Pixelated kisses

      За пределами бетонных джунглей Найт-Сити время, казалось, замедлилось. В его бесконечном хаосе и погоне за эфемерной мечтой цифровые стрелки часов летели, как автомобили по скоростным автострадам, минуты превращались в секунды, а секунды — в неосязаемые мгновения, стекающие по кончикам пальцев; протяни руку, и вот они, просачиваются сквозь кожу и кости, оставляя после себя ничто. Здесь же, в Пустошах, время тянулось как жевательная резинка из вендингового автомата за эдди: жуется тяжело, челюсть болит, пузырей не надуешь.       Ви сидела в тени рекламной вывески на крыше одного из заброшенных зданий Роки-Риджа, вытянув ноги вперёд. Солнце палило нещадно, выжигая и без того безжизненные земли. Радовал лишь гуляющий по Пустошам ветерок: тёплый, почти не охлаждающий, но упрямо забирающийся под майку и ласкающий взмокшую спину. Ветер гонял туда-сюда песок и пыль, закручивая их в причудливые узоры на красных скалах, загонял в разбитые окна оставленных жилищ, шелестел им по ухабам и трещинам на асфальте, сочиняя свою, только ему известную песнь калифорнийской пустыни.       По сравнению с городом, смердящим и галдящим наперебой, Пустоши со своей тишиной показались наёмнице чуть ли не Землёй обетованной. Здесь, чуть ли не в первый раз за последние недели, Ви ощутила странное спокойствие и умиротворение. Внизу, чертыхаясь, что-то искала Панам. Старая тарантайка, на которой кочевница привезла их сюда, напыженно гудела. Большой, сухой клубок перекати-поля зацепился за сетку-рабицу и теперь жалобно скрёб тонкими веточками по металлу, моля о свободе. Солнце стояло ещё высоко.       В такие моменты заземления тело предательски расслаблялось, позволяя мыслям взять верх и запустить губительную цепочку из самокопаний и поисков неутешительных ответов. Сколько недель ей осталось ходить по этой земле? Или же счёт шёл уже на дни? Что будет, когда он перейдёт на часы, минуты? Будет ли ей так же больно, когда Декс обнулил её на вонючем, грязном, заплёванном полу мотеля «Ноу-телл»? Что вообще останется от неё самой, когда сознание растает и полностью уйдёт, дав Сильверхенду управление над оболочкой?       Будет ли кто-то скучать по ней так же, как она скучает по Джеки?       Она бесконечно стучалась, билась во все двери, но казалось, что все они были наглухо закрыты, заколочены. Накануне Ви и Такэмура встретились с Одой, но их рандеву под мостом нельзя было назвать удачным. Выйти на заказчиков Эвелин казалось практически нереальным. Осталось лишь надеяться на Хелльмана.       Но… надежда гасла с каждой её попыткой вырвать свою жизнь из лап костлявой, затухала, как окурок в мутной луже в Богом забытом переулке.       В груди, где-то под солнечным сплетением, завязывается тяжёлый узел. Ви делает вдох, но воздух будто отказывается опускаться в сдавленные клеткой рёбер лёгкие.       — Тебе самой не надоело? — Джонни материализуется из ниоткуда, запрыгивает на массивный блок с электрощитком, сыпя пикселями.       — Надоело что? — безучастно переспрашивает соло, переводя взгляд на энграмму.       — Ныть, — грубо отрезает Джонни, откидываясь на металлическую обшивку блока и заводя руки за затылок. — Серьёзно. Меня заебал твой скулёж. Стоит тебе хоть на минуту разжать булки, как ты сразу нычинаешь хныкать «почему жизнь так жестока?», «за что мне всё это?».       — Тебя забыть спросила, что мне делать, — выплёвывает Ви раздражённо.       Рокербой достаёт сигарету и прикуривает. Ви может поклясться, что слышит, как чиркает его зажигалка и шипит тлеющий табак. Наёмница пытается сморгнуть наваждение, но Сильверхенд никуда не пропадает — напротив, лишь появляется прямо перед ней, возвышаясь и пыхтя.       — Смирись, Ви, — выплёвывает он через сжатые в тонкую линию губы. — Какой, блядь, смысл от твоих пиздостраданий, если они никак не помогут нам в достижении цели?       В груди весомо тяжелее, и внутри всё сжимается, но не от безысходности; на смену тягучей тоске приходит жгучее, отравляющее внутренности чувство.       — «Нам»? «Цели»? Что ты несёшь вообще? С каких это пор мы одна команда?       — С тех самых пор, как я оказался в твоей тупой башке, идиотка, — он делает глубокую затяжку, обращая скорченное отвращением лицо к пекучему солнцу, и энграмма искрит строками кода. — Вот смотрю я на тебя и думаю, как ты дожила до своих лет. А потом вспоминаю, как тебя пристрелил ДеШон, и всё встаёт на свои места. Ты беспросветно тупая пизда.       — Иди нахуй, уёбок!       Ви шлёпает себя по карманам и подсумкам в поисках заветной баночки с омегаблокаторами, не в силах больше терпеть бессмысленный диалог. Пусто. С сухих губ срывается раздражённый, обречённый вздох. Джонни напротив ухмыляется, готовясь вытолкнуть из себя очередную порцию оскорблений.       — Молчи. Ничего не говори, — отсекает Ви. — Меня уже тошнит от твоих гениальных изречений.       — Ты безнадёжна.       — А ты — просто забытый всеми призрак в моём воспалённом мозгу. Но мы оба всё знаем. Поэтому пожалуйста, будь добр и свали отсюда к чёрту. Дай побыть одной.       — Да пожалуйста.       Энграмма растворяется в горячем воздухе Пустошей, оставляя после себя гудящую тишину. Перекати-поле перестаёт скрестись о сетку, замолкли сверчки в расщелинах в раскалённых грядах красных скал. Кочевница этажом ниже затихла. И лишь ветер продолжал свою песнь, неся пыль и песок на километры вперёд, к линии горизонта, туда, где шпили бесконечных высоток города мечты пронзали небосвод. Ви устало прикрыла глаза, борясь с нарастающим гневом и закоренелым сожалением глубоко внутри. Так, под завывания пустыни, она погружается в беспокойный сон.

***

      — Эй, не спать. Уже темнеет.       Наёмница разлепляет веки. Панам сидит перед ней на корточках, недоверчиво щуря красивые миндалевидные глаза.       — Прости, под солнцем разморило, — соло трёт глаза тыльной стороной ладони, пытаясь прогнать остатки сна. Тело ныло, а суставы, казалось, задубели, болезненно отзываясь на каждое движение. — Сколько я проспала?       — Не знаю, — кочевница пожимает плечами, — я не видела, как ты заснула. Слышала только, что ты с кем-то разговаривала.       Ви хмыкает.              — Ага. Один придурок объявился.       Лицо Панам мягчеет, и кочевница елейно ухмыляется, толкая девушку в вытянутую ногу.       — Разборки с парнем?       — Если бы, — наёмница вздыхает, прислоняясь затылком к вывеске. Солнце уже село за горизонт, отдавая Пустоши во власть ночи. Дневной тёплый ветер сменился на влажную прохладу сумерек. Где-то вдалеке завыли койоты.       — Вот, возьми. Наверняка после дневного сна глотку дерёт, как после попойки.       Палмер протягивает Ви алюминиевую банку, и та с благодарной улыбкой принимает воду. Во рту и правда пересохло. Соло поддевает ушко занемевшими пальцами и припадает сухими губами к краю, жадно опустошая банку. В голове гудит, цветёт пульсирующая боль, сдавливая черепную коробку. Ви прикладывает банку ко лбу, но та не приносит заветной прохлады.       — Я займу позицию. Нэш должен скоро прикатить на моём «тортике». Смотри, не усни здесь, соня, — произносит Панам, прежде чем оставить наёмницу наедине.

