Разжигая пламя / Fanning the Flames

— Мы хотим, чтобы ты создал аккаунт в FanMail, — сказала новый менеджер по связям с общественностью Монреаля. — Это часть нашей новой инициативы по привлечению новых фанатов. Шейн уставился на неё, надеясь, что это шутка. Но выражение её лица оставалось совершенно серьёзным. Шейн никогда не заходил в социальные сети, даже в первые дни, когда многие его сверстники делились в интернете всеми интимными подробностями своей жизни. Отчасти, потому что сама идея ему не нравилась, но отчасти и потому, что к тому времени, когда социальные сети стали популярны, он уже знал, что его ждёт место в НХЛ. И он знал, что последнее, что ему нужно, — это какой-нибудь скандал из-за личной жизни, который может повлиять на его карьеру. И это стало вдвойне верно, когда он понял, что он абсолютно точно гей. Втрое правдивее стало, когда он признал, что он трахается с Ильей Розановым. В основном он публиковал в Инстаграме официальные посты команды или фонда, но даже если бы он захотел начать рассказывать о своей личной жизни, он не знал, с чего начать. Его жизнь состояла в основном из хоккея и Ильи. Он не мог писать о последнем, а что касается первого, то он полагал, что фанатам станет скучно, если он будет просто публиковать результаты каждой игры. Для этого существовали десятки сайтов. Он мог бы делиться фотографиями своей еды, но был почти уверен, что эта тенденция умерла ещё много лет назад. Кроме того, Илья и так доставал его расспросами о диете, даже когда не делал её основой своей личности. Так что Шейн не особо публиковал посты в Инстаграме, Твиттере или где-либо ещё. Иногда он общался с фанатами лично, когда сталкивался с ними на улице или после игры, и ему было… неловко, он это понимал. Он ценил любовь фанатов к хоккею и его команде, но всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда на него набрасывались с вопросами, когда он просто пытался купить продукты. Конечно, он старался быть вежливым, но он никогда не был общительным от природы и не привык к такому вниманию. Светская беседа с незнакомцами никогда не была его сильной стороной. Шейн никогда не спрашивал Илью, что тот делает, когда сталкивается с фанатом на улице. Скорее всего, он очаровательно улыбается, общается и делает с ними селфи. Шейн вдруг понял, что если бы он поискал, то нашёл бы тысячи селфи, на которых Илья широко улыбается или подмигивает в камеру. При мысли об улыбке Ильи у Шейна что-то сжалось в груди, и он решил, что должен остановиться, пока пиар-менеджер не подумала, что он положительно относится к идее присоединиться к FanMail. — Могу я спросить, почему? — деликатно поинтересовался Шейн. — Очень дипломатично, — подумал он, хотя на самом деле ему хотелось закричать и выбежать из комнаты. Он сохранил невозмутимое выражение лица, хотя его пальцы нервно стучали по бедру. — Видео Хейдена Пайка вызвали значительный положительный отклик, — объяснила она деловым тоном. — Когда фанаты получают персональное сообщение от одного из игроков, они чувствуют себя более вовлечёнными в дела команды. Когда она сказала вовлечёнными, Шейн заподозрил, что она имела в виду деньги, а не эмоции, но его первой мыслью было, разумно ли вообще так размывать границы между игроками и фанатами. Шейн ценил фанатов, но ему также хотелось, чтобы между ними и его личной жизнью была какая-то дистанция, и он был уверен, что чувствовал бы то же самое, даже если бы Илья не фигурировал в этой истории. — Почему я? — спросил Шейн, хотя уже знал ответ. Она посмотрела на него так, будто он намеренно издевается. — Ты капитан, — сказала она с терпением учителя, разговаривающего с особенно глупым ребёнком. Возможно, Шейн этого и заслуживал, потому что ему явно хотелось поныть. — Я мог бы чаще публиковать посты в Инстаграм, — предложил он вместо этого. Ему эта идея не нравилась, но это было лучше, чем снова и снова неловко придумывать, как поздравить отдельных фанатов с днём рождения. Прелесть социальных сетей в том, что они позволяют охватить всех сразу, не так ли? Она покачала головой. — Нам нужен индивидуальный подход, — сказала она. — Поклонники не получат этого из поста в Инстаграме. — Она сделала паузу и посмотрела ему прямо в глаза. — Это пойдёт на пользу команде. Шейн подавил стон. Это был не самый страшный его кошмар — эта честь принадлежала гораздо более катастрофическим сценариям, — но он занимал довольно высокое место в этом списке. По крайней мере, это были не прямые трансляции, так что Шейн мог пересмотреть их и перезаписать, если на первом дубле он звучал как идиот. — Ладно, — наконец согласился Шейн. — Если это пойдёт на пользу команде.

