Святой Мунго

Дом на Тисовой улице пах чем-то забытым, но до боли родным. Гарри стоял в прихожей, всё ещё чувствуя на шее влажные объятия тёти Петуньи, и пытался совместить эту женщину — заплаканную, счастливую, прижимающую его к себе с такой силой, будто он мог исчезнуть в любой момент, — с той холодной, отстранённой фигурой, что жила в его искажённых воспоминаниях. Пахло здесь домашней едой, свежевыпеченным хлебом, чем-то цветочным — духами тёти? — и ещё чем-то неуловимым, что называется просто «домом». — Проходи, проходи, мальчик мой! — гремел дядя Вернон, и в его голосе не было ни капли привычного раздражения или командирских ноток. Только искренняя, немного неуклюжая радость человека, который всю жизнь носил маску суровости, а сейчас вдруг забыл её надеть. — Петунья, веди его на кухню, всё стынет! Мы целый день готовили! — Вернон, не командуй, я и сама знаю! — отозвалась Петунья, но без обычной язвительности, а скорее с теплотой. Она взяла Гарри за руку — жест, от которого он внутренне вздрогнул, но руку не отнял — и повела вглубь дома. Гарри позволил увести себя на кухню. И замер на пороге. Стол ломился от еды так, будто здесь готовились встречать не одного подростка, а целую армию проголодавшихся солдат. Мясные пироги с румяной корочкой, исходившие паром; огромная миска с картофельным пюре, в котором виднелись комочки сливочного масла; жареная курица, запечённая до золотистой хрустящей корочки; овощное рагу; маринованные огурчики; домашний лимонад в высоком кувшине, со льдом и ломтиками лимона; и в центре стола, на почётном месте, возвышался пудинг — тот самый, с изюмом и корицей, который тётя Петунья упоминала в разговоре на кухне. — Садись, садись! — засуетилась Петунья, пододвигая стул с такой скоростью, будто боялась, что Гарри передумает и убежит. — Ты такой худой! Совсем не кормят в этой вашей... ну, в общем, ешь давай. Всё свежее, я сама готовила. Дадли помогал, между прочим. Пирожки лепил. Кривые, правда, получились, но от души. Гарри сел. Рядом тут же плюхнулся Дадли — огромный, но какой-то... мягкий, что ли. Не угрожающий. Он смотрел на Гарри с таким откровенным обожанием, с такой детской радостью, что тому стало почти неловко. Будто он был не просто кузеном, а героем, вернувшимся с войны. — Гарри, а помнишь, — выпалил Дадли, едва кузен взял вилку, — как мы в детстве в солдатиков играли? У меня была целая армия, зелёненькие такие, помнишь? А ты своих из лего строил, из жёлтых кирпичиков! И мы сражались прямо на полу в гостиной, а мама ругалась, что мы всё разбросали и наступать больно! А папа говорил: «Пусть играют, это же будущие стратеги растут!» Гарри замер с вилкой в руке, на полпути ко рту. Солдатики? Лего? Стратеги? Он попытался вспомнить, напряг память, но в голове была только серая пелена и зелёные вспышки, вытеснившие всё остальное. Никаких солдатиков. Никаких игр на полу в гостиной. — А помнишь, как ты меня от хулиганов защищал? — продолжил Дадли, не замечая замешательства кузена. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что не успеет высказать всё накопившееся за годы разлуки. — Я тогда в начальной школе учился, классе в третьем, наверное. Ко мне старшаки пристали, деньги отбирали на карманные расходы. Каждый день караулили после уроков. А ты подошёл — тебе лет десять было, не больше, — и сказал: «Отстаньте от него, он мой брат». Так спокойно сказал, уверенно. И они отстали! Представляешь? Просто взяли и отстали! Я потом тебя спрашивал, как ты это сделал, а ты сказал: «Я просто посмотрел на них». И всё! — Дадли, — мягко вмешался Вернон, отодвигая стул и садясь во главу стола. — Дай Гарри