Я — вода

      Сознание возвращалось обрывками, тяжёлыми и липкими, как сироп. Темнота. Шёпот. Дрожь под его ладонями... чья-то кожа. Потом — ничего.              Его тормошили. Настойчиво. Голос, резкий и тихий, пробивался сквозь свинцовую пелену похмелья: «Просыпайся!»              Он с трудом разлепил веки. Потолок не был привычным видом в его комнате. Свет из окна падал под странным углом. И над ним, уперевшись коленом в матрас, стояла Суна. На ней был тот самый шёлковый халат — тот самый, что скользил под его пальцами в смутном, горячечном воспоминании. Его мозг, заторможенный и вязкий, с трудом соединял картинки.              Тёмный коридор. Её тело, его собственное, прижатое к стене. Дрожь. Её халат. А теперь... её комната. Её кровать. Она в этом халате.              Логика, искажённая похмельем и смутными образами, выстроила самый очевидный, самый скандальный вывод. Он провёл ночь в её комнате. С ней. Точнее, будто бы с ней. Внешняя картина кричала именно об этом.              Первой реакцией была не паника, а глубокое, пьяное недоумение, быстро сменившееся привычной бравадой. Раз уж проснулся в постели женщины — надо играть эту роль до конца. Даже если в голове — полный провал.              Он медленно приподнялся на локте, сморщившись от боли в висках. Его взгляд, затуманенный, скользнул по ней — с ног до головы, оценивающе, — а потом по комнате.              — Ничего себе... гостеприимство, — прохрипел он, и в уголке его рта дёрнулась слабая, натянутая усмешка. — Что, решила на практике прошлую ночь проверить? Или просто жаль стало оставлять в коридоре?              Он делал вид, что всё помнит и всё контролирует. Хотя единственное, что он контролировал в этот момент, — это чтобы его не стошнило прямо на её покрывало. Он ждал её реакции — очередной вспышки, оправданий, может, даже нового удара. Но внутри, под этим слоем наглого сарказма, копошилась неприятная, скользкая мысль: «И какого чёрта я здесь? И что на самом деле было?» Признаться в этом он себе не мог даже мысленно. Проще было разыграть из себя того, кто знает больше, чем есть на самом деле.              Её мозг, обычно острый и расчётливый, работал теперь на пределе, лихорадочно проигрывая катастрофические сценарии. Холодный ужас от возможных последствий начисто выжег остатки вчерашнего смущения. Она уже начала горько жалеть о том минутном порыве, что заставил её помочь ему. Пусть бы наткнулся на Ифакат! Пусть бы получил выволочку от деда! Это было бы его проблемой. А сейчас это стремительно становилось её проблемой. Её утреннее пробуждение превратилось в операцию по спасению репутации, которой у неё в этом доме и так было до обидного мало.              Она уже изучила ритм жизни особняка. Осталось совсем немного времени. Сейчас, в этот предрассветный час, в доме ещё царила хрупкая тишина. Но вот-вот внизу, в служебных помещениях, зажгутся огни, и прислуга начнёт готовить завтрак, раскладывать сервизы, проветривать комнаты. И если кто-то увидит, как Ферит Корхан выходит, помятый и во вчерашней одежде, из комнаты её, Суны Шанлы… Договор, её позиция, хрупкое перемирие, призрачное уважение — всё это обратится в прах. Она станет предметом пересудов, объектом презрения, «той самой сестрой», которую взяли в дом по сомнительной причине.              — Да иди уже! — прошипела она, уже не скрывая отчаяния. Слова звучали не как приказ, а как мольба.              Она схватила его за запястье и потянула со всей силы, упираясь ногами в пол. Это было бесполезно. Он был тяжелым, неповоротливым от похмелья и алкогольной слабости. Проще было бы сдвинуть скалу. Он лишь глухо застонал и отвалился обратно на подушку, не понимая серьёзности происходящего.              Суна отступила на шаг, её грудь быстро вздымалась. Взгляд метнулся к дверям, к окну, как будто ища выход. Времени не оставалось. Нужно было решение. Сейчас. И оно приходило с леденящей душу ясностью: физически сдвинуть его она не может. Значит, надо либо придумать убедительную легенду на случай, если их застанут, либо... найти того, кто поможет его переместить. И этот «кто-то» мог быть только один человек. Мысль обратиться к нему была унизительной, но все остальные варианты вели к провалу.              Она выскочила из комнаты, и он усмехнулся в подушку. Хорошенькая, когда злится. Всё это было даже забавно — её паника, её попытки его сдвинуть. Недолгое, смутное сожаление, что он ничего не помнит, сменилось привычным любопытством к абсурду ситуации.              Но не прошло и десяти минут, как дверь снова открылась. И его ленивая усмешка застыла.              В дверях стояла Суна, красная как рак, не смотревшая на него. И рядом с ней — Абидин. Его друг. Водитель. Человек, который в последнее время явно нравился Суне. И который теперь видел его, Ферита, валяющимся в её постели в состоянии полного разгрома.              На секунду в голове у Ферита что-то коротко и ясно щёлкнуло, соединив все точки: её паника, её отсутствие, её румянец сейчас. Она пошла за ним. За Абидином. Чтобы он помог. Чтобы он вытащил его отсюда.              И тут же, как щит, поднялась его привычная защита — цинизм и сарказм, доведённые до гротеска. Раз уж ситуация уже выглядела как дешёвый фарс, он решил сыграть в нём главную роль.              — О, — протянул он, с трудом приподнимаясь и оглядывая их обоих театральным, пьяным взглядом. — Команда спасения в сборе. Абидин, брат, ты как раз вовремя. Твоя подопечная, кажется, немного перестаралась с гостеприимством, а теперь не знает, как меня депортировать.              Он сделал акцент на слове «подопечная», бросая взгляд на Суну, явно пытаясь уколоть обоих, связать их в этой неловкой истории. Ему было плевать, что они подумают. Напротив, стало даже забавно от этой нелепости. Он, Ферит Корхан, которого его же водитель выдворяет из комнаты женщины, пока та стоит в стороне, пылая от стыда. Это был достойный финал для этой идиотской ночи.              Абидин, сохраняя невозмутимость, просто шагнул вперёд.              — Пойдём, брат, — твёрдо сказал он, беря Ферита под руку и помогая подняться. — Тебе надо в душ.              Ферит позволил себя поднять, пошатываясь. Проходя мимо Суны, он наклонился к ней, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота, который был слышен и Абидину:       — В следующий раз, если позовёшь на помощь, вызывай сразу двоих. Так веселее.              И, опираясь на Абидина, он вышел в коридор, оставляя её разбираться с последствиями его утреннего шоу. Внутри, под маской клоуна, он чувствовал лишь смутное, похмельное раздражение — не на Суну и даже не на Абидина, а на всю эту ситуацию, где он, сам того не желая, стал главным актёром в чужой пьесе.              