***

Илья рассмеялся в трубку, когда Шейн сообщил ему эту новость. — Ты будешь так ужасен в этом, — сказал Илья Шейну, который всегда его поддерживал. — Фанаты будут просить поздравление с днём рождения, а ты запишешь пять дублей, потому что первый покажется тебе слишком странным, во втором ты запнёшься, а в третьем… — Ладно, хорошо, — перебил его Шейн, которому не очень-то хотелось знать, какие ужасные и неловкие вещи, по мнению Ильи, он мог бы сделать, пытаясь записать простое поздравление с днём рождения. К несчастью для его напускной злости, он смеялся, даже когда возражал, потому что веселье Ильи было заразительным, и Шейн невольно почувствовал тепло в груди от того, как хорошо его парень его знает, даже его взвинченную, тревожную сторону. Может быть, особенно эту часть, потому что Илья знал о нём всё самое плохое, но всё равно любил его. — В любом случае, я не обязан отвечать на каждый запрос. Я могу просто пропустить его, если это будет что-то неловкое. Илья снова расхохотался. — Тогда ты пропустишь все запросы! — возразил он, и даже на относительно маленьком экране своего телефона Шейн увидел, как заблестели глаза Ильи. Шейн знал, что люди иногда публикуют приватные видео, которые получают на FanMail. Он вдруг представил, как Илья находит и просматривает каждое из них и присылает ему критические замечания по поводу его выступления. Как ни странно, эта мысль немного успокоила его. — Я рад, что тебе так нравится, когда я позорюсь, — сухо сказал Шейн, уверенный, что покраснел до ушей. — Нет-нет, милый, — Илья начал отнекиваться, возможно, испугавшись, что действительно расстроил Шейна. Иногда было сложно говорить о таких вещах по телефону, даже сейчас, когда у них было преимущество в виде видеосвязи. — Давай я помогу. Давай подумаем… ты можешь притвориться, что играешь в ту детскую игру, как она там называется? Правда или… действие? — Илья повторил слово по-русски, но Шейн ещё не успел его запомнить. Тем не менее из контекста было достаточно ясно. — Правда или действие? — предположил Шейн. — Да, она. Если кто-то попросит тебя спеть… Внезапно Шейн представил себе эту ситуацию. — О боже, — сказал он, закрыв лицо руками. —…просто притворись, что ты ребенок, и это игра в правду или действие. Шейн не знал, раздражает его или забавляет то, что Илья был полезнее до того, как начал давать советы. — Я всегда выбирал правду, когда мы играли в правду или действие, — признался Шейн. — Действия…были слишком неловкими. Даже просто наблюдать за действиями других людей…было почти невыносимо. Илья сочувственно посмотрел на него, хотя Шейн видел, что он с трудом сдерживает смех. — О, мой помидор… как ты вообще выживаешь в раздевалке, если тебя так легко смутить? — Шейн закатил глаза, но… вопрос справедливый, если честно. — Почему помидор? — спросил он вместо того, чтобы попытаться ответить на вопрос Ильи. — Потому что ты сейчас очень красный, — сказал ему Илья, не в силах сдержать смех.