поесть спокойно. Он не успевает за твоим галдежом. Ему надо восстановиться после дороги. Дадли осёкся на полуслове, покраснел до корней волос и виновато посмотрел на Гарри. — Ой, прости. Я просто... я так скучал. Правда. Шесть лет, Гарри. Шесть лет я каждый день думал о тебе. Спрашивал маму, когда ты вернёшься. Смотрел на твою фотографию. Мне так жаль, что ты... ну, что ты там, в больнице. Что я тебя не видел столько лет. Что мы не разговаривали. Я бы хотел... — он замялся, теребя салфетку, превращая её в комок. — Я бы хотел, чтобы мы сегодня вместе переночевали. Как в детстве. Помнишь, мы ночами напролёт болтали, пока родители не застукивали и не разгоняли по кроватям? А потом я к тебе в окно лазил, через крышу веранды. Ты всегда оставлял форточку открытой. Гарри посмотрел в глаза кузена. Они были огромными, серо-голубыми, честными до прозрачности, полными надежды и такой отчаянной любви, что у Гарри защемило сердце. Ни капли той насмешки или превосходства, которые он привык видеть в своих искажённых воспоминаниях. Ни грамма жестокости или равнодушия. Он перевёл взгляд на Сириуса. Тот сидел с чашкой чая, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за этой семейной сценой с лёгкой, чуть грустной улыбкой. Бродяга устроился у его ног, положив морду на хозяйские ботинки, и довольно посапывал. Поймав взгляд Гарри, Сириус демонстративно глянул на свои часы — старые, механические, с потёртым ремешком — и театрально воскликнул: — Ой, уже поздно! Половина десятого! Как жаль, нам так долго ехать до моего дома, часа три, не меньше... Придётся, видимо, остаться здесь на ночь, Гарри. И подмигнул — быстро, весело, заговорщически. Гарри благодарно улыбнулся. Дадли взорвался: — УРА! — Он вскочил со стула с такой стремительностью, что едва не опрокинул его, и буквально набросился на Гарри с объятиями, едва не свалив того со стула вместе с тарелкой. — Гарри остаётся! Мам, пап, Гарри остаётся! Слышите? Он остаётся! — Дадли, уймись! — прикрикнула Петунья, но в голосе её не было строгости, только сдерживаемый смех. — Дай человеку поесть! — А пусть ест! Я подожду! Я рядом посижу! — Дадли плюхнулся на соседний стул, пододвинув его вплотную к Гарри, и уставился на кузена с таким выражением, будто тот был инопланетным чудом, на которое можно смотреть бесконечно. Гарри не выдержал и рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, легко, без горечи. И этот смех, кажется, разрядил последнее напряжение в комнате. — Ладно, — сказал он, отламывая кусок пирога. — Рассказывай. Всё рассказывай. Я слушаю. И вечер потек, как тёплая река. Дадли говорил без остановки. Про школу, про друзей, про то, как записался в секцию бокса, потому что "надо уметь за себя постоять". Про то, как пытался стать сильнее, чтобы защищать слабых — как Гарри когда-то защитил его от старшеклассников. Про то, как каждый день спрашивал маму, когда Гарри вернётся, и она говорила: "Скоро, сынок, он поправится и вернётся". Про то, как сам убирался в комнате Гарри, раскладывал игрушки, протирал пыль с книжек, чтобы они ждали хозяина. — Я даже читать начал, — признался Дадли чуть смущённо. — Те книги, что ты любил. Про приключения, про путешествия. Думал, может, когда ты вернёшься, мы сможем их обсуждать. Я "Остров сокровищ" осилил. И "Робинзона Крузо". Тяжело было, но я справился. Гарри слушал. И в голове что-то щёлкало, вставало на место, как кости, которые долго были вывихнуты. Всплывали настоящие воспоминания — не те, яркие и чужие, про Хогвартс и магию, а свои, настоящие, детские, вытесненные годами болезни. Вот они с Дадли сидят на полу в гостиной, окружённые армиями зелёных