другим. Том Реддл сегодня мог получить по лицу воображаемой палкой. А завтра ты мог бы найти что-то острое и решить, что это «меч Гриффиндора». Понимаешь? — Но он такой настоящий, — простонал Гарри, и в его голосе послышались слёзы отчаяния. Он снова начал раскачиваться, быстрее, судорожнее. — Ты, Рон… вы не просто голоса. Вы не картинки. Я чувствую, когда ты рядом, Рон. Я слышу, как ты дышишь. Я вижу, как Гермиона хмурится, когда что-то обдумывает. Сейчас, вот сейчас, вы здесь! Я вас вижу! — Мы здесь, — сказал Рон, и его голос прозвучал с неожиданной, грубоватой нежностью. Он сделал шаг вперёд и положил свою руку — тёплую, веснушчатую, абсолютно реальную для Гарри — на его затянутое тканью плечо. — Мы всегда будем с тобой. Что бы там ни было. Настоящие мы, не настоящие… Какая, в сущности, разница? Мы твои друзья. Мы семья. И если в твоей голове есть целый мир, где мы сражались с троллями и летали на метлах… — он неуверенно усмехнулся, — то это, наверное, самый крутой бред на свете. И я рад, что я в нём есть. Эта простота, эта слепая, безоговорочная преданность растаяла бы лед в душе у кого угодно. Но в душе Гарри уже не было льда. Там был хаос. Он посмотрел на Рона. На его знакомое, родное лицо. На рыжие волосы, торчащие во все стороны, на голубые глаза, полные веры. И затем его взгляд, словно против его воли, опустился. На руки Рона. На его пустые, свободные ладони. Стоп. Что-то было не так. Какая-то деталь, маленькая, но жизненно важная, выпадала из картины. Щелчок в сознании. — Рон… — Гарри произнёс его имя медленно, с усилием, словно вспоминая что-то давно забытое. — Где… где твой паук? Рон нахмурился, его брови поползли вниз. — Какой паук? — Арагог. Твой плюшевый паук. Ты же… ты же никогда с ним не расставался. Всегда говорил, что он приносит удачу. Защищает тебя от кошмаров. Всегда носил его с собой, даже в столовую. Иногда разговаривал с ним. Рон и Гермиона снова обменялись взглядом. На этот раз в глазах Рона не было ни возмущения, ни готовности играть роль. Там было чистое, неподдельное замешательство. И зарождающаяся тревога — не за себя, а за Гарри. — Гарри… — Рон начал осторожно, как будто подбирая слова, чтобы не напугать дикого зверя. — Я… я пауков боюсь. С самого детства. Арахнофобия, кажется, это так называется. У меня никогда не было никакого плюшевого паука. Ты что, не помнишь? Прошлой осенью, когда в ванной на первом этаже завелся этот огромный, с длинными лапами… я орал так, что сбежались Хагрид и ещё два санитара. Меня потом два дня отходили транквилизаторами. Какой Арагог? Я бы скорее мёртвого таракана в руки взял, чем плюшевого паука. Ледяная волна, острая и тошнотворная, прокатилась от копчика Гарри до самого затылка. Он замер. Раскачивание прекратилось. Всё внутри него сжалось в один болезненный, пульсирующий узел. — Но… но ты рассказывал… — голос Гарри стал тонким, срывающимся. — Ты рассказывал, как он ночью охотится на тараканов в вентиляции… как он тебе советует… ты даже злился, когда Малфой якобы его украл… — Я никогда такого не говорил, Гарри, — Рон покачал головой, и в его голосе теперь звучала не жалость, а что-то новое, ужасающее — растерянность и страх перед тем, что творится в голове у друга. — Я… я, конечно, не самый смелый, но я бы не стал сочинять про пауков. Мне от одной мысли о них плохо. Может… может, это ты мне это всё придумал? Такому, как в твоих историях про волшебный мир? Гермиона смотрела на Гарри с выражением глубокой, почти профессиональной печали. Как исследователь, наблюдающий, как прекрасная, сложная гипотеза разбивается о неопровержимые факты. — Это классическая конфабуляция, Гарри, — произнесла она тихо, но чётко. — Твой разум, создавая сложный образ друга, нуждался в яркой, запоминающейся детали. В твоих историях о Хогвартсе у Рона была связь с пауками — через его семью, через того самого Арагога. Твой мозг перенёс эту черту на образ Рона здесь, в больнице. Наделил его игрушкой, которой у него никогда не было. И со временем ты настолько сжился с этой деталью, что поверил в её реальность. Твой внутренний Рон имел паука. Поэтому для тебя он был всегда с пауком. Но реальность, Гарри, даже наша с тобой реальность, — она не всегда соответствует внутренним сценариям. Гарри закрыл глаза. Он не хотел больше видеть их лица — ни растерянного Рона, ни печальной Гермионы. Внутри