***

      Это было похоже на безумную пляску по минному полю – дикую чечётку со смертью рука об руку; чеканные, выверенные движения в обход чернеющей под ногами клокочущей бездны с тремя рядами бритвенно острых зубов. Ви спускает своих демонов с цепи, и они, скаля клыки, рвут глотки каждому на пути. Дробят кости, мышцы, превращая их в грязь под подошвой, смешивая с золотистым песком, разнося кровь по стенам пещеры. Даёт волю пустоте внутри – и она, почуяв сладостный аромат свободы, превращает его в животный ужас перед лицом смерти. Тревога, скорбь, вина, тоска — все они тонут глубоко внутри, похоронены под толщей воды, и остаётся лишь сухая, горькая ярость.       Кровь в жилах кипит, мышцы напряжены до предела. Ви сжимает в кисти пистолет. Двое за укрытием, один снайпер на лестнице. Адреналин вставляет не хуже дизайнерской дури, заставляя сердце биться чаще, почти в припадке. Пушка в руках обжигает холодом металла, отдача от выстрела — признание самой себе, крик отчаяния, захлебнувшийся в солёной воде. Жилы и артерии стилетов рвутся, орошая всё вокруг багряной, тягучей кровью. Их последние вдохи становятся комом в горле, агония — булькающая, кривая, уродливая песнь.       Она делает последний выстрел прямо в голову этого придурка Нэша. Одновременно и обвинитель, и судья, и палач. Кровь растекается по грязному полу убежища духов, алыми цветами распускаясь вокруг, затекает под обувь, а в воздухе витает запах железа. Не оставляет и шанса на месть для Панам: забирает всё сама, упиваясь терпким, граничащим со сладостью ароматом, отдаётся во власть бушующего внутри гнева, чувствует, как запекается чужая кровь на кончиках волос.       А где-то там, в Роки-Ридже, должно быть, стайка койотов с выпирающими под облезшей шерстью ребрами лакомится падалью, дерётся между собой, обнажая рыжие клыки, щетинится и кусает в попытках оторвать кусок побольше.       Первый день бесконечной гонки в поисках излечения, приведший Ви в Пустоши, пополняет счёт убийств больше чем на десять. Сколько точно — не считала.       Вентилятор на усеянном трещинами потолке уныло гонял спёртый воздух по неопрятному номеру мотеля «Сансет». На соседней койке, развалившись на смятых простынях, глубоким сном спала Панам. За пределами номера всё ещё кипела ночная жизнь: слышались звон стекла и расплывчатые тосты, скомканные комплименты и вздохи новоиспечённых любовников, гудящие биты, льющиеся из динамиков аудиосистем тачек. Изредка по трассе проезжали машины, вяло загоняя свет фар меж жалюзей, оставляя полосы на грязно-жёлтых стенах и тут же забирая их с собой.       Сон не идёт даже после алкоголя на пустой желудок. В глазах чуть плывёт, и Ви вытягивает перед собой руку, словно пытаясь дотянуться до лопастей вентилятора. Под ногтями — неизменно чёрными, но с облезшим после целого дня перебежек и перестрелок лаком — запеклась кровь. Не уходит, сколько ты её не вымывай. Наёмница медленно крутит ладонью, задерживает взгляд на образованной сухожилиями впадинке под большим пальцем, перебирает всей пятернёй в воздухе, пытаясь зачерпнуть его затхлую густоту, проводит кончиками ногтей по линиям жизни. Это похоже на ритуал — не безоговорочного, упоенного преклонения, а впадения в глубокий транс, бездонного раскаяния и покаяния. Как признание самой себе: ты здесь ненадолго. Ты виновата в этом сама.       Вспышка головной боли врезается в макушку, растекается по затылку, мучительно пульсирует в висках. Горячий воздух комом встаёт в горле, и дышать становится невыносимо тяжело. Ви то хватает его ртом, то резко втягивает носом, сбивчиво и рвано. Пульс подскакивает. Сердце, по ощущениям, бьётся прямо в глотке.       Она вылетает из номера на балкон стремительно, чуть не сшибая какую-то парочку у самих дверей, и всем телом сжимается вокруг пахнущих железом перил. Уличные фонари и неоновые вывески бьют своим светом прямо в глаза, насмехаясь. Соло зажмуривается крепко, до звёздчатых мушек в черноте зажатых век, снова пытается отдышаться, мысленно пытается уговорить себя сделать ещё один глубокий вдох.       Мимо проходит одетый как кочевник парень, косится на неё и шарахается, как от торчка в тёмном переулке. Ви устало трёт глаза, массирует переносицу, разминая точку меж бровей в надежде на облегчение головной боли. Дыхание постепенно выравнивается, ком в горле наконец-то опускается куда-то вниз, и наёмница медленно открывает глаза, почти чувствуя, как дрожат ресницы.       