***

             Суна не пошла на общий завтрак. Сидя на кухне с недопитым стаканом воды, она давала себе железное слово: никогда больше. Никогда больше не помогать Фериту Корхану, как бы беспомощно он ни выглядел. Единственным лучом было то, что Абидин всё понял правильно, без лишних вопросов, приняв её версию про ночь у Сейран. Его тактичность в этой ситуации была бесценной.              Но другая, тёмная часть её натуры жаждала возмездия. Не просто отступить, а проучить его так, чтобы отбило желание напиваться и создавать такие ситуации. Мысль о том, что он может снова оказаться в подобном положении — а она, по своей глупости, снова могла кинуться помогать, — была невыносима.              Пока она обдумывала возможные, но ещё смутные планы, предмет её мыслей ввалился на кухню. Ферит выглядел бледным, тени под глазами выдавали жестокое похмелье. Он потянулся к кофейнику, заметил её и усмехнулся той же кривой, ироничной усмешкой, что и утром.              — Что, от людей прячешься? Или от кого-то конкретно? —спросил он, наливая кофе.              И в этот момент план созрел. Молниеносно, ясно и беспощадно. Она опустила глаза, изобразив на лице мучительную нерешительность и стыд, которых и в помине не было.              — Как от кого? От Сейран», —прошептала она, делая голос виновато-надтреснутым. — Как мне теперь смотреть ей в глаза после такого… весь дом, наверное, уже шепчется. Но… — она подняла на него взгляд, полный мнимой решимости. — Я не могу молчать. Это неправильно. Я пойду и расскажу ей всё. Прямо сейчас. Пусть лучше знает правду от меня.              И она сделала вид, что решительно направляется к выходу с кухни, как будто её ноги сами несли её на эту исповедь. Весь расчёт был на одно: на его панический страх перед разборками с Сейран. После истории с Пелин он знал, что Сейран не прощает унижений. А «новость» о том, что он провёл ночь в комнате её сестры, даже по пьяни, взорвала бы и без того хрупкое перемирие и наверняка дошла бы до Халиса. Для Ферита, только что избежавшего скандала с Ифакат, это был бы полный крах.              Она не ждала, что он бросится её останавливать. Но в её ушах уже звучало его раздражённое «Постой!» — и она знала, что теперь держит над ним новый, очень эффективный крючок. Урок начинался.              Слова Суны — «расскажу ей всё» — пронзили похмельный туман как ледяная игла. За мгновение до этого он думал лишь о собственной головной боли. Теперь его пронзил ужас совершенно иного порядка.              Переспать с сестрой жены. Прямо в доме. Даже если с Сейран у них фиктивный брак, но для внешнего мира, для семьи, для деда — это был бы не просто скандал. Это был бы крах. Окончательная потеря лица, последний гвоздь в крышку его и так шаткой репутации. Алкогольное опьянение, «ничего не помню» — эти оправдания не сработали бы. Сам факт был бы смертелен.              Он резко, почти рефлекторно, шагнул вперёд и схватил её за запястье, преграждая путь. Его хватка была жёсткой, но не от злости — от паники.              — Постой, — его голос прозвучал хрипло, без обычной иронии. Он увидел на её лице застывшее чувство вины. И ему стало физически нехорошо. Не от похмелья, а от осознания, что она, возможно, и правда считает себя виноватой, и что он втянул её в эту грязную историю.              Но признать это? Ни за что. Паника тут же преобразовалась в знакомую, агрессивную защиту. Он наклонился к ней ближе, понизив голос до опасного, сдавленного шёпота.              — Ты ничего никому рассказывать не будешь, — прошипел он. В его глазах не было насмешки, только холодная расчётливость. — Твоя благородная исповедь похоронит нас обоих. Меня — ты знаешь как. А тебя… — он сделал паузу, чтобы эффект достиг цели. — Тебя отправят обратно в Газиантеп так быстро, что ты и оглянуться не успеешь. И твой милый Абидин тебя здесь больше не увидит. И Сейран останется здесь одна. Со мной. Ты этого хочешь?              Он сжал её запястье чуть сильнее, не причиняя боли, а фиксируя её внимание.              — Вот наши новые правила, — его голос стал жёстким и безразличным, как будто он диктовал договор. — Ты забываешь, что я был в твоей комнате. Насовсем. Я забываю, как ты меня туда затащила. Мы оба забываем. И продолжаем жить как раньше. Ты присматриваешь за сестрой и флиртуешь с моим водителем, а я… буду вести себя приличнее. В пределах разумного.              