***

Как оказалось, работа в FanMail была не такой ужасной, как предполагал Шейн. Ему действительно пришлось отклонить несколько просьб о пении (и, честно говоря, эти люди должны быть ему благодарны за то, что он спас их слух). Но, как и ожидалось, в основном это были поздравления с днём рождения и годовщиной, которые были довольно простыми, хотя и немного однообразными. Его также попросили записать объявление о поле ребенка и короткое сообщение для ежегодного собрания в местной компании в Монреале. Одна девушка попросила его передать её парню, что он отлично справится с тестом, и после многих лет в качестве капитана хоккейной команды для Шейна не составило труда произнести мотивирующую речь длиной в тридцать секунд. Шейн гадал, сдал ли парень тест, но смирился с тем, что так и не узнает этого. Так что на самом деле всё было… нормально. Даже лучше, чем публиковать посты в Инстаграме, потому что Шейну не нужно было больше рассказывать о своей личной жизни. Ему всегда было немного неловко, когда он видел, как люди публиковали эти видео, и Шейн всегда смущался, когда кто-то из его товарищей по команде показывал такое в раздевалке. Он не понимал, чем запись короткого видео отличается от интервью или выступления, которые ему всегда было комфортно раздавать. Время от времени он пересматривал свои интервью и жалел, что не смог выразить свои мысли немного лучше, но он не испытывал того внутреннего смущения, которое чувствовал, пересматривая одно из видео FanMail. Возможно, дело было в том, что большинство его интервью были совершенно обезличенными: о результатах хоккейного матча или о мероприятии фонда Ирины, в котором он участвовал, но которое не было полностью посвящено ему. Даже документальный фильм, который якобы рассказывал о его соперничестве с Ильёй, был посвящён их карьере, а не им лично. Однако эти видео должны были быть личными и искренними или, по крайней мере, создавать такое впечатление. Возможно, это было просто негласное соглашение, по которому обе стороны понимали, что он на самом деле не заинтересован в том, чтобы поздравить незнакомца с днём рождения, но они все подыгрывали друг другу и по обоюдному согласию притворялись. Шейн должен был бы в этом разбираться, учитывая, что он столько лет притворялся по поводу нескольких очень важных вещей, но он совершенно не разбирался в этом. Было невозможно расслабиться, когда он понимал, что должен быть очень осторожен во всём, что делает, снимая эти видео. Дома было проще, но когда он был у Ильи, то старался найти простую белую стену, чтобы встать перед ней. Вот только иногда в комнате, где была единственная ничем не украшенная белая стена, находилась очень легко возбудимая собака, и Шейн чувствовал себя ужасно, запирая Аню в другой комнате, чтобы снять видео. В любом случае, однажды он попытался запереть Аню в спальне с Ильёй, надеясь снять видео до того, как Илья проснётся, и избавить себя от унизительной ситуации, когда его застанут за этим занятием. Но всё обернулось против него. Собака разбудила Илью, и в то утро Илья вёл себя немного странно, корча всё более нелепые рожицы, чтобы рассмешить Шейна, что было… ну, это было очаровательно, но в то же время очень раздражало, потому что Шейну потребовался почти час, чтобы снять три очень простых видео по минуте. Конечно, следующие двадцать минут Илья очень старательно сосал член Шейна, и к концу этого времени Шейн уже забыл, почему злился на Илью, если вообще когда-либо на него злился. С тех пор Шейн начал снимать свои видео в спортзале в подвале у Ильи, потому что у него была такая же стойка для штанги и скамья, как у Ильи, и если он снимал под правильным углом, то в кадре почти ничего не было. Это была не совсем глухая стена, но она вполне подходила для его целей. Так что да, FanMail был… не самым любимым его занятием, но в профессиональном хоккее было довольно много мелких неудобств — и гораздо более крупных неудобств, — и с большинством из них он смирился уже давно. По большей части это были относительно незначительные уступки ради того, чтобы получать очень хорошую зарплату за игру, которая по своей сути была увлекательной, хотя и опасной. Шейн прекрасно понимал, что многие люди отдали бы всё, чтобы иметь такую же карьеру, как у него, и такую же жизнь, которую он построил благодаря хоккею. Шейн ненавидел то положение, в котором они с Ильёй оказались из-за своей карьеры, ненавидел то, что не мог кричать на каждом углу, что Илья Розанов — мужчина, которого он любит. Это было единственным условием, единственным компромиссом, который едва ли не сводил его с ума. Но FanMail… его он ненавидел не так сильно. В лучшем случае это вызывало лёгкое раздражение, и, иногда, было даже приятно думать, что несколько минут его времени могут сделать чей-то день ярче.

