Святой Мунго

Прошло несколько недель. Весна окончательно вступила в свои права, сад за окнами буйно зеленел, а лабиринт из плотных кустов, над которым так старательно трудился Хагрид, теперь манил пациентов своими извилистыми дорожками. Но Гарри смотрел на него теперь без прежнего ужаса. Лабиринт остался в его видениях, там, где погиб Седрик. Здесь, в реальности, это были просто кусты. Гарри стал постоянным участником собраний группы ПТСР, которые вел Римус Люпин. Каждую среду, ровно в семь вечера, он спускался на первый этаж, в светлую комнату с большими окнами, где его уже ждали. Поначалу он просто сидел и слушал, впитывая чужие истории, чужие боли, чужие способы справляться с невыносимым. Потом, когда внутреннее напряжение достигало пика, он начал говорить. Сначала коротко, отрывисто, будто вытаскивая из себя занозы. Потом смелее, позволяя себе вспоминать детали, которые раньше прятал глубоко внутри. И каждый раз, когда он замолкал, выдохшийся и опустошенный, люди в кругу слушали его с удивительным терпением и пониманием. Никто не крутил пальцем у виска, никто не шептался за спиной, никто не звал санитаров, чтобы те увели "буйного". Здесь, в этом кругу, его истории были просто историями — страшными, необычными, порой невероятными, но имеющими право на существование. Потому что у каждого в этой комнате была своя история, не менее страшная, и каждый имел право рассказывать её так, как чувствовал. Сириус приезжал часто. Теперь, когда его адвокатская практика позволила взять часть дел на удаленку, он появлялся в «Бёрдс» чуть ли не каждые выходные. Они сидели в больничном саду — теперь уже с аккуратным лабиринтом, который успел достроить Хагрид, — на старой скамейке под цветущей вишней, которая всё ещё осыпала их бело-розовыми лепестками. Сириус рассказывал о внешнем мире: о новых фильмах, которые вышли в прокат, о чудовищных пробках на лондонских дорогах, о странных законах, которые принимал парламент, о том, как подорожал бензин и как смешно выглядит их сосед, мистер Уизли, когда пытается починить свой старый форд. Гарри слушал и чувствовал себя почти нормальным. Почти обычным подростком, которому взрослый родственник рассказывает житейские глупости. Бродяга — огромный чёрный пёс, которого Сириус теперь привозил с собой каждый раз, — носился по саду за бабочками, смешно подпрыгивая и взлаивая, а потом валился на спину, подставляя солнцу лохматое пузо. Гарри чесал ему живот, и пёс довольно жмурил старые, мутноватые глаза. — Знаешь, — сказал как-то Сириус, глядя, как Бродяга гоняет особенно наглого воробья. — Ты должен увидеть дом. Настоящий дом. Не больницу. Дом, где я вырос. Правда, там до сих пор живёт моя мать, Вальпурга... она, конечно, та ещё карга. Старая, ворчливая, со своими тараканами. Но она хранительница семейного древа. Если хочешь разобраться в родственных связях, лучше неё никто не расскажет. У неё там целый гобелен, вышитый собственноручно, с именами и датами за триста лет. Представляешь? Три века семейной истории на одном куске ткани. Гарри задумался. Ему действительно было интересно. Кто он? Откуда взялись эти Поттеры, о которых он почти ничего не знал? Как все эти люди — Снейп, его отец, Сириус, Римус — связаны между собой? Почему Снейп, который ненавидел его отца, оказался его дальним родственником? Почему Римус говорил, что они все — одна большая, запутанная семья? — Я поговорю с Люпином, — решил он. — И со Снейпом. Узнаю, можно ли на пару дней... выйти. В мир. Сириус кивнул, и в его глазах блеснула надежда. И вот, на очередном собрании группы ПТСР, когда очередь дошла до него, Гарри встал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, ноги дрожали. Он посмотрел на знакомые лица, ставшие за эти недели почти родными: Невил, сидящий рядом и