Святой Мунго

Утро на Тисовой улице было суетливым и тёплым. Солнце уже вовсю заливало спальню, когда Гарри проснулся от запаха, который невозможно было спутать ни с чем другим — блины. Настоящие, домашние, с хрустящими краешками, какие пекла только тётя Петунья. И кофе. И ещё что-то сладкое, ванильное. Дадли уже не было рядом — только глубокая вмятина на подушке напоминала, что ночные разговоры, продлившиеся до трёх ночи, были не сном. На тумбочке лежала записка, нацарапанная корявым почерком кузена: «Спускайся скорее, а то всё сожрут! Твои любимые с малиновым вареньем». Гарри улыбнулся, сунул ноги в тапки — новые, мягкие, которые тётя Петунья, оказывается, купила специально для него — и спустился вниз. Картина на кухне была достойна кисти художника. Тётя Петунья, раскрасневшаяся от жара плиты, колдовала над огромной сковородой, ловко переворачивая блины так, что они взлетали в воздух и идеально ложились обратно. Дядя Вернон, в своём любимом клетчатом халате, читал утреннюю газету за столом, но то и дело поглядывал на жену с таким выражением, будто видел её впервые и был влюблён по уши. Сириус, уже одетый и причёсанный, допивал третью чашку чая, поглядывая на часы, но без спешки — скорее, чтобы просто знать время. А Дадли... Дадли сидел с сияющим видом, уплетая блины за обе щеки, и его тарелка была похожа на Эверест, постепенно уменьшающийся под натиском альпиниста. — Проснулся! — воскликнула Петунья, едва Гарри переступил порог. Она тут же пододвинула ему стул, поставила чистую тарелку и водрузила перед ним гору блинов, от которой даже Дадли на мгновение отвлёкся от своей трапезы. — Садись, поешь как следует. Дорога дальняя, неизвестно, когда поесть удастся. У Сириуса там, в его логове, наверняка одни бутерброды. — У меня не логово, а дом, — поправил Сириус, но без обиды. — И кормят там нормально. Кикимер готовит. — Кикимер? — переспросил Гарри, намазывая блин вареньем. — Дворецкий, — пояснил Сириус. — Старый, ворчливый, но преданный. Ещё моя бабка его наняла. Он нас с Регулусом на руках носил. Завтрак пролетел как одно мгновение. Гарри съел столько, сколько не ел, наверное, никогда в жизни — тётя Петунья подкладывала и подкладывала, приговаривая: "Ешь, ешь, в больнице таким не кормят". Дядя Вернон, отложив газету, рассказывал о своих делах на фирме — оказывается, он был не просто каким-то начальником, а очень уважаемым человеком, к мнению которого прислушивались. Дадли делился планами на лето — они с друзьями собирались в поход, и он очень хотел, чтобы Гарри, когда поправится, присоединился. — Там будет классно! Костёр, палатки, рыбалка! — глаза его горели. — Ты же любишь рыбачить, помнишь? Мы с тобой на пруду сидели часами, правда, ни одной рыбины не поймали, но всё равно было весело. Гарри кивнул, пытаясь вспомнить. И — о чудо! — вспомнил. Старый пруд на окраине, удочки из орешника, банка с червями, и они с Дадли, сидящие на траве и болтающие обо всём на свете. Ни одной рыбины. Но это было неважно. После завтрака начались сборы. Гарри поднялся в свою комнату, чтобы уложить вещи, и быстро понял, что все подарки, которыми его завалили Дурсли, просто физически не влезают в его старый рюкзак. Он растерянно смотрел на груду вещей на полу: свитера, книги, настольные игры, набор для рисования, новый плеер, диски, футбольный мяч, скейтборд... Это был не рюкзак, это была катастрофа. — Держи, — раздался голос сзади. Дадли стоял в дверях, протягивая огромную дорожную сумку с ярким рисунком — какие-то абстрактные пятна, от которых рябило в глазах. — Я специально купил. Думал, может, пригодится. — Он мялся, переминался с ноги на ногу. — Возвращайся, ладно? Правда. Мы будем ждать. Я буду ждать. Гарри взял сумку, перехватил руку кузена и сжал