Святой Мунго

Дни у Блэков текли медленно и счастливо. Гарри просыпался в уютной комнате на третьем этаже, где лучи солнца пробивались сквозь тяжёлые шторы, рисуя на полу золотистые дорожки. Спускался на кухню, где его уже ждал Кикимер — старый дворецкий, который, несмотря на своё вечное ворчание, явно старался угодить "молодому мистеру Поттеру". Завтраки были королевскими: свежие булочки, джемы, яйца, бекон, тосты с маслом — всего было вдоволь, и Кикимер каждый раз смотрел, всё ли съедено, и довольно хмыкал, когда тарелки пустели. Каждый день приносил что-то новое. Сириус водил его по Лондону, как заправский гид. Они гуляли по Гайд-парку, где утки плавали в пруду и можно было кормить их хлебом, купленным у старушек на скамейках. Сириус показывал ему Тауэрский мост, объясняя, как разводятся пролёты, и Гарри смотрел на эту громаду, чувствуя себя крошечным, но почему-то счастливым. Они бродили по старым улочкам, где каждый камень, казалось, помнил историю, и Сириус рассказывал о том, как в детстве они с Регулусом убегали из дома и исследовали эти закоулки. — Мать тогда нас по полдня искала, — смеялся он. — А мы сидели в какой-нибудь подворотне и ели краденые пирожки. Регулус, когда был не на службе, тоже находил время. Он рассказывал о военных командировках — не о секретных деталях, конечно, но о странах, где бывал, о людях, которых встречал, о том, как однажды чуть не попал под лавину в горах, и только чудом выжил. Гарри слушал, затаив дыхание. Регулус говорил спокойно, без пафоса, но в его словах чувствовалась такая сила, такая уверенность, что Гарри невольно проникался уважением. — Главное в жизни, Гарри, — сказал он как-то, — это знать, что ты не один. Что есть люди, которые придут на помощь. И самому быть готовым прийти. Вальбурга, переставшая быть для Гарри строгой леди, теперь казалась ему просто бабушкой — заботливой, чуть ворчливой, но невероятно тёплой. Она таскала его по антикварным лавкам, где пахло старым деревом и нафталином, и учила разбираться в семейных реликвиях. — Это кольцо принадлежало твоей прапрабабке по линии Поттеров, — говорила она, протягивая ему какую-то изящную безделушку с потускневшим камнем. — Её звали Эйлин. Она была учительницей музыки. Представляешь? Играла на фортепиано так, что соседи собирались под окнами слушать. — А это? — Гарри рассматривал старую фотографию в серебряной рамке. — Это твой прадед, Флимонт Поттер. Изобрёл какое-то средство для волос и разбогател. Странный был человек, но добрый. Любил собак. Однажды Вальбурга достала огромный альбом с пожелтевшими снимками. Они сидели в гостиной, перелистывали страницы, и Гарри впервые видел свою семью — не призраков из видений, а живых людей на старых фотографиях. Вот Джеймс, ещё совсем малыш, сидит на коленях у отца. Вот Лили с рыжими косичками, смеётся в объектив. Вот они вместе, молодые, счастливые, обнявшись на фоне какого-то дома. — Я помню этот день, — тихо сказала Вальбурга. — Они только поженились. Приезжали знакомиться. Лили испекла пирог — горелый, но мы всё съели. Джеймс был так горд, что она старалась. Гарри провёл пальцем по фотографии. Родители. Живые. Настоящие. Снейп появился на третий день. Приехал хмурый, с медицинским чемоданчиком, и сразу потребовал приватного разговора с Гарри. Они уединились в библиотеке, где пахло старыми книгами и кожей кресел. — Новые лекарства, — сказал Снейп, выкладывая на стол несколько упаковок. Голос его был ровным, деловым, но в нём не чувствовалось привычного холода. — Лёгкие. Не туманят разум, просто помогают держать эмоциональный фон. Я наблюдал за тобой последние недели... — он запнулся, подбирая слова, и это было так необычно — видеть Снейпа неуверенным. — Динамика положительная. Я хочу её сохранить. Поэтому режим будет щадящим. Три раза в день, строго по часам. Если пропустишь — звони сразу. Не жди, пока станет плохо. Гарри посмотрел на таблетки. Обычные, белые, безобидные на вид. Раньше, в другой жизни, он