ободряюще кивающий; Кэти, девушка с переломанными ногами, которые уже почти срослись, и она ходила без костылей; мистер Эйвери, чей тремор рук немного уменьшился после того, как он начал выговариваться; Терри Бут, который всё ещё заклеивал вентиляцию пластырем, но теперь хотя бы признавал, что это его особенность, а не реальная слежка. — Я хочу рассказать всё, — сказал Гарри, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. — С самого начала. Всю историю. Если вы готовы слушать. Люди закивали, кто-то подвинулся, устраиваясь поудобнее. Римус чуть заметно улыбнулся, давая знак продолжать. И Гарри рассказал. Начал он с зелёной вспышки. С той ночи, которую помнил так ярко, будто это случилось вчера. Рассказал про мамин смех, тёплый и звонкий, про папу, подбрасывающего его к потолку, про скрип ступеней и холодный воздух из прихожей. Про человека с красными глазами и лицом без носа, про его шипящий голос: «Авада Кедавра». Про мамин крик, оборвавшийся на полуслове. Про папу, рухнувшего, как подкошенный. Про боль во лбу, жгучую, раскалённую, и про смех — высокий, леденящий, безумный смех, заполнивший вселенную. Потом про то, как очнулся в больнице. Про Дурслей, которые навещали его с каменными лицами и твердили про аварию. Про то, как он кричал о зелёном свете, пока ему не вкололи успокоительное. Про первый раз, когда увидел Седрика, и лицо того на миг превратилось в лицо вампира из книжек, которых он никогда не читал. Гарри говорил долго. Голос то срывался, то становился твёрже, когда он входил в раж. Он рассказывал про Хогвартс — как он впервые увидел его в своих видениях, огромный замок на скале, с башнями, уходящими в облака. Про Хагрида, который в его мире был не санитаром, а великаном, сломавшим дверь в хижину на скале и вручившим ему торт на одиннадцатый день рождения. Про Косой переулок — волшебную улицу, скрытую от глаз обычных людей, про палочку из остролиста с пером феникса, которая выбрала его. Про друзей — Рона и Гермиону. Здесь его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. Рассказал, какими они были живыми, настоящими, как он слышал их голоса, чувствовал их присутствие. Как они сидели с ним за одним столом, как Рон смешно ругался, когда проигрывал в шахматы, а Гермиона закатывала глаза и поправляла его ошибки. Как они поддерживали его в самые тёмные моменты. — Они были так реальны, — прошептал Гарри, и в глазах его блеснули слёзы. — Я до сих пор иногда слышу их голоса. И мне так... так больно, что их нет. Что они никогда не существовали. Что я придумал себе лучших друзей, потому что у меня не было настоящих. По кругу пронёсся вздох. Кэти вытерла глаза. Гарри перевёл дух и продолжил. Про философский камень, про трёхголового пса, про дьявольские силки, про летучие ключи, про гигантские шахматы, где Рон пожертвовал собой, чтобы он мог пройти дальше. Про профессора Квиррелла, с которого слетел тюрбан, и под ним оказалось лицо Волан-де-Морта. Про то, как он потерял сознание, а когда очнулся — Дамблдор говорил ему что-то про любовь и защиту матери. Про второй год — про голоса в стенах, шипящие: «Убей... разорви...», про странный дневник с именем Том Реддл, который говорил с ним и показывал прошлое. Про то, как этот Том оказался памятью Волан-де-Морта, запертой в книге. Про василиска — гигантскую змею, чей взгляд убивал. Про меч Гриффиндора, который он вытащил из шляпы, и феникса, принесшего эту шляпу. Про то, как вонзил клык василиска в дневник, и Том Реддл закричал и исчез. Про третий год — про беглого преступника Сириуса Блэка, которого все считали убийцей. Про дементоров — жутких существ, высасывающих из души всё счастье. Про то, как они заставили его услышать крик матери в последние секунды её жизни. Про то, как он узнал, что Сириус — не