***

Это был совершенно обычный день. По крайней мере, так думал Шейн, пока не вошёл в раздевалку и не услышал: — Ну что, капитан, ты трахаешься с Ильёй Розановым? Шейн замер на месте. Кровь застыла у него в жилах. Сердце то замирало, то колотилось так громко, что он слышал его стук в ушах. Он забыл, как дышать. Его бросило в жар, потом в холод, потом снова в жар. — …что? — выдавил он наконец, и это единственное слово прозвучало как отчаянный писк. Вся раздевалка безудержно хохотала, а Драпо катался по полу от смеха. Хейден не смеялся, но его глаза были широко раскрыты, и он смотрел на Шейна так пристально, словно отчаянно пытался что-то передать ему телепатически. Проблема была в том, что Шейн понятия не имел, что именно пытался сказать ему Хейден. — Он шутит! — быстро сказал Хейден, не отводя от него пристального взгляда. — Это просто какие-то чудаки в интернете. Это буквально теории заговора. Сердце Шейна немного успокоилось, и он наконец смог вздохнуть. Ладно, что бы это ни было, это не катастрофа. Его отношения с Ильёй не стали достоянием общественности против его воли. Но он не знал, что это было. — Я не знаю… — начал Джей-Джей, едва сдерживая смех. — hollanovtruther на Тамблере приводит некоторые… убедительные доказательства… Именно тогда Шейн заметил, что у всех в раздевалке были при себе телефоны. — Тамблер? — глупо переспросил Шейн. — У нас тут тридцатилетний дедушка! — воскликнул Драпо, всё ещё лежа на полу в состоянии, близком к истерике. — Он не знает, что такое Тамблер! — Я знаю, что такое Тамблер, — возразил Шейн, и он действительно знал… в основном. Все его проигнорировали. — Если вы посмотрите на фон этого видео FanMail, записанного Шейном, то увидите этот синий мяч для фитнеса. Это тот самый мяч, который Илья опубликовал в своём Инстаграме, — зачитал Комо. — Реблог: hollandersgirl1989: Или… экстренные новости… может быть, два профессиональных хоккеиста, которые оба живут в Канаде, купили мячи для фитнеса в одном и том же сетевом магазине? — зачитал Джей-Джей преувеличенно высоким голосом. — Реблог: hollanovtruther, — продолжил Комо, как будто они были комедийным дуэтом, — Нет, здесь видно, что на них одинаковая чёрная царапина. Я обвёл её на обоих изображениях для наглядности. Это точно один и тот же мяч. У Шейна снова выступил холодный пот, ему стало не по себе, и он уставился на Хейдена, как ему показалось, ещё более широко раскрытыми глазами, чем те, которыми Хейден пытался смотреть на него раньше. Хейден, похоже, понял, что пытался донести до него Шейн, потому что он протянул ему свой телефон, и… да, там был скриншот снятого им видео, а в самом углу виднелся синий мяч для упражнений, отражённый в зеркале. Чёрт. Как они вообще заметили это? Шейн понятия не имел. Он старался быть очень осторожным, и даже он не заметил, что в кадре видно что-то ещё, кроме силовой скамьи. Но вот она, с маленькой чёрной царапиной, обведённой красным, а рядом скриншот из инстаграма Ильи с таким же крошечным дефектом, обведённым красным. Боже, может, Шейн и Илья уже раскрыли свои отношения. С помощью фитбола. Драпо наконец-то пришёл в себя после приступа смеха, смог приподняться и прочитать сообщение на своём телефоне. — Voyagegrrrrrl пишет: Ну и что? Они друзья. Они вместе создали фонд. Почему двое мужчин больше не могут быть друзьями? Почему вы, чудаки из RPF, всегда всё превращаете в гейство? Драпо выкрикнул слово гей самым возмутительным тоном, и тогда Шейн понял… что его команда не воспринимает это всерьёз совсем. Никто из них не думал, что это правда. Шейн заставил себя постепенно расслабиться. — Забавно, — невозмутимо ответил Шейн, как будто за секунду до этого он не был на волоске от панической атаки. — Они, наверное, почувствовали исходящие от тебя гейские флюиды, капитан, потому что…ты знаешь, — сказал Комо, махнув рукой в сторону Шейна, как будто это не требовало дальнейших объяснений. Шейн был геем, и он рассказал об этом своей команде, но что-то в том, как Комо это сказал, немного задело его. — Но такой парень, как Розанов… ни за что. Откуда у них эти мысли? Бред какой-то. Хейден с трудом сглотнул, выглядя почти таким же напряжённым, как и Шейн. — Что, э-э… что вообще такое RPF? — спросил он неуверенно, словно боялся, что остальные заметят, что он не участвует в разговоре. Или, может быть, он не хотел, чтобы Шейну пришлось слушать, как вся его команда рассуждает о том, что Илья Розанов ни за что не захочет с ним переспать. Шейн ценил Хейдена как никогда. — Это «вымышленная история о реальном человеке», чувак, это… ладно, наверное, тебе лучше не знать. Тебе нужно держаться от этого подальше. — Не, мне нравится, — возразил Джей-Джей. — Иногда так смешно читать. Они думают, что у меня большой член. Комо закатил глаза. — Вот почему это называется «вымышленная история»! — Эй! — Джей-Джей сердито посмотрел на него.