бы выплюнул их, спрятал, сбежал от них, как от чумы. Сейчас... — Хорошо, — сказал он и взял упаковку. Посмотрел на Снейпа. — Спасибо, доктор Снейп. Снейп моргнул, будто не ожидал благодарности. На его лице мелькнуло что-то — удивление? Растерянность? — но он быстро взял себя в руки. Кивнул и направился к выходу, но на пороге задержался. — Если будут проблемы — звони. Сириус знает номер. — И уже выходя, добавил тихо: — Я рад, что тебе лучше, Поттер. Дверь закрылась. Гарри остался один, сжимая в руках лекарства, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Снейп сказал, что рад. Настоящий Снейп, а не тот кошмарный призрак из его головы. Уизли появлялись часто. Молли приносила пироги — огромные, румяные, с хрустящей корочкой, от которых по всему дому разносился умопомрачительный запах. Она обнимала Гарри так крепко, что у того перехватывало дыхание, и приговаривала: "Худой-то какой, кормить тебя надо, кормить!" Артур, её муж, оказался удивительным человеком. Он работал в каком-то министерстве, связанном с технологиями, и был без ума от всяких новейших штуковин. Он мог часами рассказывать о том, как работает электричество, зачем нужны розетки разных типов, и почему тостеры иногда сжигают хлеб. — Понимаешь, Гарри, — говорил он, размахивая вилкой, — в этом и есть гениальность! Люди создают вещи, которые работают сами, без всякого... ну, вмешательства. Просто включил — и готово! Фред и Джордж, близнецы, были неразлучны и неисправимы. Каждый их визит превращался в представление. Они приносили новые розыгрыши, и однажды Гарри полдня ходил с разноцветными волосами после очередного розыгрыша. — Не переживай, через пару часов пройдёт! — хохотал Фред (или Джордж?), глядя, как Гарри рассматривает себя в зеркало. — А если не пройдёт, будешь звездой цирка, — добавлял второй. — Мы тебя в программу запишем. — Идиоты, — вздыхал Перси, старший брат, помешанный на порядке и правилах. Он работал в каком-то солидном месте и вечно носил строгие костюмы. — Не слушай их, Гарри. Они когда-нибудь доиграются. — Мы уже доигрались, — хором отвечали близнецы. — И нам нравится! Рон, младший из братьев, заходил почти каждый день. Они сидели в саду, на старой скамейке под яблоней, и болтали о всякой ерунде. Рон оказался простым, добрым и невероятно преданным. Он рассказывал о школе, о друзьях, о том, как пытается найти своё место в жизни. У него были проблемы с учёбой, и он переживал, что не оправдывает ожиданий родителей. — Мама хочет, чтобы я стал юристом, как Перси, — жаловался он. — А я даже историю нормально сдать не могу. Всё путаю, даты забываю. Иногда кажется, что я вообще ни на что не гожусь. — Ты годишься, — твёрдо сказал Гарри. — Ты хороший друг. Это важнее любых экзаменов. Рон посмотрел на него с благодарностью. Гарри ловил себя на мысли, что этот Рон — настоящий, со своими страхами и сомнениями, — ничем не хуже того, из видений. А может, даже лучше. Потому что он был живым. А Джинни... Джинни заставляла его сердце биться чаще. Она была младшей сестрой Рона, единственной девочкой в семье, и когда она приходила с матерью, Гарри терял дар речи и краснел, как маков цвет. Джинни была красивой — не яркой, не броской, а какой-то домашней, тёплой красотой. У неё были рыжие волосы, собранные в хвост, веснушки на носу и удивительно добрая улыбка. Фред и Джордж, конечно, заметили состояние Гарри и подкалывали нещадно. — О, Гарри снова покраснел! — шептал один, проходя мимо. — Смотри, смотри, он на Джинни смотрит! — вторил другой. — Романтика! — Заткнитесь, — шипел Гарри, но сам улыбался. Однажды заявились Малфои. Люциус — высокомерный, с тростью и ледяным взглядом, от которого веяло холодом. Нарцисса — красивая, но какая-то застывшая, словно маска, за которой ничего не было. Они приехали, чтобы поговорить с Вальбургой о каких-то семейных делах, и Гарри случайно оказался в гостиной, когда они зашли. — Это тот самый? — Люциус окинул Гарри презрительным взглядом. — Поттер? — Это