и жёлтых солдатиков. Дадли командует: "Мои сейчас пойдут в атаку с фланга!" А он, Гарри, кричит: "А у меня воздушная поддержка!" — и запускает бумажный самолётик. Вот Дадли тащит его за руку к качелям во дворе. "Давай выше, выше! Кто выше взлетит?" Вот они вместе тайком едят печенье, которое Петунья спрятала на верхнюю полку. Дадли подсаживает его, а сам кряхтит внизу: "Достал? Давай быстрее, а то мама придёт!" Вот тот случай со старшеклассниками. Гарри помнит его теперь — помнит, как увидел испуганное лицо Дадли, как внутри что-то оборвалось, как он поднял кирпич, валявшийся у забора, и шагнул вперёд. "Ещё раз тронете моего брата — пожалеете". И они отступили. Не потому что он был страшным. Потому что в его голосе была такая сила, такая уверенность, что спорить было невозможно. — Я помню, — сказал он вдруг, перебивая Дадли на полуслове. — Тот случай со старшеклассниками. Я тогда испугался, когда тебя ударили. У тебя кровь из носа пошла. И я просто... закричал. А они убежали. — Ты не закричал, — засмеялся Дадли, и в его смехе не было обиды, только тепло. — Ты на них кирпичом замахнулся. Помнишь тот кирпич? Я потом его домой притащил и хранил под кроватью как талисман. Мама ругалась, что пыли много. А для меня это был символ. Что у меня есть брат, который за меня горой. Гарри улыбнулся. Кирпич. Не палочка. Обычный красный кирпич с ближайшей стройки. И любовь. Обычная братская любовь. После ужина дядя Вернон торжественно, как король, вручающий награды, принёс из гостиной целую гору подарков. Коробки, свёртки, пакеты — всего было столько, что они едва уместились на журнальном столике. — Это всё... мне? — растерянно спросил Гарри, оглядывая это богатство. — Конечно, сынок! — Вернон растроганно шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что поправляет занавеску. — Мы копили. Целый год откладывали. Доктор Снейп сказал, тебе нужна поддержка, нужно чувствовать, что мы рядом. Вот мы и... в общем, открывай давай! Гарри открывал вместе с Дадли. Свитер — тёплый, мягкий, шерстяной, тёмно-синий, точно такого же оттенка, как тот, что он любил в детстве. Книги — новенькие, с хрустящими страницами, те самые приключенческие романы, которые Дадли упоминал. Набор для рисования — мольберт, краски, кисти, даже несколько холстов. Настольная игра — сложная стратегия, "для умных", как сказал Вернон. И ещё, и ещё. Новый плеер с наушниками. Диски с музыкой. Футбольный мяч. Даже скейтборд — "чтобы летом кататься во дворе". Гарри прикинул в уме — на это ушла, наверное, почти вся зарплата Вернона за несколько месяцев. Или даже больше. Он посмотрел на Дадли, который с плохо скрываемой завистью поглядывал на коробку со стратегией, и протянул её кузену. — Держи. Давай вместе играть будем. Ты же теперь у нас стратег. Дадли просиял так, будто ему подарили луну с неба, все звёзды в придачу и личного дракона в комплекте. — Правда? Можно? Мы прямо сейчас? — Он уже открывал коробку, рассыпая фишки по полу. — Дадли, дай человеку хотя бы чай допить! — возмутилась Петунья, но беззлобно. — А мы за чаем! — нашёлся Дадли. — Мы и за чаем можем играть! Гарри рассмеялся снова. И понял, что смех даётся ему сегодня легко, как в детстве. Позже, когда часы пробили одиннадцать, Петунья постелила Сириусу на диване в гостиной — принесла свежее бельё, пуховую подушку, пушистый плед. Бродяга тут же запрыгнул на диван и устроился в ногах, глядя на Сириуса преданными глазами: "Я тоже здесь сплю". — Ну, пёс, даёшь! — проворчал Сириус, но сам при этом улыбался. — Ладно, оставайся. Только не храпеть. — Он всегда храпит, — хихикнул Дадли. — Мы с Гарри в прошлый раз полночи не