***

— Ты это видел? — в панике спросил Шейн у Ильи по телефону позже тем же вечером. Шейн бы сразу сел в машину и поехал в Оттаву, как только вышел из здания для тренировок Монреаля, но Илья сам был в пути и не приехал бы, даже если бы Шейн сел в машину. Какая-то часть Шейна всё равно хотела сесть в машину и ехать, ехать, ехать, пока он не окажется там же, где сейчас был Илья. — Я видел, — спокойно заметил Илья. — Кто-то из вашей команды написал кому-то, кто написал кому-то, кто написал Хейзи. — И? — нетерпеливо спросил Шейн. Между ними повисла тишина, и Шейн начал злиться. Илья так и не дал понять, что он на самом деле обо всём этом думает. Шейн любил Илью, но иногда разговаривать с ним было всё равно что разговаривать со стеной. — Никто не воспринимает это всерьёз, — заверил Шейна Илья. — Все над этим смеются. Ничего страшного. Забавно, потому что для Шейна это было чертовски важным событием. — А что, если кто-то всё-таки воспримет это всерьёз? — настаивал он, дёргая за торчащую нитку на рубашке. — Что, если нас обоих выгонят из команд и наша карьера закончится? Илья вздохнул. — Нас не выгонят из команд, — сказал он с мягкой уверенностью. Шейна это не успокоило. — Кроуэлл ясно дал мне понять, что ему не нужны отвлекающие факторы, — напомнил Шейн, не в силах сдержать закатывание глаз при воспоминании об их разговоре. — Это может стать серьёзным отвлекающим фактором. — Никто не станет прислушиваться к домыслам из странного блога на Тамблере, — сказал Илья. — Ни одни серьёзные СМИ не будут освещать эту тему. Лучше просто не обращать на это внимание. Шейн закусил губу, не в силах перестать думать о наихудшем развитии событий. — Но если это произойдёт и что-то случится… Илья, а как же твоя виза? А если тебе придётся вернуться в Россию и они узнают… Иногда Шейну снились кошмары на эту тему — яркие, ужасные видения, в которых Илью исключали из лиги, аннулировали его визу и отправляли обратно в Россию, где Шейн не мог его защитить. Шейн намеренно избегал подробного изучения того, насколько правдоподобны эти истории, разрываясь между страхом, что знание может ослабить его тревогу, и страхом, что оно может подтвердить его худшие опасения и лишить его нормального сна окончательно. — Тогда мы поженимся, я получу визу для супругов и останусь с тобой, — с абсурдной уверенностью заверил его Илья. — Я не брошу тебя, милый. Я не вернусь в Россию. Шейн сомневался, что Илья был так же спокоен, как пытался казаться. Во-первых, когда Илья волновался, он начинал путаться в тонкостях английской грамматики и часто пропускал артикли. Илья всегда инстинктивно защищал Шейна, брал всю ответственность за отношения на себя, и хотя Шейн горячо любил его за это, порой это сводило его с ума. По этой же причине Илья так долго не говорил Шейну, что у него депрессия и что он ходит к психотерапевту. Илья никогда не хотел обременять Шейна своими проблемами, но иногда Шейну хотелось, чтобы Илья обременял его всем подряд. Ему хотелось, чтобы Илья изливал ему все свои страхи и тревоги, пока Шейн не утонет в них. Илья никогда этого не говорил, но одна из причин, по которой он никогда не делился своими тревогами с Шейном, заключалась в том, что Шейн был слишком впечатлительным, он паниковал по любому поводу, а Илья должен был сохранять спокойствие. Шейн работал над этим в рамках своей терапии, хотя и не признавался в этом Илье. Он знал, что Илью раздражало то, что он находил повод для переживаний во всём, хотя Илья не стал бы говорить об этом ему в лицо. А если бы и сказал, то сделал бы это самым нежным и романтичным образом, потому что, как ни странно, именно таким был Илья Розанов. Шейн глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Если он будет спокоен, то, возможно, даст Илье выплеснуть эмоции, если ему это понадобится. Что бы ни сказал Илья, последствия для него могут быть гораздо хуже, чем для Шейна. Шейн столько лет боялся того, что случится с ним, если об этом станет известно, но после всего, чем Илья пожертвовал ради их отношений, самое время дать ему возможность выплеснуть эмоции, если ему это нужно. — Ладно, — сказал Шейн на выдохе. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, верно? Хотел бы я кричать во весь голос, что люблю тебя. На линии надолго повисла тишина, и Шейн слышал в ней биение собственного сердца. Он гадал, правильно ли он поступил или каким-то образом усугубил ситуацию. — Я знаю, — сказал Илья до абсурда мягким голосом, хотя в глубине души Шейн не мог не беспокоиться о том, что Илья мог не знать. Шейн так долго вслух переживал о том, что может произойти, если правда всплывёт, что Илья мог подумать, будто Шейн стыдится его и их любви. Раньше он бы никогда так не подумал, но, видимо, за эти годы Шейн многое упустил и слишком долго принимал любовь Ильи как должное. — Всё будет хорошо. Всё уляжется.