Биочип её убивает. Полное растворение, разрушение, дезинтеграция сознания — лишь вопрос времени. И приступы стали ярким напоминанием её безвыходного положения, оставляя после себя горькое послевкусие на языке и зияющую дыру внутри: в мыслях, в грудной клетке.       Ви возвращается в номер, плюхается на скрипучую кровать и снова погружается в себя. Панам рядом, кажется, не заметила её отсутствия и продолжала посапывать, изредка ворочаясь.       Лопасти вентилятора почти гипнотизируют. Вращаются, круг за кругом, рассекают плотный воздух, и так — до бесконечности или пока не отрубят электричество. Он гудит размеренно, разбивая хрупкую тишину, но мысли в голове — ещё оглушительнее, роятся в черепной коробке с остервенелым криком, копошатся, как черви в гнилом мясе.       Странный, необъяснимый парадокс. Ви только и делает, что говорит, звонит, встречается с людьми, крутится в разных кругах — но одиночество сжирает её заживо, обгладывая до костей. Протяни руку — и вот тебе, лежит собеседник, излей душу за бутылкой пива, продолжи за текилой. А вместо этого соло лишь продолжает разгребать чужое дерьмо, как девочка на побегушках, ради чего-то эфемерного, мимолётного, призрачного.       Нужный контакт находится как-то слишком быстро. Это похоже на импульсивную покупку бесполезной хрени на барахолке — деньги отдаёшь быстро, радуешься приобретению как умалишённый, а потом накатывает осознание, какой ты придурок. Так и с Ви: она звонит Виктору почти машинально, на автопилоте, и сама не знает, что скажет, но каждый гудок на том конце провода, оставленный без ответа, вбивает по гвоздику в крышку иллюзорного гроба, действует отрезвляюще, а следом и вовсе бьёт наотмашь.       Гудки обрываются резко, отдавая наёмницу на растерзание давящей тишине и внутренней пустоте.       «Привет. Перезвони, пожалуйста, как будешь не занят.»       Пальцы набирают сообщение медленно, скованно, промахиваются по маленьким кнопкам на экране. Она пробегается по словам глазами, ещё раз, и ещё, менжуется, прикусывая костяшку на большом пальце, зажимает стрелочку отправки и держит долго, пока наконец не отпускает, отправив риперу послание. Почти расписку в собственной беспомощности, леденящем отчаянии, хриплый, отчаянный крик о помощи.       Ви таращится в холо расфокусированным до колящей боли в уголках глаз взглядом в ожидании ответа. Ждёт семь, десять, двадцать минут, и в груди что-то в какой раз ломается, мерзко хрустя, сдавливая ребра до подкатывающей к горлу тошноты. Ждёт, как ждут солнца после проливного дождя, как белых, кучерявых облаков после свинцовых, тяжелых туч; как ждут поцелуя любимого после долгой разлуки. В этом тревожном ожидании Ви проваливается в неспокойный, лихорадочный сон.       — Тебе ночью кошмары снились. Ты кричала, — между делом констатирует Панам.       — Серьёзно? — наёмница натягивает кривую, неправдоподобную улыбку на лицо и сильнее кутается в куртку. Ночь принесла в Пустоши холод.       Кошмары. Очередное осложнение её «болезни», гнусная побочка. Смысла играть удивление не было. Она и так знает, что это правда. В те редкие моменты, когда можно по-настоящему поспать, а не придремать между перестрелками и разъездами по городу, страшные сны были частыми гостями её головы. Не башка, а прямо-таки отель «всё включено». Образы преследовали во снах, не давая передышки изнемождённому телу и разуму. А подавленное состояние — своего рода катализатор, топливо для кошмаров.       Невыносимо холодно. Она дрожит крупно, всем телом, и это больше похоже на припадок. Дрожь бьёт почти как судороги в забитых мышцах. Голова погружается в мутную, серовато-зелёную воду, и Ви кричит, хватая её ртом, пуская в глотку и нос. Пальцы сжимаются на металлической поверхности, упираются, царапают её до треска ногтей и кровавых разводов, цепляются за каменно твёрдые руки на собственной шее. Кто-то силой удерживает Ви под водой, и сил вырваться нет. С каждым хлебком она чувствует лишь накатывающий, леденящий животный ужас. С каждым хлебком мутная вода всё сильнее наполняет лёгкие, вытесняя последний кислород; оставшиеся крупицы сил окончательно покидают тело, прежде чем затянуть девушку в тёмный, бесконечно тянущийся коридор без света в конце туннеля — лишь пробивающим до костей холодом. Это был сон. Всего лишь сон. Она всё ещё здесь, жива. Пока ещё жива.      