Гарри, мой гость, — холодно ответила Вальбурга. — И я попрошу тебя выражаться почтительнее. — О, разумеется, — усмехнулся Люциус, но в его голосе не было тепла. — Надеюсь, он не слишком обременителен. Гарри сжал кулаки, но промолчал. Он смотрел на этих людей — родителей Драко — и пытался понять, как можно быть такими... пустыми. Они говорили о сыне так, будто он был досадной ошибкой, которую нужно спрятать подальше. — Он в надёжных руках, — процедил Люциус, обращаясь к Вальбурге. — Клиника Святого Мунго — лучшее, что мы могли для него сделать. Там ему помогут... прийти в себя. — То есть просто сдали и забыли, — тихо сказал Гарри, когда они ушли. Вальбурга только вздохнула. — Такие они, Малфои. Чистота крови важнее крови родной. Для них сын — это продолжение рода, а не человек. Гарри вспомнил Драко из отделения — одинокого, злого, кричащего на всех. И впервые понял, что за этой злостью скрывается просто боль. Боль от того, что ты никому не нужен. Люпины — Римус и Тонкс — заходили вечерами. Тонкс, с её вечно переливающимися волосами (ибо каждая прядка была разного цвета), была неиссякаемым источником энергии. Она хохотала, травила армейские байки, рассказывала о театральных подмостках и однажды притащила целый чемодан костюмов, чтобы устроить домашний спектакль. — Ты будешь принцем! — объявила она Гарри, нахлобучивая ему на голову корону из картона. — А я — злой колдуньей! Римус, ты зритель! Римус сидел в кресле с книгой и тихо радовался, глядя на эту суету. Он почти не вмешивался, но Гарри видел в его глазах тепло. Римус приносил книги — не скучные учебники, а настоящие, интересные — и они иногда обсуждали прочитанное. — Тебе нравится фантастика? — спросил он однажды, увидев, что Гарри читает какую-то книгу про космос. — Нравится. Там можно представить другой мир. Но теперь... теперь я понимаю, что и этот мир неплох. Даже Дурсли как-то нагрянули. Петунья всплакнула, увидев, как хорошо Гарри устроился. Она ходила по комнатам, рассматривала обстановку и приговаривала: "Как здесь чисто, как уютно!". Вернон долго и торжественно тряс руку Сириусу, благодаря за заботу о племяннике. Дадли привёз целый пакет гостинцев — домашнее печенье, которое пекла Петунья, несколько новых дисков с музыкой, и, к удивлению Гарри, нового плюшевого медведя — огромного, коричневого, с глупой улыбкой. — Это чтоб не скучал, — смущённо сказал Дадли, протягивая игрушку. — Я помню, ты в детстве любил мягкие игрушки. У тебя был зайчик, такой потрёпанный. Ты с ним спал. Гарри взял медведя, и в голове что-то щёлкнуло. Зайчик. Старый, серый, с оторванным ухом. Он действительно с ним спал. И зайчика этого купила... тётя Петунья. На его день рождения. Когда ему было пять лет. — Спасибо, — сказал он, и голос дрогнул. — Спасибо, Дадли. На прощание Дадли обнял его — крепко, по-братски. — Ты только вернись к нам, — шепнул он на ухо. — Мы ждём. К концу второй недели Гарри понял, что сумок для подарков катастрофически не хватает. Вещи лежали везде: на стульях, на полу, на подоконниках. Пришлось покупать новые сумки. А когда приехал Снейп с плановым осмотром, он застал Гарри за разбором этого сокровища — посреди комнаты возвышалась настоящая гора из коробок, свёртков и пакетов. — Это что за склад? — хмыкнул он, оглядывая это великолепие. — Ты здесь поселиться решил? — Подарки, — растерянно ответил Гарри, разводя руками. — Я не знаю, как всё это увезу обратно. Тут на целый обоз. Снейп вздохнул с таким видом, будто это было самое большое испытание в его жизни, но закатал рукава и помог разобрать. Часть вещей — те, что в больнице точно не пригодятся, — оставили у Блэков. Остальное аккуратно упаковали в новые сумки. — В следующий раз бери сумку побольше, — буркнул Снейп, вытирая пот со лба, но в его голосе не было злости. Даже что-то похожее на усмешку. — А следующий раз будет? — с надеждой спросил Гарри. Снейп посмотрел на него долгим взглядом. — Посмотрим на твою динамику, Поттер. Если