***

Это не прошло бесследно. — Что ещё за угадыватель геолокации? — спросил Илья, щурясь и глядя в телефон. Шейн начал подозревать, что это Илье нужны очки, но, скорее всего, он щурился от яркости экрана, а не от плохого зрения. Скорее всего. — Думаю, это тот, кто пытается найти, в какой точке мира была сделана фотография, — объяснил Шейн, изо всех сил стараясь подавить панику. Шейн расхаживал взад-вперёд по дому Ильи, ожидая, пока тот вернётся из аэропорта и заберёт Аню. Шейн хотел сам забрать Аню, но… учитывая обстоятельства, это казалось плохой идеей — если бы Шейна Холландера поймали на том, что он забирает собаку Ильи Розанова из гостиницы для собак. Но теперь, когда Илья и Аня вернулись домой, Шейн изо всех сил старался не метаться из угла в угол, потому что учился оставлять Илье пространство в случае сильных панических атак. — И этот угадыватель… — Илья сделал паузу, снова прищурившись и глядя на текст и изображения на своём телефоне. — …знает, что я сфотографировал гусей в твоём коттедже. — Они ничего не знают, — медленно произнёс Шейн. Илья приподнял бровь, и Шейн сник. — Они думают, что сопоставили небольшой участок хребта, который ты видишь здесь, — Шейн указал на него, — с местом примерно в двух часах езды от Оттавы. Где, как им известно, у меня есть коттедж. Из-за того интервью, которое я дал много лет назад. — Точное местоположение скрыто в целях сохранения конфиденциальности, — зачитал Илья, очень тщательно выговаривая каждое слово. — Значит, нам не стоит ждать, что фотографы с длиннофокусными объективами будут снимать через окно нашей спальни. Шейн прикусил нижнюю губу, потому что именно так он и отреагировал бы. Илья раздраженно покачал головой, глядя на фотографию. — Хребет, какой хребет? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — На фото в основном небо и гуси. Хребта почти не видно. Шейн отреагировал точно так же. — Честно говоря, меня нервирует тот уровень внимательности, на который способны люди. В интернете полно очень целеустремлённых людей. Илья вздохнул и провёл рукой по лицу. Он выглядел измотанным, что Шейн нечасто видел: плечи слегка опущены, в уголках глаз залегли глубокие морщины. — Прости, Шейн. Мне не стоило публиковать ту фотографию. Шейн схватил Илью за руку и вытащил телефон из его пальцев. Он положил его экраном вниз на стол. — Это была фотография гусей, — тихо успокоил его Шейн. — У тебя не было причин думать, что это не просто безобидное фото. Рука Ильи напряглась в его нежной хватке, но, казалось, лишь усилием воли он заставил себя расслабиться. Его выдох был долгим и прерывистым. — Это катастрофа, — тихо сказал Илья, и Шейн был безмерно благодарен своему парню за то, что тот преувеличивает, потому что, по крайней мере, если он преувеличивает, значит, он ничего не скрывает. А может, и скрывает. Шейн знал, что Илья Розанов многое в себе держит. Илья глубоко переживает, иногда даже слишком глубоко, и большую часть своих переживаний держит в себе, где никто не может их увидеть. Но это странным образом успокоило Шейна, возможно, даже придало ему больше уверенности, чем когда-либо в жизни. Илья столько раз был опорой для Шейна, успокаивал его, когда тот испытывал тысячу разных видов беспокойства и тревоги. Всегда было приятно, когда Илья впускал его в свои переживания и позволял отплатить ему тем же. — Это не катастрофа, — заверил его Шейн. — Но мы созвонимся с Фарой и обсудим, как нам лучше поступить, хорошо? Илья тихо вздохнул, и напряжение покинуло его. Он наклонился и прижался лбом ко лбу Шейна, позволяя их дыханию синхронизироваться, пока они не стали единым целым. — Да, да. Хорошо, — выдохнул Илья, прижавшись губами к губам Шейна. — Мы попросим Фару помочь нам.