спали из-за него. А Петунья повела Гарри наверх, в его комнату. — Я сохранила всё, как было, — сказала она тихо, остановившись перед дверью. Голос её дрожал. — До того, как ты... ну, до больницы. Игрушки, книжки, журналы. Я каждый месяц протирала там пыль, проветривала. Думала, может, захочешь когда-нибудь вернуться. — Она помолчала. — Я так боялась, что ты не захочешь. Что ты нас возненавидишь. Что доктор Снейп прав, и ты никогда... никогда не вспомнишь, как мы тебя любили. — Тётя Петунья... — начал Гарри. — Нет-нет, ты не слушай, — замахала она руками. — Иди, отдыхай. Если что — мы внизу. Дадли в соседней комнате, так что если захочешь... ну, он сказал, ты можешь прийти в любое время. Он будет только рад. Дверь открылась, и Гарри вошёл. Комната была небольшой, но очень уютной. Стены оклеены светло-голубыми обоями с рисунком — маленькие парусники. Полки с книгами — от детских сказок до приключенческих романов. Письменный стол, на котором стояла настольная лампа с зелёным абажуром и лежала стопка тетрадей — видимо, тех, что он не успел исписать до больницы. Кровать застелена клетчатым пледом — тёплым, домашним. На подоконнике — несколько фигурок солдатиков, выстроенных в ряд, словно они ждали, когда полководец вернётся и продолжит командовать парадом. Гарри подошёл к окну. Внизу, в саду, качались на ветру ветки яблони. Та самая яблоня, на которую они с Дадли лазали в детстве. Та самая, с которой он однажды свалился и расшиб коленку, и тётя Петунья полчаса обрабатывала ранку, приговаривая: "Осторожнее надо быть, сынок". — Спасибо, — прошептал он в пустоту. — Спасибо вам за всё. Он сел на кровать, провёл рукой по пледy. Пальцы утонули в мягкой шерсти. В углу стоял его старый рюкзак — тот, с которым он ходил в школу до всего этого. Гарри открыл его: внутри лежали старые тетрадки, несколько карандашей, пакетик с остатками печенья, засохшего до состояния камня. Он достал таблетки. Они договорились с Сириусом: Гарри пьёт сам, по расписанию, без напоминаний и давления. Это его выбор, его ответственность. Он высыпал одну в ладонь — маленькую, белую, безобидную на вид — и запил водой из стакана на тумбочке. Тумбочка тоже была его, детская — с наклейками динозавров, которые он клеил лет в семь. В дверь тихонько постучали. — Гарри? — голос Дадли был едва слышен, робкий, неуверенный. — Ты не спишь ещё? — Заходи. Дадли приоткрыл дверь, просунул голову, огляделся, будто в первый раз видел эту комнату, и вошёл целиком. Он мялся, переминался с ноги на ногу, теребил край своей огромной футболки. — Слушай... я понимаю, если ты не хочешь. Если устал или настроения нет. Но может... может, переночуешь у меня сегодня? Ну, как в детстве? — Он сглотнул. — Я так скучаю по нашим разговорам. Мы можем хоть всю ночь проболтать. Я пиццу заказать могу, если проголодаемся. И колу у меня есть. И чипсы. Мама разрешила. Гарри посмотрел на него. На этого огромного парня — ростом под метр девяносто, с широкими плечами боксёра, — который стоял перед ним с таким детским, доверчивым выражением лица, с такой отчаянной надеждой в глазах, что у Гарри снова защемило сердце. — Пошли, — сказал он просто. — Только если ты не против, если я таблетки с собой возьму. Мне надо на ночь принять. — Да хоть всю аптеку! — обрадовался Дадли. — У меня тумбочка большая, всё поместится. Комната Дадли была точной копией той, что Гарри помнил из настоящих, неповреждённых воспоминаний. Плакаты с рок-группами — "Metallica", "AC/DC", "Iron Maiden". Куча игровых приставок, разбросанных по полу. Гантели в углу. Беспорядок на столе — учебники, тетради, огрызки яблок, пустые банки из-под колы. — Я