Pixelated kisses

      Сигаретный дым давно стал частью атмосферы Найт-Сити, так же, как выхлопные газы, смрад исполинских размеров гор мусора, жжёная резина стритрейсеров, дешевые синтетические духи. Сизые табачные облака в грязном омерзительном воздухе переплетались с металлическими нотами высыхающей на асфальте густой артериальной крови, удущающей сладковатой вонью разложения и щекочущим ноздри ароматом старого доброго пороха. Дым витал в забытых богом трущобах, у липких барных стоек, в роскошных апартаментах дорогих отелей и самых высоких этажах башен корпораций. Помогал справиться со стрессом в перерыве. Коротал время в ожидании вечно сбоящего общественного транспорта. Разбавлял дружескую беседу на пару со стаканчиком виски. Заполнял собой органические и синтетические лёгкие.       Табачные струйки дыма выпускало доброе большинство жителей города мечты, устремляя облака в небо, где они смешивались с воздушными массами и остальными миазмами, опадая обратно в виде кислотных дождей.       В окружении Ви курили многие. Настолько многие, что перечислять всех стало бы самым бесполезным занятием дня. Проще назвать тех, кто не курил. Явное меньшинство, к которым наёмница причисляла и себя. Конечно, она пробовала. Много раз. Таков закон улиц: рано или поздно ты попробуешь всю дрянь. Если мозгов нет совсем — даже самую мерзкую, тяжелую. На районах чумбы то и дело отъезжали от всякой дряни.       Пару раз, когда Ви едва стукнуло пятнадцать, она курила. Разок даже проблевалась, и желание отбило надолго. Ей чуть за двадцать, и она снова смолит. В какой-то момент берёт себя в руки и бросает. Живёт себе радостно и без дешевого и быстрого дофамина, трухляво набитого в третьесортную сероватую бумагу, потом переезжает в Атланту. В новую жизнь табак не пускает — уж слишком сильно напоминает о прежнем доме.       Возвращение в Найт-Сити меняет всё. Полгода — лишь прелюдия к низвержению в холодную, мрачную бездну, время мимолётной радости, обманчивых чувств, прожённых дней в неизменно прокуренных барах.       Сигаретный дым встречает нового посетителя “Облаков” цепкими объятиями, липнет к сухой медной коже. Ви почти не обращает внимания. Администратор с ярким макияжем и цветастыми татуировками на плечах что-то активно и увлечённо рассказывает про сеанс с куклой. На стойке, посреди мониторов и листовок, стоят увесистые пепельницы, полные окурков. Наёмница тяжело вздыхает.       — Кажется, у тебя был тяжёлый день. Садись, отдохни. Я знаю, что поможет тебе расслабиться, — произносит вкрадчиво кукла, и Ви почти слышит, как внутри нахраписто смеётся Джонни.       Соло садится на кровать послушно, и её тут же обволакивает пошлый, влажный аромат слащавого синтетического парфюма вперемешку с застоявшимся табачным дымом. Видимо, несмотря на всю статусность заведения, вентиляция работает в полмощности.       Все лишние мысли уходят куда-то на второй план, стоило кукле со светящимися красно-розовыми глазами всковырнуть самое неочевидное, сокровенное.       — Из всех голосов в твоей голове громче всех тот, что зовёт на помощь…       А что вообще говорят голоса в её голове? И сколько их? Есть её собственный, с хрипотцой, в последнее время всё чаще подрагивающий, сжатый в тиски. Джонни, насмешливый, вечно недовольный и грубый, говорящий то не по делу, то не под руку. Голос Джеки всплывает в черепной коробке сам собой, и тогда на неё снова накатывает. Противный, низкий голос ДеШона, всегда твердящий про тихую жизнь и смерть в лучах славы. Непременно оканчивающийся оглушительным эхом выстрела и звенящей чернотой.       