***

— Лучше всего будет полностью проигнорировать это, — сказала Фара, и Шейн именно этого от неё и ждал, но всё же какая-то его часть хотела, чтобы она сказала что-то другое, хотя он и не был уверен, что именно. — Это необоснованные домыслы из фанатских блогов и Твиттера. Любое наше опровержение только привлечёт к ним ещё больше лишнего внимания. — То есть мы ничего не скажем? Ничего не сделаем? — спросил Илья с явным раздражением в голосе. Шейн не удивился. Илья был из тех, кто хочет действовать, исправлять ситуацию на месте, а сейчас он не мог этого сделать. — Я знаю, что это расстраивает, — сказала Фара. — Но если вы будете реагировать на эти теории, вы только подтвердите их правоту. Сейчас молчание — ваша самая сильная позиция. Илья тяжело вздохнул. — Они сравнивают собачью шерсть на куртке Шейна с шерстью моей собаки! — фыркнул он. — Значит, теперь Шейну нужно избегать мою собаку, чтобы никто ничего не заподозрил? — Большинство людей согласится с тем, что у Шейна может быть не один друг или знакомый с домашним животным, — терпеливо сказала Фара. — Большинство людей не воспримут подобные посты всерьёз. Большинство людей даже не увидят эти посты. Илья закатил глаза к потолку, как будто перспектива разлучить Аню и Шейна была одним из худших вариантов развития событий. Эта идея действительно была ужасной, в том числе и для Шейна. Шейн любил эту собаку, но Илья любил её ещё сильнее. Когда Илья любил, он любил всем сердцем, без исключений. Фара замялась, и выражение её лица изменилось. У Шейна было предчувствие, что ему не понравится то, что она скажет дальше. — Другой вариант — выйти и посмотреть правде в глаза, — осторожно предложила Фарах. — Открыто признать ваши отношения. — Нет, — тут же ответил Шейн, и в тот же момент Илья сказал, — Ну… Илья замолчал так быстро, словно ничего и не говорил. В комнате внезапно стало нечем дышать, и Шейн пожалел, что не может взять свои слова обратно. Он знал, что Илья не будет на него злиться, но видел боль в глазах своего парня и ненавидел себя за это. Ненавидел себя за то, что всегда инстинктивно отвергал эту идею даже на бумаге. Шейн мысленно выругался. Он не так представлял себе этот разговор. — А как насчёт третьего варианта? — осторожно предположил он. Ему казалось, что каждый сантиметр его кожи покалывает, и ему было очень, очень трудно дышать. Он не говорил об этом с Ильёй, потому что… ну, потому что, может быть, он был трусом, но ещё и потому, что одна часть его хотела, чтобы Фара его осадила, а другая — чтобы Фара его поддержала, и было непонятно, какая часть одержит победу в этой битве. И он не хотел слишком рано давать Илье надежду. — Я слушаю, — заинтригованно произнесла Фара. Шейн чувствовал на себе взгляд Ильи, но не мог посмотреть на него. Пока не договорит до конца. — А что, если мы не будем это отрицать, — начал Шейн, — но и не подтвердим? Что, если мы просто… немного подольём масла в огонь? Илья в шоке уставился на Шейна, но тот не удивился. Это было очень в духе Ильи и совсем не в духе Шейна. Такое предложение шутя предложил бы Илья, с невозмутимым выражением лица, по которому невозможно было понять, насколько он серьёзен. — Расскажи подробнее, — настаивала Фара. Шейн наконец