предатель, а его крестный отец, лучший друг отца, и что настоящий предатель — Питер Петтигрю, скрывающийся под видом крысы. Про то, как они спасли гиппогрифа Клювокрыла от казни и улетели в закат, и как Сириус сказал: «Когда всё закончится, ты будешь жить со мной». — А потом... — голос Гарри дрогнул сильнее, когда он дошёл до этого места. — Потом был Турнир Трёх Волшебников. Он замолчал, собираясь с силами. Кто-то в кругу протянул ему стакан воды. Гарри сделал глоток, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. — Меня заставили участвовать. Кубок Огня выплюнул моё имя четвёртым, хотя я ничего не делал. Все думали, что я сжульничал. Даже Рон перестал со мной разговаривать на несколько недель. Он рассказал про драконов. Первое испытание. Как он летал на метле, уворачиваясь от пламени венгерской хвостороги, как выхватил золотое яйцо из кладки. Про второе испытание — ледяное озеро, русалок, заложников на дне, и как он спас не только Рона, но и сестру Флер, потому что не мог иначе. Про рождественский бал, где он чувствовал себя деревянным, а Гермиона пришла с Виктором Крамом, и Рон чуть не лопнул от ревности. А потом про третье испытание. Лабиринт. — Он был такой же, как в нашем саду, — прошептал Гарри, глядя в окно, за которым темнел вечерний пейзаж. — Но живой. Дышащий. Полный ловушек и чудовищ. Туман, в котором оживают страхи. Золотая пыльца, заставляющая забыть, кто ты. Изумрудный туман, вызывающий панику. Я шёл вперёд, обгоняя соперников одного за другим. Крам был заколдован, напал на Флер, потом на Седрика. Я помог Седрику подняться. Мы пошли вместе. Потому что так было правильно. Потому что он не враг. Гарри судорожно вздохнул. — Мы нашли Кубок одновременно. Решили, что возьмём его вместе. Что победим вдвоём. Протянули руки... и кубок оказался порталом. Он говорил про кладбище. Про то, как их перенесло на старое, запущенное кладбище, где их уже ждали. Про Питера Петтигрю. Про огромный котёл в центре поляны. Про воскрешение Волан-де-Морта — кость отца, плоть слуги, кровь врага. Голос Гарри срывался, когда он рассказывал про дуэль. Про то, как Волан-де-Морт приказал убить лишнего. Про зелёную вспышку, ударившую в Седрика. Про то, как Седрик упал — красиво, медленно, с пустыми глазами. Про то, как он, Гарри, стоял связанный и смотрел, как умирает человек, который только что пожал ему руку и сказал «мы вместе». — Я нёс его тело обратно, — прошептал Гарри, и по его щекам текли слёзы. — Я держал его и чувствовал, как он холодеет. А потом мы вывалились из портала на поле перед лабиринтом, и все закричали. Его отец подбежал и... и такой крик... я никогда не слышал такого крика. Он смотрел на меня и кричал: «Мой мальчик! Мой мальчик!» В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как кто-то всхлипывает, не в силах сдержаться. Кэти вытирала глаза рукавом свитера. Мистер Эйвери сжимал руку сидящей рядом женщины. Терри Бут смотрел в пол, и по его лицу тоже текли слёзы. — Я не смог его спасти, — закончил Гарри. — Я был рядом, но не смог. Он умер из-за меня. Потому что был лишним. Потому что Волан-де-Морт хотел убить меня, а его — просто так. За компанию. Тишина длилась несколько долгих секунд. А потом раздались аплодисменты. Негромкие, сдержанные, но такие искренние. Люди хлопали ему — не как сумасшедшему, не как пациенту психушки, а как тому, кто прошёл через ад и нашёл в себе силы рассказать об этом. Кто обнажил свою самую страшную рану перед чужими людьми, доверив им свою боль. — Ты молодец, Гарри, — сказал Римус, когда аплодисменты стихли. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась гордость. — Это было невероятно смело. Ты сделал огромный шаг. После собрания к нему подошли несколько человек. Кэти обняла его, прижимаясь здоровым плечом. Мистер Эйвери пожал руку и прошептал: «Ты сильнее, чем думаешь». Терри Бут просто стоял рядом, молча, но его присутствие говорило само за себя. А потом подошёл Невил. Обнял Гарри — крепко, по-дружески, как обнимают только самых близких. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Про Седрика. Мне тоже снятся кошмары про родителей. Но знаешь... мы справимся. Вместе. Римус подошёл к ним, положил руки на плечи обоим. — Есть ещё один шаг, Гарри, — сказал он. — Я говорил с доктором Снейпом. О твоём лечении. Он согласен попробовать новый подход. Более мягкий. Без тяжёлых нейролептиков. Но для этого ты должен согласиться принимать лекарства. Добровольно. Без протестов. Это первый шаг к... к нормальной жизни. Вне этих стен. Гарри задумался. Лекарства. Таблетки. Всё, чего он боялся и избегал годами. Но Снейп, оказывается, может быть разным? Или Римус просто хорошо договорился? — Какие лекарства? — спросил он осторожно. — Лёгкие успокоительные, антидепрессанты, витамины. Минимальные дозы, чтобы снять острую тревогу. Без тяжёлой химии. Снейп согласился под мою ответственность, — Римус улыбнулся. — Мы будем наблюдать за тобой. Если станет хуже — вернёмся к старой схеме. Но я верю, что ты справишься. Гарри посмотрел на Невила. Тот кивнул, подбадривая. Посмотрел на Римуса — в его глазах была только вера, без капли давления. — Хорошо, — сказал Гарри. — Я попробую. Теперь каждый день, три раза в день, Гарри принимал маленькие белые таблетки, которые выдавала мадам Помфри. Они не превращали его в овощ, не затуманивали сознание, не гасили эмоции. Просто чуть приглушали фоновую тревогу, делали мир немного мягче, чуть более терпимым. Краски стали ярче, звуки — не такими резкими. И даже зелёные вспышки снились реже. Каждый раз, глотая таблетку, Гарри подавлял привычное желание выплюнуть её — рефлекс, выработанный годами борьбы. Но он справлялся. Ради себя. Ради будущего, которое, кажется, начинало маячить где-то впереди. — Я договорился, — сказал Сириус, появившись в один из дней с сияющим лицом. Он даже пританцовывал на месте от нетерпения. — Мать готова принять тебя. Представляешь? Вальпурга Блэк согласилась пустить в дом постороннего! Это историческое событие! Можешь пожить у нас пару дней. Познакомишься с ней. Она, конечно, та ещё... но она твоя родственница. Двоюродная бабка или что-то вроде того, я в этих генеалогиях вечно путаюсь. Главное, что она согласна показать тебе древо. Гарри побежал собираться. Рюкзак, который принёс Сириус, был удобным, вместительным, с мягкими лямками. Гарри сложил туда сменную одежду — джинсы и пару футболок, которые Сириус купил ему заранее; книгу, которую дал Том (старую научную фантастику про путешествия во времени, чтобы отвлечься от грустных мыслей); шоколадку, припасённую от Римуса; и маленькую, потрёпанную фотографию родителей, которую Сириус подарил ему на прошлой неделе. На ней Джеймс и Лили смеялись, обнявшись, на фоне какого-то старого здания, и ветер развевал их волосы. На выходе из отделения их перехватил Снейп. Он возник в дверях внезапно, как всегда, заставив Гарри вздрогнуть. В руках у него был небольшой бумажный пакет с логотипом больничной аптеки. — Лекарства на три дня, — сказал он, протягивая пакет Гарри. — Дозировка расписана на бумажке внутри. Не пропускать. Не превышать. Вернётесь — доложите о самочувствии. Мне лично. — Он перевёл взгляд на Сириуса, и его лицо исказилось привычной гримасой презрения. — Присматривайте за ним, Блэк. Если что-то пойдёт не так, если у него случится срыв или он попытается навредить себе — я буду иметь дело лично с вами. И поверьте, я умею быть очень убедительным. — Ой, да ладно, Сев, — отмахнулся Сириус, но в его голосе не было прежней агрессии, скорее лёгкая насмешка. — Расслабься. Мы просто едем в гости