Но к этому голосу Ви прислушивалась чаще других. Была ли это частичка неё самой или же что-то более тёмное, протягивающее свои хилые тонкие ручонки прямо к глотке? Она не знала. Но в последнее время голос этот и звучал громче остальных, даже громче Сильверхенда; он кричал, молил до кровавой хрипоты, срываясь, чтобы вернуться ещё более истошной версией себя.       — Ты ищешь что-то другое. Я чувствую твой страх.       Чего она боится? Когда-то давно, ещё в детстве, Ви боялась темноты. Когда живешь в залитом неоновыми огнями мегаполисе, идеальная, густая темнота такая же редкость, как свободные дороги в час-пик. Играла в прятки с другими такими же, как и она оборванцами на улице и запрыгнула в какой-то металлический, с обшарпанной жёлтой краской ящик. Тяжёлая крышка захлопнулась, свет и воздух не поступали внутрь. Ви просидела там с полчаса, пока дети не нашли её. Проведённое в тьме время казалось бесконечным. Сейчас она понимает, что богатое детское воображение вырисовывало пугающие образы. Но тогда было до смерти страшно.       Столько лет спустя Ви снова близка к тому, чтобы оказаться в ящике. Навсегда. Иррациональный, ребяческий страх темноты уступил место страху смерти. И самое пугающее, леденящее — с каждой секундой он становится всё реальнее. А рядом не будет никого. Свой последний вдох она сделает в одиночестве.       — Вместо надежды ты чувствуешь боль и отчаяние. Мне кажется, ты боишься исчезнуть, как будто тебя никогда не существовало. Или ты боишься стать кем-то ещё? Кем-то другим?       Ви мысленно возвращается в «Эль койоте кохо». Внутри всё щемит, тянет, рвёт до одурения на маленькие кусочки так, что она перестает чувствовать боль ещё свежих, не до конца затянувшихся ран. Вопреки всему находит слова поддержки для Мисти, Мамы Уэллс, улыбается портрету Джеки, сквозь дерущее горло произносит речь, потому что так положено. Отчаяние накрывает у барной стойки. Во рту жжёт текила, а в голове лишь одна мысль: что будет, когда Джонни возьмёт вверх?       Она перестанет существовать. Резко, как порыв ветра, несущий пески из Пустошей, или постепенно вымещая её сознание, пока она не станет узником внутри собственного тела?       Будет ли кто-то скорбеть о ней так же, как она скорбит по Джеку? Позаботится ли кто-нибудь о ячейке в колумбарии?       Ещё недавно она мечтала о богатстве, славе. Быть лучше всех в Найт-Сити. Оставить след. О последнем мечтает до сих пор. Украдкой, с холодной, опустошающей тоской. Времени осталось так мало, что мир, скорее всего, даже не заметит её отсутствия.       — Ты всё ещё скорбишь по себе — или по тому, что будет.       Скорбь, пустота, страх — верные спутники, всадники её личного апокалипсиса.              — Тебя пугает, что смерть абсурда, а мучительные попытки избежать её тщетны.       Триумф всей жизни обернулся крахом, болезненным падением. Ви умерла однажды и воскресла, восстала из мёртвых, чтобы продолжить дикую пляску со смертью. Костлявой старухе нравились задорные танцы глупой наёмницы, доставляло удовольствие ставить подножки, толкать скрипучими локтями.       — Ты никогда ни перед чем в жизни не уступала, даже когда, возможно, стоило. В Найт-Сити можно с лёгкостью поймать пулю, даже пока ждёшь такси. Но это тебя не останавливало, не мешало быть собой, добиваться своих целей. Не помешает и сейчас.       Ви лежит на гладких синтетических простынях, замерев. В нос бьёт запах табака. Девушка делает глубокий вдох, шумно втягивая воздух. Её ладонь лежит на тёплой, мягкой руке куклы.       — Не оглядывайся назад. Если надо убить — убивай. Если надо всё сжечь дотла — пусть горит.       Меньше чем через тридцать минут Ви подумывает о том, как бы ей выкосить «Облака». Психотерапевтический сеанс с куклой порождает в ней жгучую смесь скорби и ярости. От мерзкой физиономии с химозным соусом на красных от проступивших наружу сосудов так называемого Дубмана хочется блевать. Всадить бы ему пулю в лоб, да калибром побольше. Наёмница представляла, как ошметки его черепушки разлетятся по искусному убранству провонявшего сигаретами дыма, а кровь зальёт ковёр, пропитается сквозь ворсинки и забьётся в половицы.       