Глава 6
10 февраля 2026 г., 13:42
Её слова — холодные, расчётливые, полные презрения — взорвались в нём. Ярость, которую он сдерживал весь день, прорвала плотину. Импульс был слепым и простым: проучить. Сейчас же. Заставить её понять, кто здесь хозяин, кто может позволить себе всё.
Он резко двинулся вперёд. Его руки, сильные и быстрые, схватили её за запястья и с силой прижали к стене над её головой, лишая её возможности оттолкнуть его. Её попытки вырваться, слабые и яростные, лишь подлили масла в огонь.
— Вот как? — его голос прозвучал низко и хрипло, прямо у её уха. — Раз ничего не было, сейчас исправим. Устроим тебе настоящий спектакль.
Он всем телом придавил её к прохладному камню, чувствуя, как она выгибается, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Его действия были грубыми, привычными — рефлекс бабника, уверенного, что девушки только этого и ждут. Одна ладонь отпустила её запястье, резко задрала подол её юбки и скользнула вверх по бедру, ощущая под пальцами тонкую кожу.
— Сейчас развлечёмся, — прошипел он, и в его голосе, помимо злости, послышался знакомый ему самому, тёмный азарт. — А потом у тебя будет ещё целая неделя. Если, конечно, не позовёшь меня ночью сама раньше.
Но что-то пошло не так. Вместо страха, слёз или той показной игры, к которой он привык, он встретил в её глазах, смотревших на него почти в упор, ту же ледяную ярость. Ни капли испуга. Только ярость и вызов. И от этого контраста — между её непоколебимым взглядом и его собственным грубым действием — в нём что-то ёкнуло. Он вдруг осознал, с резкой и неприятной ясностью, что всё это — её сопротивление, её гнев, её тело, прижатое к стене, — заводит его. Сильнее, чем что-либо уже за длительное время. Он попал в ловушку собственной игры, и игра эта внезапно стала слишком реальной и опасной.
Это осознание, как удар током, заставило его отпрянуть. Он разжал хватку и отступил на шаг, как будто её кожа обожгла его. Она не двинулась с места секунду, глядя на него тем же ледяным взглядом, а потом резко поправила юбку и, не сказав ни слова, повернулась и почти побежала к освещённому входу в ялы.
Он остался стоять в темноте сада, его дыхание ещё было сбито. Он глядел ей вслед, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как по венам всё ещё бежит адреналин, смешанный с яростью, смущением и тем самым нежеланным возбуждением. Она не испугалась. Она его раскусила. И теперь между ними стояла не уже не неделя унизительных поручений, а что-то гораздо более опасное и непредсказуемое. А он, дурак, только что сам подлил масла в этот огонь.
***
Ночь выдалась беспокойной. Тело, предательски живое, помнило. Помнило грубую силу его рук, впивающихся в запястья, жёсткий камень стены за спиной, шершавую ладонь, скользнувшую по бедру. Каждое воспоминание вызывало волну горячего стыда и ледяной ярости, смешивающихся в тошнотворный коктейль. Мозг лихорадочно пытался стереть эти ощущения, перебить их, переписать код. Она лежала, уставившись в потолок, и продумывала ответные ходы. Но мысль снова и снова соскальзывала в ту самую точку у стены, где дыхание его смешалось с её. В комнате стало душно и жарко. Одеяло давило. Она сбросила его, встала и накинула поверх ночного халата лёгкую шаль. Ей нужно было пространство, воздух, тишина. На полке её взгляд упал на толстый том — «Атлант расправил плечи». Книга о силе, рациональности и тех, кто несёт мир на своих плечах. Идеальное противоядие от сегодняшнего иррационального хаоса. Она взяла её и вышла в ночной сад. Воздух у Босфора был прохладным и влажным, он приятно обжигал лёгкие. Она устроилась на скамейке в отдалённом уголке сада, но не успела открыть книгу, как услышала мягкие шаги. Из-за поворота дорожки вышел Абидин. Он был в простой футболке и спортивных штатах, и на его лице тоже читалась бессонница. — Простите, я не хотел