её. Крепко. По-братски. — Обязательно. Я вернусь. У машины Дурсли устроили настоящие проводы. Петунья плакала, прижимая к глазам насквозь промокший платок. Вернон хлопал Гарри по плечу своей большой, тяжёлой ладонью, бормоча что-то про «крепись, парень» и «мы гордимся тобой, сынок». Дадли обнял кузена так крепко, что у Гарри хрустнули рёбра, но он даже не пытался вырваться — пусть. — Если Сириус снова тебя выпросит, обязательно приезжай! — всхлипывала Петунья, когда Гарри уже садился в машину. — Мы будем ждать! Мы придём в больницу, обещаем! Можно? — обратилась она к Сириусу, выглядывая из-за плеча мужа. — Я поговорю с персоналом, — пообещал Сириус, заводя мотор. — Добьюсь, чтобы и Дадли пускали. Кузенам нужно видеться. Это важно для выздоровления. Машина тронулась. Гарри долго смотрел в зеркало заднего вида на три фигуры, машущие ему вслед, пока они не превратились в маленькие точки и не скрылись за поворотом. — Сириус... — начал он, когда дом Дурслей остался далеко позади. Голос его звучал задумчиво, почти удивлённо. — Я начал вспоминать. По-настоящему. Сириус покосился на него, но промолчал, давая выговориться. — Мои видения... они перекрыли настоящие воспоминания. Все эти годы я думал, что Дурсли меня ненавидят. Что они запирали меня в чулане под лестницей, издевались, морили голодом... — Он замолчал, сглотнул ком в горле. — А там не было чулана. Совсем. Я осмотрел весь дом — никакого чулана. Там была комната. Моя комната. С игрушками, книгами, моими вещами. И они... они правда любят меня. По-настоящему. Я просто... не помнил. — Помнил, — тихо сказал Сириус, не отрывая взгляда от дороги. — Травма иногда переписывает реальность. Это защитный механизм психики. Когда случается что-то невыносимое, мозг пытается защитить себя, заменяет правду чем-то другим. Иногда — кошмаром, который проще пережить, чем настоящую боль. Ты потерял родителей, Гарри. Это самое страшное, что может случиться с ребёнком. Твоя психика не справилась и создала другой мир. Мир, где у тебя были причины для страданий, где враги были явными, а боль — объяснимой. Но теперь у тебя есть шанс всё вспомнить как было. И, Гарри... — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Гарри защемило сердце, — дома у Блэков тебя ждёт ещё много сюрпризов. Поверь моей мамочке, она умеет удивлять. Площадь Гримо оказалась мрачноватым местом в старом, аристократическом районе Лондона. Дома здесь стояли плотной стеной, фасад к фасаду, и двенадцатый номер выглядел так, будто его протиснули между соседними зданиями силой — он был чуть уже, чуть выше и смотрел на мир тяжёлыми, тёмными окнами, в которых не отражалось солнце. Сириус припарковался у самого входа, и они подошли к тяжёлой дубовой двери, обитой кованым железом. Дверь открылась без стука, будто их уже ждали. На пороге стоял дворецкий. Невысокий, лысый, с большими, чуть оттопыренными ушами, которые придавали ему сходство с очень старым, мудрым эльфом из сказок. Глубокие морщины избороздили его лицо, но глаза — тёмные, внимательные, живые — смотрели настороженно и чуточку подозрительно. — Мистер Сириус, — проскрипел он низким голосом, чуть поклонившись. — Миссис Вальбурга ждёт в малой гостиной. И велела передать, что если вы опоздаете ещё хоть на минуту, она... — он запнулся, покосился на Гарри, — она будет очень недовольна. — Спасибо, Кикимер, — кивнул Сириус, пропуская Гарри вперёд. — Мы ровно вовремя, как всегда. Мама просто любит драматизировать. — Ваша матушка, мистер Сириус, — с достоинством ответил Кикимер, — никогда не драматизирует. Она всегда говорит то, что думает. — В этом ты прав, — усмехнулся Сириус. — Пошли, Гарри. Знакомиться с главой клана. В малой гостиной их ждала хозяйка дома. Вальбурга Блэк оказалась высокой, статной женщиной с