продолжишь в том же духе — возможно. День отъезда приближался неумолимо. В последний вечер Вальбурга собрала всех в гостиной. Комната, обычно пустоватая и торжественная, наполнилась людьми. Блэки — Сириус, Регулус, сама Вальбурга. Уизли — Молли, Артур, все их дети, даже Джинни. Люпины — Римус и Тонкс. Дурсли — Петунья, Вернон и Дадли, которые примчались, как только узнали о сборе. И даже Снейп пришёл (и удивительно, не сбежал через пять минут, а сидел в кресле у камина с неизменной кружкой чая). — Нам надо решить, — начала Вальбурга, окидывая взглядом присутствующих, — где Гарри будет жить. Когда выпишется окончательно. Гарри замер. Он как-то не думал об этом. Слишком хорошо было здесь и сейчас. Слишком много всего навалилось. — У нас, конечно, — вскочил Сириус, едва не опрокинув стул. — Я его крёстный. У меня есть дом, условия, я могу обеспечить. — Но мы его семья! — возразила Петунья, вставая рядом. — Мы вырастили его! Мы знаем его привычки, его любимую еду, его характер! — Он часть нашей семьи! — подключилась Молли, тоже поднимаясь. — Мы уже считаем его своим! Рон с ним подружился, Джинни... в общем, он нам как родной! — А я, по-вашему, кто? — возмутился Сириус. — Чужой? — Тише, тише, — попытался успокоить Артур, но его никто не слушал. Гарри смотрел на них — спорятщих, перебивающих друг друга, размахивающих руками, но объединённых одним — желанием, чтобы он был с ними. Сердце разрывалось от любви и благодарности. — Можно... — начал он тихо, и все мгновенно замолчали, повернувшись к нему. — Можно я не буду выбирать? Он обвёл взглядом присутствующих — Сириуса, Петунью, Молли, Вальбургу, всех, кто стал ему дорог. — Месяц у одних, месяц у других? Если вы не против. Я не хочу никого обидеть. И... — он запнулся, — и я хочу, чтобы вы все были в моей жизни. Вы все — моя семья. Повисла пауза. Такая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в камине. А потом Вальбурга рассмеялась — впервые так открыто, по-настоящему, от души. Смех у неё оказался тёплым, заразительным. — Умный мальчик, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Настоящий дипломат. Всех примирил, никого не обидел. — Я согласна, — кивнула Петунья, и в её глазах блестели слёзы. — Месяц у нас, месяц у Сириуса, месяц у Уизли. По очереди. — И я согласен, — добавил Сириус, садясь обратно. — Только чтобы на праздники все вместе собирались. — Конечно, дорогой! — всплеснула руками Молли. — Рождество, Пасха, дни рождения — обязательно вместе! Гарри выдохнул и улыбнулся. Впервые в жизни у него был не один дом, а целых три. И все — настоящие. Утром Сириус вёз его обратно в больницу. В машине, кроме них, сидели Снейп и Люпин — им надо на работу, в своё отделение. Гарри смотрел в окно на проплывающий Лондон, на серые улицы, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовал странное спокойствие. Город был обычным. Никакой магии, никаких чудес. Просто люди, дома, машины. И это было хорошо. У ворот клиники Сириус припарковался и пошёл с ними — поговорить со Снейпом, обсудить детали дальнейшего лечения. Гарри шёл по знакомому коридору, но теперь он казался другим. Не тюрьмой, а просто местом, где ему помогают. — Доктор Снейп, — начал Гарри, когда они уже подходили к отделению. — Когда можно будет снова... ну, в гости? К Сириусу, к Дурслям, к Уизли? Снейп посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было привычного холода — только усталость и что-то тёплое, что он обычно прятал. — Посмотрим на динамику. Если продолжишь в том же духе, будешь принимать лекарства и работать с Римусом — буду думать о регулярных выходах. Может, даже на уикенды. — Спасибо, — искренне сказал Гарри. И добавил, помедлив, чувствуя, как слова сами рвутся наружу: — И... простите меня. За всё. За то, что грубил, не слушался, таблетки прятал, убегал. За то, что считал вас врагом. Я был... не прав. Снейп замер. На его лице отразилась целая гамма чувств — удивление, растерянность, что-то тёплое, что он отчаянно пытался скрыть. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. А потом он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Уголками губ. Но улыбнулся. По-настоящему. — Живи уже, Поттер, — сказал он тихо и, развернувшись, пошёл в свою сторону, но на ходу добавил: — И зайди на ужин в столовую для персонала. Римус там будет. Я... тоже. Сириус хлопнул Гарри по плечу, сжал его на прощание и уехал, пообещав звонить каждый день и привозить гостинцы. В палате его ждал Том. Увидев Гарри, он поднялся с кровати, подошёл и... обнял. Коротко, неловко, чуть скованно, но искренне. Гарри даже опешил — Том не был любителем телесных контактов. — Скучал, — сказал Том, отстраняясь и отводя взгляд. — Здесь было... пусто без тебя. Гарри улыбнулся, выгружая на кровать сумки с подарками. — Смотри, сколько всего! — начал он рассказывать, раздавая Тому вкусняшки, показывая забавные штуки от близнецов, делясь впечатлениями. Том слушал внимательно, иногда задавал вопросы, но Гарри заметил, что он хмурится. — Том? Что случилось? Том помолчал, глядя в стену. Потом тихо, едва слышно сказал: — У меня нет родственников. Никогда не было. Сирота. Детдом, потом интернат, потом... здесь. А ты... у тебя их столько. И все тебя любят. Все хотят, чтобы ты жил у них. — Он отвернулся, пряча лицо. — Завидно. Гарри стало грустно. Он посмотрел на друга — на этого холодного, замкнутого парня, который впервые признался в чём-то таком уязвимом. Том всегда казался таким самодостаточным, таким закрытым в своей ледяной скорлупе. А сейчас Гарри увидел за этой бронёй просто мальчишку, который никогда не знал, что такое семья. — Знаешь, — сказал Гарри, подходя ближе. — У меня тоже никого не было. Долго. Только Дурсли, но я их не помнил. А теперь есть. И ты теперь тоже есть. Ты мой друг. Это почти семья. Том взглянул на него. В глазах мелькнуло что-то тёплое. — Почти, — повторил он, и в его голосе впервые за всё время Гарри услышал что-то похожее на надежду. — А знаешь что? — Гарри вдруг осенило. — Давай сходим в комнату с животными? Я тебе Хедвиг покажу. Она по тебе тоже, наверное, скучала. Том кивнул, и они отправились в знакомую комнату. Хедвиг — белая кошка с чёрными крапинками — сидела на своём любимом подоконнике и, увидев Гарри, лениво потянулась, соскочила вниз и подошла, потираясь о его ноги. Её жёлтые глаза довольно жмурились. — Соскучилась, красавица, — Гарри почесал её за ухом. — Смотри, Том пришёл. Хедвиг перевела взгляд на Тома, и тот, помедлив, осторожно протянул руку. Кошка обнюхала его пальцы, ткнулась в них носом и вдруг запрыгнула ему на колени, свернувшись клубочком и замурлыкав. — Она тебя выбрала, — улыбнулся Гарри. Том смотрел на кошку с таким удивлением, будто видел чудо. Он осторожно, неумело погладил её по спине. Хедвиг довольно зажмурилась и замурлыкала громче. — Тёплая, — сказал Том тихо. — И мурлычет. — Это она от счастья. Они сидели так какое-то время — Том с кошкой на коленях, Гарри рядом. И Гарри вдруг понял, что счастье может быть очень простым. Вспомнился Драко. Гарри видел его в коридоре несколько раз за эти дни — одинокого, злого, кричащего на санитаров и других пациентов. И вспомнились слова его родителей: "Мы сделали для него всё, что могли". Врали. Не сделали. Просто выкинули, как ненужную вещь. — Надо с ним поговорить, — сказал Гарри Тому. — С Малфоем. Том скептически поднял бровь, но кивнул. Хедвиг, почувствовав, что внимание переключилось, недовольно мявкнула, но с колен не слезла. Они начали осторожно. Просто садились рядом в столовой, кивали, иногда перебрасывались парой фраз. Драко сначала огрызался, шипел, говорил гадости. Но потом привык. Перестал орать на всех, притих. Иногда даже отвечал нормально. А однажды нашли его плачущим в пустой комнате отдыха. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и плечи его вздрагивали. Услышав шаги, он дёрнулся, попытался вытереть лицо, но было поздно. — Отвалите, — всхлипнул он, но в голосе не было обычной злости, только отчаяние. — Не отвалим, — Гарри сел рядом на пол, не обращая внимания на больничный халат. Том остался стоять у двери, но в его взгляде было что-то... понимающее. И Драко прорвало. Слова полились рекой, будто прорвало плотину. Он рассказывал, что родители никогда его не любили. Что он был для них просто продолжением рода, инструментом для поддержания чистоты крови, экспонатом в их идеальной коллекции. Что, когда начались проблемы — депрессия, панические атаки, срывы, — они не пытались помочь. Просто сдали в клинику и забыли. Даже не звонят. Даже не навещают. Раз в полгода для галочки — и то через адвокатов. — Я для них позор, — вытирал он слёзы грязным рукавом. — Лишний. Мешаю их идеальной жизни. Том молчал, но Гарри видел, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки. Он понимал. Лучше, чем кто-либо. — Мы не лишние, — сказал Гарри, и его голос прозвучал твёрдо. — Мы здесь. И мы друзья. Если хочешь. Драко посмотрел на них — на Гарри, на Тома. В его глазах, красных от слёз, мелькнуло что-то похожее на надежду. — Правда? — прошептал он. — Зачем я вам? Я же всё время вёл себя как... — Как придурок, — закончил за него Том, но без злобы. — Мы заметили. Но мы тоже не подарки. Так что квиты. И в этот момент в дверях появился Невил. Он стоял, робко переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него был бумажный платок, который он протягивал Драко. — Возьми, — сказал он тихо. — У тебя... у тебя нос мокрый. Драко посмотрел на платок, на Невила, и — странно, неожиданно — фыркнул. А потом рассмеялся. Сквозь слёзы, но искренне. — Ты... ты всегда такой? — спросил он, вытирая лицо. — Какой? — растерялся Невил. — Заботливый. — Ну... — Невил покраснел. — Бабушка учила, что людям надо помогать. Так и началась их странная дружба. Четверо, такие разные, такие сломанные, но теперь вместе. Собрания группы ПТСР стали для них спасением. Гарри привёл Тома и Драко на ближайшее занятие. Представил их группе: — Это Том. Мой самый лучший друг. — Том дёрнулся от неожиданности — его впервые назвали "лучшим другом" при всех, и это было для него так ново, что он даже растерялся. — А это Драко. Пока просто друг, но станет лучшим. Драко покраснел до корней волос, но промолчал. Только сжал кулаки и кивнул. Гарри рассказал группе про поездку. Про семью, про подарки, про то, как заново открывал для себя Дурслей. Про разговор у калитки, когда услышал, как они говорят о нём с любовью. — Я думал, что они меня ненавидят, — сказал он, и в его голосе было удивление. — А они любят. Просто я забыл. Болезнь стёрла настоящие воспоминания и подменила их кошмарами. Ему похлопали. Кэти, девушка с переломанными ногами, которая теперь ходила без костылей, улыбнулась ему. Мистер Эйвери, у которого почти перестали трястись руки, кивнул с одобрением. Том, собравшись с духом, тоже рассказал о себе. Немного, отрывисто, но для него это было подвигом. Про детдом, про одиночество, про диагноз, который мешает чувствовать. Про то, что он никогда не знал, что такое дружба. — А теперь... — он запнулся, посмотрел на Гарри. — Теперь, кажется, знаю. Драко, когда настала его очередь, долго молчал. А потом выдавил несколько фраз про родителей, про то, как его бросили, про пустоту внутри. Группа слушала молча, а когда он закончил, раздались аплодисменты — негромкие, но искренние. С тех пор они ходили туда вместе. Обедали вместе. Болтали, смеялись, спорили. Драко постепенно переставал быть тем высокомерным хамом, каким его знали. Оказалось, что под слоем защиты, под всей этой бронёй из язвительности и презрения, скрывался просто испуганный парень, который отчаянно хотел быть нужным. Который впервые в жизни нашёл тех, кому не всё равно. — Знаешь, — сказал он как-то, когда они сидели в комнате отдыха с Томом и Гарри. — Раньше я думал, что друзья — это те, кто подтверждают твою значимость. Кто признают твоё превосходство. А теперь... — он замолчал, подбирая слова. — Теперь