К счастью — или сожалению — вопрос удалось решить мирным путём.       На следующей остановке всё прошло не так гладко. Снова разврат, снова дешёвый парфюм мешается с едким дымом сигарет, снова ей мерзко от того, что она видит. Мало ночным бабочкам в жизни унижения, так пожалуйста, ходи к риперу с сомнительной репутацией и ещё больше сомнительными навыками и чинись, трясясь от переживания или домогательств. Руки начинают чесаться. Джуди рядом неприкрыто нервничает.       Фингерс на вид ещё хуже Дубмана. Жалкое подобие человека. Ви не сдерживается, вырубает подонка одним ударом, разбивая кисть о грубые, прикрытые тонкой кожей лицевые кости. Об такого даже руки неприятно марать.       Легче не становится. Пока они с Джуди напару бегают по Чпок-стрит, Ви то и дело взглядом выхватывает слабые огоньки тлеющих сигарет в аляпистой массе толпы. Проститутки, вальяжно прижавшись к грязным отбойникам и стенам в ожидании клиентов, лениво выпускали кольца дыма из синтетических лёгких и вожделенно глазели на прохожих. Джонни подтрунивает, выпрашивая хотя бы затяжечку. Нельзя. Ви уже дала слабину, сорвалась, когда стоило придержать коней. Костяшки саднят. В грудине что-то жалобно скребётся: то ли от всеобъемлющей пустоты, поселившейся внутри наёмницы, то ли от дикого желания курить.       Ви запрыгивает в фургон Джуди, и тот жалобно скрипит. Обруч для брейнданса светит яркой вспышкой прямо в сетчатку оптики и переносит наёмницу в запись чёрного вирта. От одного запаха хочется блевать. Соло с первых секунд брейнданса начинает жалеть, что у неё подключен модуль обоняния. Мерзкий, кислый запах пота бьёт в ноздри, смешивается с вонью залежавшегося мусора. По спине будто стекает вся влага бьющегося в животной панике тела.       Надо сконцентрироваться. Ви переключается в режим редактирования, стараясь как можно скорее найти все зацепки и покинуть запись. То и дело брейн включается снова, окуная девушку в тёмные омуты первобытного, чистого страха, граничащего с безумием. Когда соло наконец-то покидает вирт, до носа, как назло, доносится этот гнусный запах: дешевый табак, разложение, подпалённая плоть.       Ви дышит тяжело, глубоко. К горлу предательски подступает. Ненависть — лютая, раскалённая докрасна — наполняет всё тело от макушки до кончиков пальцев.       На электростанции наёмница особо ни с кем не церемонится. Выносит «Животных» штабелями — сворачивает шею парочке охранников, разбивает голову о металлический контейнер считавшему ворон парню, всаживает полобоймы в особо несговорчивых и влетает в производственные помещения с катаной наперевес. Всё вело к этому с самого начала. Она знала, что ей снесёт башню. Стоило перебить всех ещё в «Облаках».       Переполняющее чувство ярости не покидает её даже когда препятствий в виде перекачанных имбецилов больше нет. Ви держит толстый кабель, идущий напрямую к разъёму в черепе Эвелин, и смотрит на свои руки. Чья-то кровь, оросившая предплечья до локтей, запеклась и неприятно стянула кожу, скопилась под чёрными ногтями. Соло отсоединяет девушку перед собой, выпускает порт, оставляя на резиновой оплётке кабеля багряные отпечатки. Паркер вся изранена, изувечена, побита. Страшно представить, через какие истязания она прошла. Ви несёт исхудавшую куклу на руках, а сама почти трясётся. Металлический привкус везде — витает миазмами в воздухе, оседает в глотке, почти горечью отдаёт на языке. Лифт едет чертовски медленно. Взгляд падает на внутреннюю сторону бедра Эвелин, и у Ви спирает дыхание: в кровавом месиве выделяются маленькие, идеально ровные, свежие ожоги с чёрными вкраплениями.       