безупречной осанкой и таким острым взглядом, что им, казалось, можно было резать стекло. С первого взгляда ей можно было дать лет сорок — тугая кожа, яркие глаза, ни единой морщинки на лбу. Но при ближайшем рассмотрении становились видны тонкие линии у глаз и губ, а главное — седина, тщательно уложенная в сложную, высокую причёску, выдавала истинный возраст. Она была красива той породистой, аристократичной красотой, которая не стареет, а только становится благороднее. — Миссис Блэк, — Гарри не знал, как правильно обратиться к такой женщине. Просто «здравствуйте» казалось недостаточным. — Мальчик Поттер, — её голос был холодным, как зимний ручей, но не враждебным. Скорее оценивающим. Она кивнула, чуть склонив голову, и этот жест был полон такого достоинства, что Гарри невольно выпрямился. — Добро пожаловать в наш дом. Я много слышала о тебе. И от Сириуса, и от других. — Она очень рада тебя видеть, — шепнул Сириус Гарри так громко, что мать не могла не услышать. — Просто нос опустить ниже не может, гордость не позволяет. Это у нас семейное. — Сириус! — возмутилась Вальбурга, и в её голосе впервые проскользнуло что-то живое. — Не смей меня позорить перед гостем! И вообще, сколько раз тебе говорить — не произноси мысли вслух! — Да мам, ты сама себя позоришь, — отмахнулся Сириус, но по-доброму, без прежней агрессии. — Гарри, познакомься, это моя мать, Вальбурга Блэк. Та ещё карга, но в глубине души добрая. Просто добрата у неё очень глубоко, до неё надо докопаться. — Сириус Август Блэк! — Вальбурга поднялась, и в этот момент в гостиную вошёл ещё кто-то. Мужчина. Военная выправка чувствовалась в каждом его движении — прямая спина, развёрнутые плечи, чёткий, уверенный шаг. Короткая стрижка, внимательные, чуть прищуренные глаза, в которых читались и ум, и осторожность, и какая-то глубинная усталость. Увидев Гарри, он замер на мгновение, будто проверяя, не мерещится ли ему, а потом буквально бросился вперёд, сгрёб Гарри в объятия и прижал к себе так крепко, что у того перехватило дыхание. — Гарри! Мальчик мой! — прогудел он низким, рокочущим голосом, хлопая по спине тяжёлой ладонью. — Наконец-то! Наконец-то ты здесь! — Это мой брат, Регулус, — представил Сириус, улыбаясь с явной гордостью. — Военный. Спецназ, всякие секретные миссии, надолго пропадает в командировках. Но сегодня, как видишь, повезло — он как раз вернулся. — Дай на тебя посмотреть! — Регулус отстранился, но рук не убрал, держа Гарри за плечи и разглядывая так, будто тот был бесценным произведением искусства. — Вылитый Джеймс. Те же черты, тот же разрез глаз... Нет, глаза — Лили. Зелёные, как молодая листва. Красивый парень вырос. Сириус, ты только посмотри! — Я вижу, — спокойно ответил Сириус. — Я уже насмотреться не могу. В столовой их ждал настоящий сюрприз. Огромный стол, способный вместить человек двадцать, ломился от угощений так, что Гарри на миг показалось, будто он снова попал в свои видения — в Большой зал Хогвартса на пиру. Запечённая индейка, горы овощей, несколько видов пирогов, вазы с фруктами, графины с соком и компотом. А за этим столом сидело столько людей, что Гарри на секунду растерялся, забыв, как дышать. — Это... — начал он, оглядываясь. — Семья, — просто сказал Сириус. — Настоящая. Большая. Шумная. И вся твоя. Первой, кого Гарри заметил, была рыжая женщина с невероятно добрым лицом и такими тёплыми глазами, что от одного её взгляда хотелось улыбаться. Молли Уизли — та самая повариха из больничной столовой, которую упоминал Римус. Та, что до сих пор вздрагивала при воспоминаниях о летающих кастрюлях Джеймса. Она тут же вскочила со своего места и бросилась к Гарри, обнимая его так, будто он был её собственным сыном, вернувшимся с войны. — Гарри, дорогой! Как же ты вырос! — причитала