я думаю, что друзья — это те, кто видят тебя настоящего. И не убегают. Том кивнул. Гарри улыбнулся. А Невил, который сидел рядом и гладил Хедвиг (кошка теперь признавала всех четверых), добавил: — Бабушка говорит, что настоящая семья — это не те, у кого ты родился. А те, с кем ты можешь быть собой. Однажды Римус забрал Гарри на обед в столовую для персонала. Там было тихо, почти уютно — несколько столиков, цветы на подоконниках, запах свежего хлеба. Они сидели вдвоём, и вдруг к ним подсел Снейп. С неизменной старой кружкой, из которой пил, кажется, лет десять. Гарри внутренне напрягся, но Римус только усмехнулся. — Сев, ты опять с этой посудиной? Купи уже новую, сколько можно. — Эта кружка помнит времена, когда ты ещё не был женат, Люпин, — парировал Снейп, но в его голосе не было привычного яда. Только лёгкая, привычная ирония. — А помнишь, как ты на первом курсе пытался сварить какое-то сложное средство по учебнику, а оно взорвалось и покрасило всю лабораторию в розовый? — засмеялся Римус. — Мы потом неделю оттирали. — Это был не я, — фыркнул Снейп, но без злости. Даже с какой-то ностальгией. — Это был твой дружок Джеймс, который подсыпал мне что-то в пробирку. Я до сих пор уверен. — Ой, врёшь, Сев. Джеймс тогда ещё не умел такие фокусы. Это ты сам, со своим перфекционизмом, перестарался. Гарри смотрел на них, открыв рот. Они перешучивались, подкалывали друг друга, вспоминали молодость — и в этом не было вражды. Была старая, проверенная годами дружба. Та, что выдерживает любые ссоры и непонимания. Снейп перехватил его взгляд и чуть заметно улыбнулся. — Удивлён, Поттер? Думал, я всегда был ходячей кислотой, которая только и умеет, что портить жизнь окружающим? — Ну... — Гарри замялся, не зная, что ответить. — Я просто не люблю показывать эмоции, — сказал Снейп, и в его голосе не было защиты. Только простая, честная правда. — Но это не значит, что их нет. Просто я так устроен. С детства. Мне легче молчать, чем говорить. Легче быть одному, чем с кем-то. Но это не значит, что мне не нужны люди. Он отпил из своей старой кружки и добавил, глядя куда-то в сторону: — Твой отец, кстати, тоже любил надо мной подшучивать. Бесил невероятно. Но когда мне было реально плохо — всегда приходил на помощь. Даже если я не просил. Даже если я его прогонял. Гарри смотрел на этого нового Снейпа — живого, тёплого, человечного — и чувствовал, как в груди разливается тепло. Снейп не был монстром. Он просто был человеком. Со своими тараканами, со своей болью, со своей неспособностью быть мягким. Но человеком. — Спасибо, — сказал Гарри. — За всё. За то, что не бросили. За то, что лечили. За то, что... что вы есть. Снейп кивнул. Один раз. И снова уставился в свою кружку. — Живи уже, Поттер. И Гарри понял, что эти слова — самое лучшее благословение, которое он мог получить. От человека, который прошёл через ад, но сохранил в себе способность заботиться. По-своему, неуклюже, но заботиться. Вечером они сидели в палате вчетвером — Гарри, Том, Драко и Невил. Хедвиг развалилась на коленях у Тома и довольно жмурилась. За окном темнело, зажигались фонари, и их свет падал на пол полосами. — Знаете, — сказал Гарри, глядя на друзей. — Я думал, что моя жизнь кончена. Что я никогда не выберусь из этого кошмара. А теперь... теперь у меня есть вы. И семья. И будущее. — Слишком много сантиментов, — буркнул Драко, но в его голосе не было злости. Только смущение. — Зато честно, — возразил Невил. Том промолчал, но погладил Хедвиг и чуть заметно улыбнулся. Гарри посмотрел на них — на этих четырёх таких разных парней, которых свела вместе болезнь и одиночество. И подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не в магии, не в чудесах, не в зелёных вспышках. А в простых вещах. В друзьях, которые рядом. В семье, которая ждёт. В будущем, которое есть. И впервые за долгое время он заснул спокойно, зная, что утро принесёт не кошмары, а новый день. Обычный, человеческий день. Полный жизни.