него рушилось что-то фундаментальное. Воспоминания, которые он считал краеугольными камнями своей жизни в «Бёрдс»: Рон, сжимающий потрёпанного плюшевого паука в день их «знакомства», когда Гарри только попал сюда. Рон, шепчущий что-то Арагогу под одеялом после особенно страшной ночи с зелёными вспышками. Рон, с гордостью показывающий, как он «починил» пауку лапку ниткой, выдернутой из халата. Все эти картинки, такие яркие, такие эмоционально заряженные, начали трескаться, осыпаться краями, превращаясь в пыль. Они были не менее реальны, чем видения Хогвартса. Но если этого не было… если Рон на самом деле панически боялся пауков и никогда не держал в руках игрушечного… Как в его галлюцинациях... — Значит… — Гарри открыл глаза. Они были сухими и горящими. Он смотрел на них, но теперь взгляд его был другим — не узнающим, а изучающим. Как смотрел бы на интересный, но чуждый экспонат. — Значит, вы… вы тоже… Рон попытался улыбнуться, изобразить бодрость, но губы его дрожали. — Мы всё ещё тут, Гарри. Даже если я не ношу с собой пауков и, наверное, не такой весёлый, как в твоих историях. Я… я всё равно твой друг. Гермиона молчала, наблюдая. Её ум работал за милю в минуту, анализируя каждую микро-реакцию на лице Гарри. Гарри моргнул. Один раз. Медленно и осознанно. И их не стало. Он сидел один в пустой, безмолвной камере изолятора. Дверь была плотно закрыта, электромагнитный замок тихо гудел. Никто не крался внутрь. Не было ни Рона, ни Гермионы. Не было ни звука, кроме его собственного прерывистого, свистящего дыхания и навязчивого, монотонного гула в ушах, который, возможно, тоже был плодом его воображения. Они… они никогда здесь и не были. Это не было догадкой. Это было физическим ощущением. Ощущением внезапной, оглушительной пустоты там, где только что стояли, дышали, говорили два единственных существа во всей вселенной, которые имели для него значение. Вся его внутренняя вселенная, его крепость, его последний бастион против безумия «Бёрдс» — рассыпалась в прах. Оказалась таким же миражом, как волшебная палка или лицо Волан-де-Морта на затылке Квиррелла. Он судорожно сглотнул. В горле стоял ком, но слёз не было. Слёзы предполагали чувства, а внутри была только выжженная, чёрная пустота. Тихий, сдавленный звук вырвался из его груди. Не смех. Не рыдание. Нечто среднее — короткий, надломленный хрип, полный окончательного, абсолютного абсурда. «А может, я и правда просто сумасшедший?» — проползла мысль, холодная и ясная, как осколок стекла. «Не «альтернативно одарённый», не «жертва медицинского заговора», не «заблокированный волшебник». А просто Гарри Поттер. Пациент палаты №5 отделения «Бёрдс». Диагноз: шизофрения параноидного типа, код F20.0. Со сложными галлюцинациями, бредовыми конструкциями и конфабуляциями. Человек, который разговаривает с пустотой, придумывает себе друзей, впадает в истерику при виде безобидного парня с социальной фобией и материализует в руках воображаемые предметы. Как и говорит Снейп. Как думает весь медицинский персонал. Как, наверное, думают даже Дурсли в глубине души.» Он позволил этой мысли заполнить себя, проникнуть в каждую клетку. Она была горькой, отравляющей, но в ней была ужасающая, искривляющая реальность простота. Не нужно больше бороться. Не нужно искать правду в зелёных вспышках и шёпотах из труб. Не нужно отчаянно выплёвывать таблетки, пытаясь сохранить «себя». Потому что этого «себя», возможно, никогда и не было. Была только болезнь. Галлюцинаторно-параноидный синдром. И лечение. «Может, стоит сдаться?» — прошептало что-то внутри. «Принять все таблетки. Стать тихим, послушным овощем, как те пациенты в столовой с пустыми глазами. Перестать видеть. Перестать чувствовать. Перестать помнить. Может, тогда прекратятся кошмары. Может, тогда зелёная вспышка наконец погаснет. Может, тогда ледяное дыхание Тома Реддла перестанет ощущаться на затылке.» Он закрыл глаза и уронил голову на колени, затянутые грубой тканью. В полной, гробовой тишине изолятора ему начало казаться, что он слышит что-то. Далекий, едва уловимый звук. Не шипение. Не смех. А тихое, ритмичное поскрёбывание. Как будто кто-то острым когтем медленно, методично скребёт изнутри по стенке его черепа. Или, может быть, по металлической решётке вентиляционной шахты где-то над его головой, в темноте, куда не доходил свет одинокой лампочки.