она, прижимая его к своей мягкой груди. — Я помню тебя ещё вот такусеньким, — она показала рукой, — Лили носила тебя на руках, когда приходила к нам в гости! Ты был такой крошечный, такой смешной, с этим смешным хохолком на голове! Рядом с ней сидел высокий рыжий мужчина с открытым, дружелюбным лицом и такими же тёплыми глазами — Артур Уизли. Он поднялся, протянул Гарри руку и пожал её с искренней радостью. — Рад познакомиться, Гарри. Молли мне столько о тебе рассказывала! И о твоих родителях тоже. Замечательные были люди. А за столом... Гарри замер, увидев знакомое веснушчатое лицо. Рон. Живой. Настоящий. Он сидел рядом с братьями и что-то жевал, но, заметив взгляд Гарри, замер с набитым ртом, покраснел и попытался прожевать всё сразу, чтобы поздороваться. — Рон? — голос Гарри дрогнул. Он обернулся к Сириусу, ища подтверждения. — Вы... вы видите его? Это не... — Видим, Гарри, — Сириус положил руку ему на плечо, успокаивая. — Это настоящий Рон. Рональд Билиус Уизли, сын Молли и Артура. Вы несколько раз виделись в больнице, когда Рон приходил с братьями помогать матери. Просто ты... не помнил. Твоя болезнь... Рон поднялся из-за стола, подошёл, немного неуклюже, но с искренней симпатией протянул руку. — Привет, Гарри. Мы правда виделись пару раз. Я тогда ещё подумал: жаль, что ты болеешь. Ты казался нормальным парнем. Мы даже поговорили немного про футбол. Ты, кажется, болел за ту же команду, что и я. Гарри пожал руку. Ладонь была тёплой, крепкой, настоящей — не призрачной, не воображаемой. И в голове что-то щёлкнуло. Вспышка воспоминания — они действительно сидят в больничном коридоре, и Рон рассказывает ему о последнем матче, а он слушает и чувствует... тепло. Простое человеческое тепло. — А это мои братья, — Рон махнул рукой за стол, и Гарри увидел их. Близнецы Фред и Джордж вскочили синхронно, как по команде, подошли с двух сторон и, переглянувшись, хором выпалили: — Фред! — Джордж! — Мы владеем магазином приколов! — Лучшим в Лондоне! — Держи подарки! Они всучили Гарри большой яркий пакет, из которого торчали разноцветные коробочки. Гарри заглянул внутрь и ахнул — там были такие штуки, о существовании которых он даже не подозревал. Безопасные хлопушки, которые стреляли конфетти, но не издавали ни звука. Конфеты со вкусом чего угодно — надпись гласила, что можно ждать любой вкус, от клубники до жареной курицы. Маленькие механические штучки для розыгрышей — жужжащие, прыгающие, исчезающие. — Только осторожно с этими, — подмигнул Фред (или Джордж?), указывая на коробочку с черепом и костями. — Доктора Снейпа разыграть можно, но он потом убьёт. Мы проверяли. — И не раз, — добавил второй. — Но оно того стоило. Видели бы вы его лицо, когда из его стетоскопа вылетела бабочка! Гарри невольно улыбнулся, представив эту картину. Снейп с бабочкой. Это было почти так же невероятно, как летающие метлы. Потом были другие. Билл — старший брат, с длинными рыжими волосами, собранными в хвост, серьгой в ухе и спокойными, уверенными манерами. Он работал в каком-то международном банке, связанном с востоком, и рассказывал удивительные истории про Египет и проклятия фараонов. Чарли — коренастый, крепко сбитый, с обожжёнными в нескольких местах руками. Он оказался вулканологом. Работал где-то в Исландии, изучал действующие вулканы, спускался в кратеры, брал пробы лавы. Гарри смотрел на его руки, покрытые шрамами от ожогов, и думал: вот это настоящий герой. Не выдуманный, не волшебный, а живой человек, который каждый день смотрит в лицо настоящей, не магической, огненной смерти. — Самое страшное — не сама лава, — рассказывал Чарли, заметив интерес Гарри. — С ней всё понятно. Страшнее — ядовитые газы. Один вдох — и ты готов. Мы всегда ходим в специальных костюмах, с