***

      Очередной сбой биочипа, чёрт знает какой за этот длинный, переполненный взрывами и выстрелами, кровью, руганью день настигает Ви прямо перед полузаброшенной заправкой, оккупированной конвоем «Кан тао». Ноги, и без того уставшие, подкашиваются, весь интерфейс плывёт, шипит помехами, застилая всё в пределах видимости искрящимися голубыми полосами. Ослепительный солнечный свет — как пытка. Сознание медленно плавится под лучами раскалённого солнца, к горлу подступает ком. Наёмница делает глубокие, жадные глотки воздуха. Голова пухнет, разрываемая болью.       — Блин… я больше не могу, — срывается с губ соло с очередным выдохом. Слова выходят хрипло, скуляще.              Приходится собрать себя по кусочкам, снова схватиться за пушку, разгонять до предела кибердеку. Счёсывать колени об асфальт, дышать пылью и порохом, терпеть вкус песка во рту. Слышать хруст шейных позвонков потерявших бдительность часовых и захлебывающиеся в крови крики штурмовиков. Глохнуть от собственного дикого пульса в ушах, прячась за углами. Задыхаться от адреналина в крови.       Кто бы знал, что этот бесконечный день не принесёт ей ничего, кроме разочарования и вдребезги разбитых надежд.       Когда скудное содержимое желудка оказывается на проржавевших, обглоданных песком перилах мотеля «Сансет», Ви, кажется, потеряла ещё одну частичку себя. Она разлетелась на мириады крошечных осколков, оставляя на теле крошечные царапины и карминовые бусины крови. Девушку пробивает дрожью, тело не слушается, и она летит с железных ступенек прямо вниз, на сухую землю. Внутри будто сжали в кулак все органы сразу, а потом сразу начали нарезать острым мясницким ножом. Вдоль позвоночника змеёй ползёт ледяное чувство паники.       Джонни тут же появляется рядом, как чёрт из табакерки. Долго затирает ей про биочип, корпорации, её гормоны, всякую не имеющую значения хуету. И исчезает так же внезапно, как и материализуется. Словно понимая.       Пустоши ласково принимают Ви в свои объятия, затихая, не издавая громких, лязгающих и раздражающих расплавленный болью разум звуков;, нежно обдувают прохладным ветром пылающую смуглую кожу, касаясь шеи и лица с благоговейный трепетом, целуют красные волосы. На горизонте маячит треклятый город мечты, сияя своим порочным, фальшивым неоном.       На парковке её уже ждёт «Арч» Джеки, приветливо сверкая красным под лампой одинокого фонаря. Ви прислоняется к хромированной бочине, достаёт из помятой пачки сигарету, долго мнёт фильтр в пальцах, прежде чем закурить. Дым царапает горло и горечью осядает в лёгких. Наёмница затягивается глубоко, прикрывает веки и запрокидывает голову назад, обращаясь лицом к густой черноте ночного неба, и выпускает никотиновое облако навстречу искусственному жёлтому свету.       В кармане вибрирует телефон. Ви выводит уведомление на интерфейс и выругивается.       «У тебя всё хорошо? Ответь, пожалуйста. Я начинаю переживать.»       И три пропущенных сверху. Всё — от Вика.       Под ложечкой предательски засосало. Вчера она отчаянно нуждалась в нём, гонимая своей тоской и тревогой, а сегодня, после всех безутешных слов и прогнозов, просто боится показаться ему на глаза. Не перенесёт его тяжелого, обеспокоенного вздоха, глубокого, исследующего её уязвимости взгляда из-под тёмных стекол старомодных очков. Не выдержит без его успокаивающих объятий, крепких, полных безоговорочной поддержки. Пыткой покажется его ровный, спокойный голос в трубке телефона.       У него наверняка десятки пациентов, требующих внимания. Она всегда приходит к нему со своими проблемами, одна круче другой, вываливает всё в надежде на решение. Собрал однажды — соберёт снова.       