беспокоить, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. — Ничего, — ответила Суна, и её голос в тишине ночи прозвучал хрипловато. — Я тоже не могла уснуть. Его взгляд упал на книгу в её руках. — «Атлант»? — спросил он, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Сильная книга. Он не стал спрашивать, почему она не спит. Не стал навязываться. Просто сел на другую скамейку напротив, дав ей пространство. И разговор завязался сам собой. Сначала осторожно, о сюжете, о философии объективизма. Потом смелее — о выборе, который делает человек между созиданием и паразитизмом, о ценности собственного «я», о бремени тех, кто пытается нести мир, когда другие готовы его разрушить. Суна говорила, и с каждым произнесённым логичным, выверенным предложением призрак тех шершавых ладоней отступал. Её мысли, обычно занятые расчётами, интригами и выживанием, наконец погрузились во что-то глубокое и чистое. Абидин слушал внимательно, задавал точные вопросы, спорил уважительно. В его присутствии не было угрозы, только спокойная сила и разделяемый интерес. Она ловила его взгляд при свете садового фонаря и видела в нём понимание. Не жалость, а именно понимание. Как будто он тоже знал, что значит искать опору в разуме, когда мир вокруг пытается столкнуть в пучину иррационального. — Здесь… спокойно, — сказала она наконец, больше не о книге. — Да, — согласился он, глядя на тёмную воду Босфора. — Здесь можно дышать. Они просидели так ещё некоторое время, в тишине, которая уже не была тягостной. Тело Суны наконец расслабилось, дрожь ушла. Она не нашла готового ответа на выпад Ферита. Но она обрела нечто важнее — напоминание о том, что в её мире, помимо грязи, силы и притворства, существуют и другие ценности. И что есть человек, который видит в ней не сестру жены или объект для унижения, а собеседника. Это знание было крепким щитом. И, пожалуй, самым изящным ответом из всех возможных. С балкона комнаты Ферита открывался вид на Босфор и часть сада, освещённую старинным фонарём. И он увидел их. Суну, закутанную в шаль, и Абидина, сидящих на разных скамейках, но явно погружённых в один разговор. Они не смеялись. Не флиртовали в его понимании этого слова. Они были... расслаблены. Абидин что-то говорил, жестикулируя в воздухе, вероятно, рисуя мысленную схему, а Суна слушала, подперев подбородок рукой, и кивала. В её позе не было ни напряжения, ни той ледяной стены, которую она выстраивала перед ним. Она даже улыбнулась — коротко, по-настоящему — в ответ на какую-то его реплику. В его груди что-то ёрзнуло — неприятное, колючее. Это не была ревность в романтическом смысле. Это было что-то другое. Вначале пришло раздражённое недоумение. Как они могут вот так просто... разговаривать? О книге? В два часа ночи? В его мире общение с женщинами имело чёткие цели и сценарии: флирт, соблазнение, скандал, примирение. Это же было... не по сценарию. Скучно. И почему-то это его бесило. Затем щемящее чувство исключенности. Они были в своём закрытом клубе. В клубе тех, кто понимает эти глупые книги, кто может сидеть в тишине и не чувствовать необходимости заполнять её похабными шутками или действиями. Его туда не звали. И он, возможно, даже не хотел бы. Но факт, что он был за бортом этого спокойного мира, который они вдруг создали в его же саду, был неприятен. Потом жгучее воспоминание. Взгляд автоматически прилип к Суне, к её силуэту. Он вспомнил, как несколькими часами ранее её тело было прижато к стене его телом, как её глаза пылали. А теперь она сидела там, спокойная и улыбающаяся другому мужчине. Контраст был оглушительным. Это заводило и бесило одновременно. Она его ненавидела, а с Абидином — вот. Легко. Это был вызов. Не словесный, а тихий, бытовой, оттого более обидный. Последней показалась собственная саркастическая самооценка. «Ну конечно, — пронеслось у него в голове. — Философские беседы при луне. Как пафосно. Как