баллонами. Но один раз у меня баллон дал течь... — Он поёжился. — Хорошо, ребята рядом были, вытащили. Перси — серьёзный молодой человек в очках, помешанный на порядке и правилах. Он работал в каком-то министерстве, кажется, в отделе надзора за чем-то важным, и постоянно поправлял братьев, когда те начинали свои дурачества. — Фред, Джордж, прекратите смущать гостя! — шипел он. — Гарри, не обращайте на них внимания, они у нас неисправимые. И вдруг Гарри заметил её. Девочка с яркими, огненно-рыжими волосами, сидевшая в самом конце стола, почти незаметная за братьями. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и тут же опустила их, заливаясь краской так, что даже уши покраснели. — Это Джинни, — шепнул Рон, проследив за взглядом Гарри. — Сестра наша. Младшая. Она... ну, она стесняется. Особенно когда на неё смотрят. Гарри почувствовал, что краснеет тоже. Джинни была... красивой. Очень. Не яркой, не броской, а какой-то домашней, тёплой красотой, от которой хотелось смотреть и смотреть. — Привет, — сказал он, сам не зная зачем. — Привет, — ответила она едва слышно и снова уткнулась в тарелку. Ближе к вечеру подтянулись новые гости. Римус Люпин пришёл с молодой женщиной, которую представил как Нимфадору Тонкс. Она тут же велела называть её просто Тонкс, без всяких "нимф", и добавила, что за дурацкое имя "спасибо" мамочке, у которой пунктик на древних богинь. Тонкс была весёлой, с яркими, цветными волосами. — Это у меня профессиональное, — пояснила она, заметив удивление Гарри. — Я актриса. В театре. Иногда приходится быстро перевоплощаться. Гарри засмеялся. Впервые за долгое время — легко, свободно, без горечи. Даже Снейп заглянул — на минуту, буквально. Он появился в дверях, окинул взглядом стол, нашёл глазами Гарри, удовлетворённо кивнул, увидев, что тот ест и общается с людьми, и быстро ушёл, сославшись на срочные дела в больнице. Но перед уходом задержался на секунду, обернулся и бросил: — Таблетки не забывай, Поттер. Расписание на тумбочке. И исчез. — Весь из себя, — фыркнула Тонкс. — Вечно такой загадочный. После ужина, когда гости начали понемногу расходиться, Вальбурга подошла к Гарри и взяла его под руку — жест собственнический и одновременно заботливый. — Пойдём, мальчик, — сказала она тихо, но властно. — Тебя ждёт главное. То, ради чего ты сюда приехал. Она привела его в комнату на втором этаже, которая оказалась библиотекой. Огромной, с высокими стеллажами, уходящими под потолок, с кожаными креслами и старыми глобусами в углах. Но не это было главным. Главное занимало целую стену. Гобелен. Огромный, от пола до потолка, шириной метра четыре, вытканный тёмно-золотыми и серебряными нитями по чёрному фону. Тысячи имён, дат, линий, связей. Семейное древо Блэков — но не только. Оно переплеталось с другими родами, уходя корнями в глубину веков. — Здесь вся история, — сказала Вальбурга, жестом приглашая его подойти ближе. — Блэки, Поттеры, Уизли, Принцы, Малфои, Люпины, Лонгботтомы. Все мы переплетены, как нити в этом гобелене. Кровь не вода, Гарри. Она помнит. Гарри подошёл, разглядывая имена. Вот Джеймс Поттер — его имя было вышито золотом, соединено с Лили Эванс. От них нить вела к нему — Гарри Джеймс Поттер, его имя было самым новым, вышито, кажется, совсем недавно, нитки ещё блестели. А от Джеймса нити тянулись к его родителям, и дальше, дальше, к каким-то древним родам с незнакомыми именами. — Смотри, — Вальбурга указала на другое место. — Принцы. Это род твоей бабки по отцу, Юфимии. А Принцы связаны с Блэками через брак в семнадцатом веке — Элладора Блэк вышла замуж за Армана Принса. А Блэки, в свою очередь, связаны с Малфоями. Гарри проследил нити. Малфой. Драко Малфой. Тот самый противный псих из отделения, который всё время