тут немного не убрался, — смущённо сказал Дадли, пиная ногой валяющийся носок. — Не ждал гостей так скоро. — Ничего, — Гарри улыбнулся. — Я люблю, когда жильё выглядит жилым. Они устроились на широкой кровати Дадли, заваленной подушками и пледами. Точно так же, как делали это сотни раз в детстве. Дадли принёс колу, чипсы и пиццу — огромную, с пепперони и грибами, ещё тёплую. И они говорили. Часами. Дадли рассказывал всё, что накопилось за шесть лет. Про школу, про учителей — злых и добрых. Про первую влюблённость — девочку из параллельного класса, которая даже не знает о его существовании. Про то, как пытался стать сильнее, записался в спортзал, но тренер сказал, что у него хорошие данные для бокса. Про то, как однажды подрался, защищая мальчишку из младших классов, и его чуть не исключили. — Я тогда подумал о тебе, — признался Дадли, жуя пиццу. — Вспомнил, как ты меня защитил. И понял, что я тоже так могу. Что должен. Гарри слушал. И в голове продолжали всплывать настоящие воспоминания, вытесняя фантомные, выстраиваясь в правильную, настоящую картину его детства. Вот они с Дадли строят шалаш в саду из старых одеял и картонок. Вот тайком смотрят взрослый фильм, когда родители ушли в гости. Вот делят на двоих одно мороженое, потому что карманных денег хватило только на одно. Вот Дадли отдаёт ему свою порцию пудинга, потому что Гарри всё ещё голоден. Вот они ссорятся из-за игрушки, а через пять минут уже мирятся и играют вместе. — Я помню, — сказал Гарри, когда Дадли замолчал, переводя дух. — Помню тот шалаш. Из синего одеяла и двух стульев. Ты сказал, что это наш секретный штаб, и чужим вход воспрещён. — Ты помнишь? — Дадли аж подскочил на кровати, расплёскивая колу. — Правда помнишь? Мы туда даже еду тайком таскали! Мама потом полдня искала пропавшее печенье! — А ещё мы туда кота соседского затащили, — продолжил Гарри, и воспоминание становилось всё ярче, всё реальнее. — Рыжего такого, толстого. А он орал и царапался. И мы его выпустили, а он залез на дерево и не мог слезть. Потом пожарные приезжали. — Точно! — захохотал Дадли. — Соседка потом неделю на нас ругалась! А папа сказал: "Мальчишки есть мальчишки, с них взять?" Они хохотали, вспоминая детство, и Гарри чувствовал, как с каждым смехом, с каждой историей кусочки его настоящей жизни встают на свои места. Хогвартс, магия, Волан-де-Морт — они не исчезали, они оставались где-то на периферии, как яркий, но чужой сон. Но основа, фундамент, на котором строилась его личность, теперь становился другим. Настоящим. Когда Дадли наконец заснул — счастливо улыбаясь во сне, уткнувшись носом в подушку, — Гарри долго смотрел на него. На своего кузена. На свою семью, которую он чуть не потерял из-за болезни. Лунный свет лился в окно, рисуя на полу серебристые дорожки. Где-то внизу тихо посапывал Бродяга, устроившийся у дивана Сириуса. Из соседней комнаты доносилось мерное дыхание тёти Петуньи и дяди Вернона. — Я люблю тебя, Дадли, — прошептал Гарри в темноту. Голос его дрожал, но слова были твёрдыми. — Ты мой брат. И я постараюсь. Ради тебя. Ради всех вас. Вспомнить всё по-настоящему. Вылечиться. Вернуться. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время — без страха перед зелёной вспышкой, без ожидания кошмара. Только усталость, только тепло, только чувство, что он там, где должен быть. За окном светила луна — большая, круглая, весенняя. Где-то в саду запел соловей. И Гарри Поттер, пациент психиатрической больницы "Бёрдс", мальчик, который шесть лет жил в мире своих галлюцинаций, наконец-то заснул спокойным, глубоким, целебным сном в доме, где его любили. В настоящем доме.