мило. Найдутся же любители». Он пытался принизить это в своих глазах, превратить в дешёвую сценку. Но не получалось. Потому что в этой сценке была та самая искренность, которую он в себе давно подавил и в других презирал. Он отступил от перил балкона в тень комнаты, но продолжал смотреть. В его душе не было места сантиментам, но бушевала гремучая смесь: злость на себя за ту сцену у стены (он перешёл грань, и это стало щекотливо), раздражение на её спокойствие, странное, назойливое возбуждение от этой всей сложной головоломки и... скука. Да, скука. Потому что наблюдаемая им картина была из другой жизни, в которой ему не было места. А в его собственной жизни внезапно не осталось ничего, что могло бы его по-настоящему увлечь, кроме этой токсичной, опасной игры с женщиной, которая его ненавидела. И это осознание было горьким и пьянящим одновременно.***
Если у Суны и был план контратаки, он опередил её, действуя по своему главному принципу: скука — худший враг. Предложение поехать в клуб прозвучало небрежно за ужином, когда за столом не было старших. Любопытство Сейран было предсказуемо, а вот взгляд Суны — тот самый, полный молчаливого гнева и предостережения, — стал первым трофеем вечера. — Если, конечно, надсмотрщица умеет веселиться, — бросил он ей с вызовом. — Умею! — парировала она резко, и он внутренне ухмыльнулся. Провокация сработала. В клубе она заказала безалкогольный коктейль — предсказуемо «правильно». Но знакомый бармен, ловя его едва заметный кивок, подсунул ей «адскую смесь». Она, не разбирающаяся в напитках, не заметила подмены. И эффект не заставил себя ждать. Сдержанность, этот её главный доспех, растаяла на глазах. Она утащила на танцпол даже Сейран, которая отплясывала с видом человека, проводящего полевые исследования. Но Суна… Суна танцевала по-другому. Исчезла осторожность. Движения стали свободными, почти откровенными. Короткое платье вздымалось, обнажая бёдра, и этот вид ему нравился. Нравился дико, животно, вызывая знакомое возбуждение и чувство власти: вот она, его «надсмотрщица», раскованная и доступная благодаря его маленькой уловке. Он поймал взгляд Абидина, стоявшего у входа. Тот не смотрел на танцующих девушек. Он сканировал зал, и его лицо было напряжённым, неодобрительным. Эта молчаливая тревога со стороны его всегда спокойного друга лишь подогревала азарт. «Вот, смотри, брат, на что способна твоя тихая любительница философии», — мысленно бросил он ему. Когда Сейран направилась в дамскую комнату, он увидел шанс. Направился к Суне через толпу, уже обдумывая язвительное замечание. Но она опередила его. Развернувшись, она внезапно притянула его за воротник и прижалась губами к его губам. Поцелуй был не нежным, а жадным, властным, пьяным от коктейля и музыки. В нём не было её обычного расчёта. Была только сиюминутная, дикая потребность. И это выбило его из колеи. Он привык быть инициатором, добытчиком, тем, кто завоевывает. А тут его завоевали. Причём та самая девушка, что часами ранее смотрела на него с ледяной ненавистью. Контраст был ошеломляющим. Его руки инстинктивно обхватили её бёдра, прижимая ближе, и он ответил на поцелуй с той же жадностью, чувствуя, как правила игры снова летят в тартарары. Это был не его триумф. Это был общий провал в какую-то новую, опасную территорию, где грань между ненавистью и влечением исчезла. И хуже всего было то, что ему это страшно нравилось. Сознание возвращалось к ней волнами, каждая — с новой порцией боли. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, виски пульсировали в такт какому-то призрачному басу. Она с трудом разлепила ресницы. В памяти — обрывки: ослепительные софиты, грохот музыки, силуэт Сейран в толпе, головокружение... и губы. Чьи-то губы, жаркие и требовательные. Больше ничего. Пустота, залитая ядовитым туманом. И тут её тело, всё ещё заторможенное, передало в мозг сигнал тревоги. Тяжесть. Чужая, расслабленная рука лежала на её животе. Кожа к коже. Тепло, которое было не её. Лёд пронзил всё её нутро, вытесняя похмельную вялость. Она резко распахнула глаза. И увидела. Рядом, в её постели, Ферит. Его голый торс, расслабленная небрежная поза во сне. И она сама — в одном лишь белье, тонкие бретельки съехали с плеча. Паника, острая и слепая, ударила в горло. Она инстинктивно рванулась, толкнув его в грудь со всей силы. — Что?! — он пробурчал, просыпаясь, и его глаза, затуманенные сном, встретились с её перекошенным от ужаса лицом. Мгновенно в них вспыхнула привычная насмешка. Он потянулся, и его голос прозвучал хрипло и самодовольно: — Уже проснулась, детка? Хочешь повторить? Его слова, его тон, эта ужасающая картина — всё это сложилось в один чудовищный пазл. Но волна паники уже отхлынула, сменяясь новой, горячей и всепоглощающей яростью. Стыд, отвращение, чувство предательства по отношению к себе и сестре — всё сгорело в её взгляде. Она не стала прикрываться. Не закричала. Она медленно села на кровати, её движения были резкими, но контролируемыми. Она смотрела на него так, будто он был не мужчиной, а омерзительным насекомым, которое заползло в её пространство. Эти слова, это мерзкое самоудовлетворение в его тоне, обрушили на неё новую волну чувств. Шок сменился жгучим, всепоглощающим стыдом, а за ним — чистой, острой яростью. Яростью на него, на его наглость, на ту ловушку, в которую он её заманил. Но сильнее всего — яростью на саму себя. За потерю контроля, за эту ночь, которую она не могла вспомнить, за свою слабость, которая привела к этому унизительному пробуждению. Её ужас, её немое, окаменевшее от шока лицо — это был высший сорт удовольствия. План был прост: довести ее, не трезвую, до комнаты и… Остаться. Ради этого момента — ее пробуждения. Ещё недавно он сам смутно представлял, что было этой ночью, а теперь она просыпалась в такой ситуации. Эта неопределённость, этот её стыд — всё это было вкуснее любой конкретики. Его месть оказалась слишком хороша на вкус. Ярость, вспыхнувшая в её глазах, лишь разжигала азарт. Но вот этот лёд треснул. Её бросок вперёд был неожиданным и яростным. Маленькие, но отчаянные кулаки застучали по его груди. Этот взрыв, эта потеря её ледяного контроля — льстили ему невероятно. Он вывел её из себя. Это была победа. Он легко поймал её запястья, одним движением опрокинул на кровать и придавил весом своего тела, обездвижив. Её дыхание стало частым и злым. — Теперь ты знаешь, каково это — не помнить, было или не было, — прошипел он, наслаждаясь её беспомощностью. И тут его собственное тело напомнило о себе. Он был на ней. Практически без одежды между ними. Только тонкая ткань её белья и его боксёров. Возбуждение накрыло его волной, острой и требовательной, перебивая всю иронию. Гнев и влечение сплелись в один тугой узел. — Когда мы переспим, — его голос стал низким и густым, — ты будешь трезвой. И ты всё запомнишь. В этот момент за дверью чётко раздались шаги и приглушённые голоса — вероятно, служанки, начинающие утренний обход. Они оба замерли, осознав: ситуация на грани скандала. — Окно, — выдохнула Суна, и в её глазах промелькнула уже не ярость, а холодный расчёт. — Уходи через окно. Сейчас же. И не думай, что мы когда-нибудь переспим! Её последняя фраза была выстрелом впустую. Он усмехнулся, поднимаясь с неё. Возбуждение ещё пульсировало, но инстинкт самосохранения и странное уважение к её находчивости взяли верх. Он быстро натянул штаны и рубашку, распахнул французское окно её комнаты на первый этаж и бесшумно выскользнул в утренний сад. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и снова усмехнулся, глядя на её окно. Она была непредсказуема, зла и опасна. Но он был абсолютно уверен: Суна Шанлы в его постели — это только вопрос времени. И теперь эта игра стала для него по-настоящему интересной.