Наёмница втягивает сизый дым в лёгкие, набирает текст ответного сообщения быстро, небрежно, отправляет без оглядки на слова и тут же убирает телефон с глаз долой.       «Всё ок. Не переживай, потом созвонимся.»       Ви докуривает в три глубоких затяжки, выдавливает остатки табака из фильтра и щелчком отправляет окурок в небытие. Тот, описав в прохладном воздухе дугу, приземляется где-то в высохших колючих кустах. Соло перекидывает ногу через мотоцикл, включает зажигание ключом-картой, и мотор, мягко рыча, отзывается.       Из всех проблем Виктора Ви, вероятно, самая большая.       Она выжимает из мотора всё до последней капли, летит по автостраде, не смотря на знаки и светофоры, дерзко подрезая лениво плетущиеся в неплотном потоке машины, оставляет на сером асфальте черные полосы и запах сожжённой резины. Ветер в городской черте стал липким, влажным, цепляющим ворот куртки и края футболки, унося за собой все тревоги из головы прочь.       Квартира в мегабашне встречает привычной темнотой и шумом за соседней стеной. Ви, едва переступив порог, скидывает с себя одежду, устало стягивает тяжёлые ботинки, мельком ловит собственное осунувшееся отражение в зеркале над раковиной. Хоть что-то хорошее в этом дне — сегодня не отключили горячую воду. Тёплые струи касаются макушки, сползают прозрачными потоками по костлявым плечам, очерчивают силуэты поджарых бедёр, унося за собой кровь из обветренных и запекшихся ран. Ви изнемождённо опирается о стену душевой ладонями, вытягивает руки и опускает голову, поддаваясь каскаду пахнущей хлоркой воды. Но сколько бы она ни стояла под душем — смыть с себя этот день не выходит. Не перебить дикий коктейль из кисты желчи, горечи никотина и металлического привкуса крови на языке и нёбе, не соскрести всю пыль и грязь Пустошей, не вымыть гнетущую внутри пустоту, которая, кажется, скоро сожрёт её со всеми внутренностями окончательно. Не уйдёт с водой и не зажурчит по пластиковым трубам канализации засевшая в груди тревога, отвращение к себе, безысходность и скорбь.       Влажные ступни бредут по комнате к шкафу, по пути переступая через грязную, скинутую в проходе одежду. Ви надевает белье и старую, побитую жизнью майку, и взгляд в последний момент падает вглубь: туда, где на двух чёрных вешалках, аккуратно, без заломов и складок, висят две панковские куртки, которые она пообещала надеть, как всё закончится. Теперь даже эта маленькая клятва самой себе казалась смелой, самоубийственной мечтой.       Ви открывает шкаф шире, тянется к одной из курток — тёмно-серой, с синтетическим меховым воротниковм, тяжёлой и грузной, чем-то напоминающей куртку пилотов, — и неуверенно берёт вешалку за крючок. Обессиленная рука прогибается под весом. Наёмница задерживает дыхание, словно боясь своих же движений, замирает, а потом подносит куртку к лицу, вжимаясь в воротник, закапывается носом в кожу, пытаясь уловить привычный аромат. Тонкий, эфемерный шлейф чего-то знакомого ласково щекочет кончик носа, и Ви прикрывает веки.       Соло засыпает быстро. Изнурённая очередной гонкой за собственную жизнь и загнанная в угол полными тревог и сожалений мыслями, не замечает, как закрылись глаза, а всё остальное ушло куда-то далеко, на второй или третий план. Старые серо-синие простыни из синтетической ткани смяты, одеяло скомкано где-то в ногах. Этой ночью наёмницу будет греть и оберегать от кошмаров тяжёлая панковская куртка на смуглых плечах. Подарок одного рипера, не изменяющего одному и тому же одеколону долгие, долгие годы.