кричал про своего папу и чистоту крови. Имя его было здесь, соединённое тонкой линией с его собственным. — Выходит, мы... родственники? — Отдалённые, — кивнула Вальбурга. — Как и все мы, по сути. Аристократические роды Англии давно переженились между собой. Смотри дальше. Она провела пальцем по другой линии. — Вот Уизли. Молли — урождённая Пруэтт. А Пруэтты связаны с Блэками через... дай вспомнить... через брак Сесилии Блэк с Корнелиусом Пруэттом в 1823 году. Так что твой друг Рон — тоже твой дальний родственник. — А это? — Гарри указал на ветвь, где значились Лонгботтомы. — А, это. Твой друг Невил. Да, он тоже в родстве. Его бабка, Августа, приходится дальней кузиной моему покойному мужу. Так что вы с Невилом — троюродные или что-то вроде того. Вальбурга рассказывала часами. Гарри слушал, впитывал, задавал вопросы. Она знала всё — каждого предка, каждую ветвь, каждую семейную легенду. Она рассказывала о сумасшедших тётках, которые считали себя феями, о дядюшках-путешественниках, пропавших в джунглях Амазонки, о семейных проклятиях и благословениях. Он узнал, что у Сириуса есть кузина Белатриса, которая лежит в соседнем отделении для буйных — той самой печально известной "Азкабан" в больнице. Что она была когда-то блестящим адвокатом, но после трагедии сломалась и теперь живёт в своём мире, полном заговоров и ненависти. Что Невил, его друг с собраний, — дальний родственник. Что почти все, кого он знает, так или иначе связаны кровью, браками, историями. — А это кто? — спросил он, указывая на странную ветвь в самом низу гобелена. Там, почти незаметная, висела маленькая фигурка, вышитая тёмными нитками, с именем, которое стёрлось от времени. Вальбурга помрачнела. Лицо её стало жёстче, глаза потемнели. — Это та, с которой всё началось. Наша дальняя прародительница. Женщина, чокнутая на всю голову, если говорить прямо. Жила в шестнадцатом веке. Говорят, она была ясновидящей, но сошла с ума от своих видений. Передала своё безумие всем ветвям. С тех пор в нашем роду то и дело рождаются... особенные. Как ты. Как Джеймс. Как Белатриса. Как многие другие. Гарри посмотрел на неё. На Сириуса, который стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На себя. Особенные. Да. Уже поздно ночью, когда все разошлись, а гостиная опустела, Кикимер проводил Гарри в его комнату. Она оказалась на третьем этаже, с огромным окном, выходящим на крыши Лондона. Кровать была огромной, с балдахином, застелена шёлковым бельём. На столике стоял графин с водой и стакан. Гарри сел на край кровати, вытащил из кармана очередную таблетку, запил водой. Эмоции переполняли — столько нового, столько родных, столько правды, которую он не знал или забыл. Голова кружилась от имён, дат, лиц. Он лёг, закрыл глаза, надеясь на спокойный сон. И мир поплыл. Лето. Невыносимая жара на Тисовой улице. Он сидит в своей комнате, задыхаясь от духоты и безделья. Вдруг — странное ощущение. Темнота. Холод. И они — дементоры. Парящие в воздухе, в рваных чёрных плащах, высасывающие из души всё счастье. Они нападают на него и Дадли в тёмном переулке. Он вызывает Патронуса — огромного серебряного оленя, который разгоняет тварей. Но это нарушение закона о несовершеннолетних волшебников. Его исключают из Хогвартса. Назначают слушание. Суд. Министерство магии. Скамья подсудимых. Лица судей — каменные, враждебные. Дамблдор защищает его. Свидетели — миссис Фигг, сумасшедшая старуха-кошатница, оказывается, сквибом. Она видела дементоров. Его оправдывают. Но радость недолга. Хогвартс. Новый учебный год. И новая учительница — Долорес Амбридж. Розовая, как мармелад, с противным детским голоском и широкой улыбкой, за которой скрывается стальная жестокость. Она не учит защите от тёмных искусств. Она читает теорию. Только