Он отпустил её руку и отступил на шаг, его лицо снова приняло привычное отстранённое выражение, хотя в глазах ещё плескалась тревога.              — Это не предложение. Это единственный вариант. Понятно?              Он ждал её ответа, но всем видом показывал, что альтернативы нет. Внутри он лихорадочно просчитывал, сработает ли этот блеф. Но он уже знал, как она умеет оборачивать условия в свою пользу и договариваться. Он уже видел ее в действии.              Притворное чувство вины растаяло на её лице, словно утренний туман под резким солнцем. Осталось лишь холодное, отточенное железо решимости. Его хватка, его угрозы — всё это больше не пугало. Напротив, каждая его фраза была ещё одним кирпичиком в стене, которую она возводила между ними.              Он говорил о крахе, о позоре, о возвращении в Газиантеп. И в каждом его слове она слышала не силу, а слабость. Его страх был её оружием.              Когда он отпустил её руку, отступив и выдав свой ультиматум («единственный вариант»), Суна не двинулась с места. Она медленно, почти задумчиво, потерла запястье, где остались следы его пальцев.              — Нет, — произнесла она тихо, но так чётко, что это прозвучало громче любого крика.              Она подняла на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни злости. Была спокойная, неумолимая ясность.              — Ты неправильно понял. Ты не ставишь мне условия. Это я диктую их тебе, — её голос был ровным, как лезвие. — Вот твой выбор, Ферит. Или я сейчас же иду к Сейран и рассказываю ей всё. Как нашла тебя пьяным, как пыталась помочь, и как ты… ну, ты понял. А потом пусть решает она, рассказать деду или нет.              Она сделала маленькую, но выразительную паузу, дав ему представить эту картину во всех красках.              — Или… — Суна слегка склонила голову, и в её глазах блеснул тот самый опасный, расчётливый огонёк, который он видел в ночь свадьбы. — Условие. Ты будешь делать всё, что я скажу. Ровно неделю. Без споров, без сарказма, без этих твоих дурацких шуток. И тогда… может быть, я забуду о том, как ты оказался в моей кровать. Или, — она поправилась, и в её голосе впервые зазвучала едва уловимая, язвительная нотка, — как ты выразился, как я тебя туда «затащила».              Она не улыбалась. Она просто ждала, глядя на него, видя, как под её взглядом его похмельная бравада трещит по швам, обнажая ту самую растерянность и злость, которые он так тщательно пытался скрыть. Она не просто шантажировала его. Она зеркалила его же методы, возвращая ему его собственную тактику, но более хладнокровно и безошибочно. И в этом был самый изящный удар.              Ярость вспыхнула в нём мгновенно и ярко, как спирт на огне. Ему, Фериту Корхану, снова диктуют условия. В его же доме. Какая-то провинциалка, которую он пару месяцев назад даже за невесту не считал. Глаза его потемнели, челюсть сжалась так, что заныли виски.              Но за яростью, холодной и чёткой, стояла её решимость. Она не блефовала. Она смотрела на него не как на угрозу, а как на проблему, которую нужно решить. И в этом взгляде была непоколебимая сила, против которой его гнев оказался бесполезен. Он проиграл этот раунд. Чисто и без вариантов.              Сдавленный, хриплый смешок вырвался у него. Звучал он горько и зло.              — Ладно, — выдохнул он, отводя взгляд к окну, не в силах больше выдерживать её спокойный взгляд. — Договорились. Неделя.              Слово «султанша» или «повелительница» вертелось на языке, но даже его сарказм сдавал позиции. Он чувствовал себя загнанным в угол и ненавидел это.              — И чего ты хочешь? — спросил он, наконец глядя на неё с откровенным, почти детским раздражением. — Что мне делать? Тапочки тебе принести? Стакан воды подать? Или, может, сказку на ночь рассказать?              Его сарказм был последним бастионом, жалкой попыткой сделать эту капитуляцию хоть немного менее унизительной. Он ждал списка унизительных поручений, готовый внутренне кипеть от каждого. Главное было одно — чтобы это не вышло за стены дома. Чтобы об этом не узнал никто, особенно Сейран и дед. Всё остальное он, скрипя зубами, готов был вытерпеть. Но в глубине души уже зрело холодное, мстительное любопытство: а что, чёрт возьми, она придумает?       