к моей мамочке. Худшее, что может случиться — она закормит нас своими сухими коржиками и замучает рассказами о том, какими мы были ужасными детьми. Гарри выдержит. Снейп дёрнулся, как от пощёчины. Услышать «Сев» из уст Блэка было, видимо, выше его сил. Он резко развернулся и ушёл в своё логово, даже не попрощавшись. На парковке их ждала машина — старенький, но ухоженный «Форд», который Сириус, по его словам, «вытащил из лап смерти». Он ласково похлопал по капоту и открыл дверцу. И тут же из салона выпрыгнуло огромное чёрное лохматое нечто. Пёс. Огромный, старый, с совершенно седой мордой, но с безумно радостными, молодыми глазами. Бродяга налетел на Гарри, едва не сбив его с ног, и принялся вылизывать лицо, уши, шею, руки, тыкаться мокрым носом в ладони. От него пахло псиной, травой и счастьем. — Бродяга! Фу! Идиотская скотина! — засмеялся Сириус, пытаясь оттащить пса. — Прости, Гарри. Это он от радости. Он же пёс твоего отца. Был щенком, когда ты родился. Говорят, в коляске тебя катал — ложился рядом и охранял. Представляешь? Он тебя помнит. Через столько лет помнит. Гарри, мокрый от слюней, но почему-то счастливый до слёз, погладил пса по большой лобастой голове. Пальцы утонули в густой, тёплой шерсти. Бродяга вздохнул, лизнул его руку в последний раз и послушно запрыгнул на заднее сиденье, тут же устроив свою тяжёлую голову у Гарри на коленях. Тяжесть была успокаивающей, почти терапевтической. Тёплый, живой вес, дышащий и сопящий. — Мы заедем к Дурслям, — сказал Сириус, заводя мотор. Стартер кашлянул, мотор чихнул и заработал. — Что? Нет! — Гарри выпрямился, спугнув дремлющего пса. Бродяга недовольно фыркнул, но головы не убрал. — Зачем? Мы же едем к тебе! — Было бы неприлично не заехать, — спокойно ответил Сириус, выруливая с больничной парковки. В зеркале заднего вида Гарри видел его спокойное, сосредоточенное лицо. — Они ждут тебя не меньше моего. Волнуются. Переживают. Петунья звонила мне три раза за последнюю неделю. Три раза! Представляешь? Спрашивала, что ты любишь есть, что тебе купить, какую комнату приготовить. Она даже рецепт твоего любимого пудинга разыскала — тот самый, из детства. Гарри сжался. Он представил этот визит. Упреки тети Петуньи в том, что он "опять в своём репертуаре" и "вечно приносит одни проблемы". Нравоучения дяди Вернона о том, как надо жить, работать, вставать рано и не витать в облаках. И Дадли — толстый, противный кузен, который всю жизнь его мучил, зажимал в углах, отбирал игрушки и радовался, когда Гарри наказывали. Кошмар. Хуже любого лабиринта. Машина остановилась у знакомого дома на Тисовой улице. Гарри вышел, ноги стали ватными, будто налились свинцом. Он замер у калитки, не в силах сделать шаг к двери. Сириус остался в машине, заглушил мотор и просто ждал, давая ему время. Бродяга высунул морду в окно и внимательно смотрел на Гарри, словно подбадривая. И вдруг Гарри услышал голоса. Окно на кухне было приоткрыто, и тёплый весенний воздух доносил разговор. — Петунья, дорогая, ты всё проверила? — голос дяди Вернона звучал непривычно мягко, без обычного командирского, начальственного тона. В нём слышалась тревога, смешанная с надеждой. — Да, Вернон, — ответила тетя Петунья. Голос у неё был взволнованный, почти счастливый. — Я приготовила всё, что он любил в детстве. Помнишь, он так любил мои мясные пироги? Я делала их на каждый его день рождения, пока... пока его не положили в больницу. И тот пудинг, с изюмом и корицей, который он всегда выпрашивал добавки. Я нашла тот самый рецепт в старой тетради мамы. Всё сделала точно по нему. — Я купил подарки, — прогудел Вернон. Слышно было, как он ходит по кухне, вероятно, в волнении. — Целую кучу. Новый плеер, как он хотел, книги, хороший свитер — зима же скоро, мало ли. Доктор Снейп