теорию. Когда Гарри возражает, она заставляет его писать пером, которое вырезает на тыльной стороне ладони: «Я не должен лгать». Буквы врезаются в кожу, кровоточат, заживают, оставляя шрамы. Никто не верит. Никто не видит. Он создаёт Отряд Дамблдора. Тайные собрания в Выручай-комнате. Он учит друзей защищаться по-настоящему. Гермиона придумывает фальшивые монеты для связи. Они чувствуют себя почти счастливыми — впервые за долгое время. Но предательство неизбежно. Мариэтта, подруга Чжоу, выдаёт их. Амбридж врывается. Побег. Дамблдор берёт вину на себя и исчезает. А она остаётся — розовая жаба, теперь уже директор. Видения становятся сильнее. Он видит, как Волан-де-Морт мучает кого-то в Министерстве. Видит дверь с надписью «Отдел Тайн». Слышит имя — Сириус. Сириус в опасности. Сириуса пытают. Надо спасать. Вместе с Роном, Гермионой, Джинни, Фредом, Джорджем и Невилом он летит в Министерство. Тайком, ночью. Пробирается в Отдел Тайн. Там — пророчество. О нём. О Волан-де-Морте. Но это ловушка. Пожиратели смерти уже там. Люциус Малфой, Белатриса Лестрейндж, другие. Они ждали. Битва. Сражаются в Зале Пророчеств. Разбиваются тысячи стеклянных шаров. Крики, заклинания, боль. Потом — в Зале Смерти. Огромная арка с истёртой занавеской, которая колышется, будто от ветра, хотя ветра нет. За ней — тишина. Смерть. И Сириус. Он пришёл на помощь. Он сражается с Белатрисой, смеётся, уворачивается от её заклятий. А потом — проклятие Беллы попадает в него. Точно в грудь. Он застывает на мгновение, смотрит на Гарри, улыбается — и падает назад. В арку. За занавес. — СИРИУС! Он кричит. Бежит. Но занавес пуст. Только колышется, насмехаясь. Сириуса нет. Он упал туда, откуда не возвращаются. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Люпин удерживает его, не даёт броситься следом. Белатриса убегает, смеясь. Министерские работники наконец появляются, но поздно. Слишком поздно. Дамблдор приходит, но он не может воскресить мёртвых. Он уводит Гарри. А за спиной остаётся арка. И тишина. И пустота, которая теперь будет жить в сердце всегда... — ГАРРИ! Его трясли за плечи, вырывая из бездны, куда он падал вслед за Сириусом. Гарри открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух, и увидел над собой лицо. Незнакомое, но такое родное. Регулус. Он держал его, не давая провалиться обратно в кошмар. За спиной Регулуса стояла Вальбурга — бледная, с расширенными от ужаса глазами, но держащая себя в руках. В дверях показался Сириус — живой, целый, только что выскочивший из своей спальни на крик, в одной пижаме, с растрёпанными волосами. — Что случилось? — выдохнул Сириус, подбегая. — Гарри? Гарри, смотри на меня! Я здесь! Гарри подрагивал. Всё тело била ледяная дрожь, зубы стучали, по лицу текли слёзы, которые он не замечал. Он смотрел на Сириуса — живого, тёплого, настоящего — и не мог поверить. — Ты... ты умер, — прошептал он, и голос его был полон такой боли, что Вальбурга, обычно сдержанная, прижала руку к сердцу. — Там... арка... занавес... я не успел... ты упал... и я не смог... не смог тебя поймать... Сириус опустился на колени перед ним, прямо на пол, взял его руки в свои. — Я здесь, Гарри. Живой. Целый. Смотри — вот он я. Можешь потрогать. Я не за аркой. Я с тобой. Никуда не упал. Вальбурга, справившись с первым шоком, взяла ситуацию в свои руки. Она была женщиной действия. — На кухню. Быстро. Регулус, веди его. Сириус, молоко и шоколад. И мёд. Живо. Кикимер, разбуди, если спит. — Я не сплю, миссис Вальбурга, — раздался скрипучий голос из коридора. Кикимер стоял в дверях, сжимая в руках поднос с чашками. — Я уже приготовил горячее молоко. И мёд. И печенье домашнее. — Умница, Кикимер, — бросила Вальбурга, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. Они