Ливень спускается на Найт-Сити вместе с темнотой. Неон привычно сияет в грязи, крупные капли набатом бьют по металлическим листам кровли, затягивают звонкую скорбную песнь, предвестницу скорых слёз. Горячий сухой воздух сменяется тёплым, влажным, липким, как синтетическая патока. Город мечты гудит, но в голове — зияющая пустота, ртутью стекающая по телу вниз, до ватных ног.       — Ну давай. Тебе трудно, что ли? — с недовольством в голосе над самым ухом тараторит Сильверхенд, и уставшие холодные пальцы сильнее сжимаются на вычурном портсигаре. — Ну хотя бы одну. Ради меня.       Ви из раза в раз прокручивает события последних суток. Всё кажется каким-то сном внутри воспалённого мозга. В Найт-Сити ежедневно умирает столько людей, что колумбарий не успевает расширяться. Насилие — второй государственный язык. Кого удивишь списанной со счетов куклой, попавшей в лапы создателей чёрных брейнов? Да чихать все хотели на судьбу очередной девушки лёгкого поведения, да и всё. Одной больше, одной меньше. Никто не заметит потери, кроме постоянных клиентов — и то, до поры до времени. Человеческое внимание — вот главное золото 2077 года. Схватил чумбу за нос яркой, вызывающей рекламой — считай, втюхал ему очередное синтетическое говно. На каждый товар — свой покупатель. Когда обычная еда надоедает, идут за изысканными, высокими вкусами. Только вот в Найт-Сити публика искушенная, с особыми предпочтениями. Кому нужна романтика, когда есть по-настоящему живые ощущения, такие, что крадут прерывистое дыхание? Ради эдди люди готовы на всё. Даже поступиться самыми нерушимыми моральными принципами.       Безумно хочется спать, проваляться в постели с неделю, а потом ещё долго, долго тереть кожу до скрипа самой жёсткой мочалкой, выскоблить грязь, вымыть всю скверну.       Прядь красных волос падает на лицо, и до носа доносится уже привычный аромат табака, преследовавший Ви на протяжении всех суток. Но вместе с этим чувствуется что-то другое, такое согревающее, умиротворяющее, почти родное. Знакомое.       Сознание, как на удочку, тут же выуживает воспоминание об офренде. Она утопает в чёрном пиджаке рипера, чувствуя оставшееся в ткани тепло его тела, вжимается в крепкое плечо. От Виктора так приятно пахнет табаком и его привычным парфюмом, что хочется разделиться на частицы.       — Твою мать, Ви, — вырывает из ступора Джонни, и наёмница моргает, стирая образы.       — Ладно, пожалуйста. Можешь хоть обкуриться, мне насрать, — небрежно бросает наёмница в ответ.       Сигареты вложены в портсигар как под линейку. Ви вынимает из-под тонкой металлической полоски одну, захлопывает кейс и откидывается локтями на мокрые, побитые временем перила. Табак набит плотно, бумага — идеально белая. Такие, как Эвелин, обычно курят либо дешевое дерьмо, либо тонкие ароматизированные сигаретки. И тут Паркер удивила, отдав предпочтение весьма недешёвой классике.       Ви вкладывает сигарету меж губ, сжимает её, сведя тонкие брови к переносице. В ночи вспыхивает маленький огонёк, он тут же перекидывается на тонкую бумагу, и наёмница делает первую за много лет глубокую затяжку. Ядовитый сизый дым царапает горло, щекоча спускается в лёгкие, оседает терпкой горечью на сухом языке.       И на душе, вопреки всему, становится чуть спокойнее, будто сильные руки снова обнимают её, ласково поглаживая вдоль позвоночника вверх-вниз, прижимают к себе, позволяют дать слабину.       — О-о-й… — удовлетворённо протягивает энграмма напротив, кажется, впервые расплывшись в улыбке. — Приятно вдохнуть что-то кроме городской вони. И не говори мне, что тебе не стало легче.       В ответ Ви лишь молча затягивается и устало приподнимает уголки губ.