сказал, что ему нужно чувствовать поддержку, чувствовать, что мы рядом. Я надеюсь, ему понравится. Я так долго выбирал. — Пап! — раздался голос Дадли, и Гарри вздрогнул всем телом. — Пап, а ты видел мой плакат? Я для Гарри сделал. «С возвращением, братан». Написал большими буквами и нарисовал наш дом и человечков — меня, его, вас. Думаю, ему понравится. Я так скучаю по нему. Мы так давно не виделись. Не разговаривали. Я иногда смотрю на его фотографию и вспоминаю, как мы играли в машинки. — Молодец, сынок, — голос Вернона потеплел, в нём послышалась гордость. — Я уверен, Гарри оценит. Он поймёт, что ты его любишь. Я и его комнату привёл в порядок — мало ли, захочет остаться на ночь. Постелил свежее бельё, проветрил. Вдруг ему понравится? — Думаешь, захочет? — с такой надеждой в голосе спросил Дадли, что у Гарри сжалось сердце. — Не знаю, сынок, — честно ответил Вернон. — Но мы должны быть готовы. Должны показать ему, что мы его ждём. Что мы всегда его ждали. — Пап, — голос Дадли дрогнул, стал совсем тихим, почти детским. — Пап, а почему Гарри меня больше не любит? Раньше, когда мы были маленькие, он же смеялся, когда я дурачился. Мы вместе играли, вместе смотрели телевизор. А потом... потом он перестал на меня смотреть. Отворачивался. А когда я пытался заговорить — молчал. Я сделал что-то не так? — Нет, сынок, — твёрдо сказал Вернон. Голос его звучал так, будто он сам боролся со слезами. — Ты не сделал ничего плохого. Гарри... он заболел. У него болезнь, ты же знаешь. Доктора объясняли. Он живёт в своём мире, где всё по-другому. Он не помнит многого из того, что было на самом деле. Но когда он вспомнит — а он обязательно вспомнит, мы все на это надеемся, — вы снова будете вместе. Может, в одну школу пойдёте. Или в колледж. Будете проводить время, как раньше. Я верю в это. — Я тоже верю, — прошептал Дадли. — Я так по нему скучаю. Гарри стоял у калитки, и сердце его разрывалось. Он слушал этот разговор — такой интимный, такой честный — и чувствовал, как рушатся стены, которые он строил годами. Чулана под лестницей не было. Притеснений не было. Запираний не было. Был дом, где его ждали. Где готовили его любимые блюда. Где покупали подарки. Где кузен рисовал для него плакат и надеялся, что они снова будут играть. Они любили его. Всегда любили. Каждый по-своему, неуклюже, но искренне. А он... он просто не помнил. Болезнь стёрла эти воспоминания, заменив их чудовищными образами — тюрьмой, врагами, предателями. — Видишь, Гарри? — Сириус подошёл сзади бесшумно, положил руку на плечо. В другой руке у него дымилась сигарета. — Они любят тебя. Всегда любили. Просто иногда люди не умеют это показывать правильно. А иногда болезнь мешает нам это видеть. Но это не значит, что любви нет. Гарри глубоко вздохнул. Слёзы текли по щекам, и он даже не пытался их вытирать. Он подошёл к двери, поднял руку и нажал на звонок. Изнутри донеслась суета. Радостные возгласы. Топот ног. Звук упавшего стула. Приглушённое «Вернон, открой ты! Нет, я! Дадли, не толкайся!» Дверь распахнулась. На пороге стояла тетя Петунья. В фартуке, испачканном мукой, с растрёпанными волосами и глазами, полными слёз. За её спиной маячил дядя Вернон, красный от волнения, и Дадли — огромный, но почему-то не страшный, а просто большой мальчик с плакатом в руках, на котором корявыми буквами было выведено: «С возвращением, братан». — ГАРРИ! — закричала тетя Петунья и, всхлипнув, бросилась ему на шею. Она обнимала его так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Плакала ему в плечо, пачкая его футболку мукой и слезами. А Гарри стоял, чувствуя, как по его собственным щекам бегут ручьи, и впервые за много лет не прятал их. Не стыдился. Не боролся. Он был дома. У него был дом. И, кажется, начинала появляться семья.