спустились на кухню. Гарри усадили на стул, закутали в плед, который Кикимер принёс откуда-то из своих запасов. Влили в него тёплое молоко с мёдом, сунули в руку шоколадку. Он ел механически, всё ещё вздрагивая, всё ещё видя перед собой ту арку. — Рассказывай, — приказала Вальбурга, садясь напротив. Она больше не была строгой леди, надменной аристократкой. Она была бабушкой. Заботливой, мудрой, готовой слушать. И Гарри рассказал. Всё. Про дементоров, напавших на него и Дадли. Про суд в Министерстве магии — да, он понимает, что это звучит безумно, но в его видениях это было Министерством. Про розовую жабу Амбридж, которая заставляла его писать кровью. Про Отряд Дамблдора, про тайные собрания. Про пророчество. Про битву в Отделе Тайн. И про арку. Про Сириуса, падающего за занавес. Про пустоту, которая осталась после. Когда он закончил, в кухне повисла мёртвая тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене и как потрескивают угли в камине. Потом Вальбурга вздохнула. Глубоко, протяжно. Протянула руку через стол и погладила Гарри по голове. Жест был таким неожиданным — от этой женщины, от её всегда ледяных манер, — таким тёплым, таким материнским, что Гарри снова чуть не расплакался. — Это всего лишь видение, мальчик, — сказала она тихо, но твёрдо. — Страшное, чудовищное видение. Но оно не реально. Мы здесь. Все живы. Сириус сидит напротив тебя и пьёт чай. Я здесь. Регулус здесь. Даже Кикимер здесь, со своим печеньем. И никуда мы не денемся. — Она права, Гарри, — подал голос Регулус. Он сидел рядом, положив тяжёлую руку на плечо Гарри. — Я тоже иногда вижу кошмары. После некоторых командировок... там такое бывает, что не каждому расскажешь. Но знаешь, что помогает? — Что? — прошептал Гарри. — Когда просыпаешься и видишь, что всё хорошо. Что рядом есть люди, которые любят тебя. Которые не дадут упасть. Сириус подвинулся ближе, положил голову Гарри на плечо, обнял. — Я здесь, сынок. Я никуда не уйду. Обещаю. Они просидели почти до утра. Сириус и Регулус рассказывали истории из детства — как дрались подушками, пока одна из подушек не лопнула и весь дом не засыпало перьями. Как Сириус подложил лягушку в кровать Регулусу, и тот орал так, что прибежала вся прислуга. Как мать ловила их за ночными вылазками на крышу, и как они отмазывались, что "просто смотрели на звёзды". Вальбурга ворчала, что они её позорят, что не могут вести себя прилично даже в присутствии гостя, но в глазах её светилась такая любовь, которую невозможно было скрыть никакой строгостью. — А помнишь, мам, как ты нас застукала, когда мы пытались сбежать в кино? — хохотал Сириус. — Мы уже через окно лезли, а ты стояла в дверях с веником! — И правильно делала, — фыркнула Вальбурга, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — В два часа ночи в кино, надо же придумать! К утру Гарри сморило. Веки стали тяжёлыми, мысли — вязкими. Регулус, заметив это, подхватил его на руки (Гарри даже не сопротивлялся — сил не было) и отнёс наверх, в комнату. Уложил в кровать, укрыл одеялом. Вальбурга стояла в дверях, сложив руки на груди. Но взгляд её был мягким. — Если что — будите, — велела она сыновьям, но смотрела при этом на Гарри. — В любое время дня и ночи. Мы здесь. Дверь закрылась. Гарри провалился в сон — на этот раз без видений, без кошмаров. Только тёплая, ласковая темнота и чувство, что он не один. Что вокруг него — семья. Огромная, шумная, иногда странная, но настоящая. И столько любви, что она могла бы растопить даже самый ледяной кошмар. И в этой любви, в этой тишине, в этом ощущении защищённости Гарри Поттер, мальчик, который шесть лет жил в мире своих галлюцинаций, наконец-то заснул по-настоящему спокойно. Зная, что утром его встретят не призраки, а живые люди. Его семья.