***

             Всё началось вполне безобидно. «Поедем в город вчетвером. Ты за всё платишь». Ну, платить, окей. Для него это было не условием, а нормальным положением вещей. Кошелёк он развязал, не задумываясь.              Потом пошла мелкая, методичная, необъяснимая мука. В кофейне она «нечаянно» уронила очки. «Подай, пожалуйста». Он, стиснув зубы, подал. Потом кофе оказался «слишком сладким». Он, уже не скрывая раздражения, принёс новый. Потом ей внезапно захотелось клубники, которой не было ни в одном ларьке на набережной. Он чувствовал себя идиотом, обходящим продавцов с одним и тем же дурацким вопросом, пока Сейран и Абидин терпеливо шли сзади.              И это было самое странное. Они не удивлялись. Ни Сейран, обычно не упускающая случая бросить едкое замечание, ни Абидин. Они наблюдали за этой дешёвой комедией с невозмутимостью статуй. Как будто Суна просила её передать солонку, а не устраивала цирк. Это бесчувствие со стороны остальных начало грызть его сильнее её просьб. Что-то здесь было не так. Его, Ферита, водили за нос, и, кажется, все, кроме него, были в курсе сценария.              На обратном пути, когда Сейран и Абидин уже скрылись в доме, а Суна «случайно» потеряла туфлю во дворе, его терпение лопнуло.              — Помоги, — сказала она просто, указывая на туфлю. Он замер, не двигаясь, пылая от накопившегося унижения. — Договор есть договор, — напомнила она тем же ровным тоном.              Со сдавленным стоном ярости он наклонился, грубо подхватил туфлю и, почти силой втиснув её ногу внутрь. В движении его пальцы намеренно крепко обхватили её лодыжку, задержавшись на секунду дольше необходимого. Потом рывком поднялся и, прежде чем она успела отпрянуть, он притянул её к себе, его рука жёстко обвила её талию, а другое предплечье легло ей на спину, блокируя отступление. Он шагнул с ней к стене, а потом наклонился так близко, что почувствовал её прерывистое дыхание, и прошипел прямо в лицо:              — Говори! Что это за дешёвый цирк? Зачем это всё? Чтобы позлить меня? И почему они, — он резким движением головы указал в сторону дома, — смотрят на это, как на спектакль?              Его голос был низким и опасным, без тени обычной иронии. В нём была только требовательная ярость человека, который понял, что стал объектом чьей-то непонятной, но явно спланированной игры, и требует немедленных ответов.              Его хватка была железной, его дыхание обжигало щёку. Она оказалась в ловушке между его телом и каменной стеной вокруг ялы. Но отступать было некуда. Вместо паники её охватила ледяная, гордая ярость. Она вскинула подбородок, встречая его взгляд прямо.              — Спектакль? — её голос прозвучал резко и чётко. — Спектакль — это твоё пьяное появление в коридоре. Твоя беспомощность. Твой позор, который я, дура, попыталась прикрыть.              Она сделала паузу, давая словам врезаться поглубже.              — Не было у нас ничего, — выдохнула она с таким пламенным презрением, что ему, наверное, стало жарко. — Ничего. Я бы с тобой ни за что. Ни за какие деньги твоего деда. Дотащила до своей комнаты, потому что она была ближе. А сама ушла к Сейран. Вся «компрометирующая» ночь — это твои пьяные фантазии и мой дурацкий порыв помочь.              Её глаза сверкнули в полумраке уже не гневом, а чем-то другим — холодным, почти жестоким удовлетворением.              — А вот видеть, как ты бесишься, но выполняешь каждую мою мелкую, дурацкую просьбу… Как ищешь клубнику, как подаёшь очки… — уголок её губ дрогнул в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Вот это мне понравилось. Жаль даже, что так быстро догадался. Целая неделя таких представлений впереди была.