взглянул на Илью. Глаза мужчины были широко раскрыты и выражали столько всего, что Шейн смог распознать лишь малую часть. Смятение, благоговение, любовь, веселье и ещё тысяча других чувств, которые Илья, вероятно, не мог выразить словами на английском. Шейну действительно нужно было уделять больше времени изучению русского, но русский был сложен, и каждый раз, когда Шейн читал такие слова, как родительный падеж, его мозг начинал отключаться. С французским было гораздо проще. Но Шейн не сдавался: он будет читать книги по русской грамматике до самой смерти, если это поможет. — Что ж, это даст нам время присмотреться ко всем вокруг, прежде чем мы окончательно утвердимся в своём решении, — сказал Шейн. У него вспотели ладони, но он не собирался останавливаться на достигнутом. Он принял это решение и собирался его придерживаться — по крайней мере, предложить его, потому что, если Илья его отвергнет, Шейн тут же откажется от своей идеи. Но Илья не собирался его отвергать. — Посмотрим, гипотетически, кто будет на нашей стороне, а кто окажется против. И да, вы правы: большинство людей никогда не увидят случайный пост в Тамблере, но если они будут получать всё больше и больше информации, то в конце концов это достигнет критической массы. Люди будут говорить об этом. Это вызовет ажиотаж. Лицо Фары стало задумчивым. — Любая огласка — это хорошая огласка, — размышляла она вслух. — Не могу сказать, что ожидала такого от тебя, Шейн, но если ты так хочешь поступить, я помогу составить для тебя план действий. Шейн пожал плечами. Скорее всего, у него случился бы сердечный приступ, прежде чем все это закончилось бы, но он не собирался менять свое решение. — По крайней мере, это доказало, что мы живем в долг, — сказал Шейн. В ушах у него звенело. Голос звучал уверенно, но ему казалось, что слова произносит кто-то другой, какой-то чужак, который заменил Шейна Холландера кем-то более смелым. — Мы должны сделать все на наших условиях, насколько это возможно. Фара понимающе кивнула. Она перевела взгляд на Илью. — Илья? — позвала она его. Илья давно ничего не говорил. На его лице застыло странное выражение благоговения и замешательства. Он моргнул, словно только что очнулся ото сна. — Я… да. Я поддерживаю идею Шейна. Мы разожжём пламя.

***

Илья набросился на Шейна, как только они закончили разговор с Фарой. Он так крепко прижался губами к губам Шейна, словно тот был ему нужен больше, чем кислород, или словно Шейн был его кислородом. Он слегка толкнул Шейна в грудь, пока тот не прижался спиной к дивану. Илья вёл себя как дикий зверь, но в то же время был нежным, мягким и ласковым. Когда он отстранился, его зрачки были расширены, а на лице застыло то же безумное, пьяное от любви (а может, и от серотонина) выражение, которое было у него, когда Шейн предпринимал отчаянные попытки высосать душу Ильи через его член. Губы Ильи были распухшими и красными, и Шейн сомневался, что сам он выглядит лучше. — Я люблю тебя, — сказал Илья сначала по-русски, а потом для верности добавил по-английски. Он осыпал поцелуями щеки Шейна, его веки, подбородок. Шейн понял, что в тот момент «Я люблю тебя» означало также «Спасибо», потому что, хотя Илье всегда было что терять, Шейн всегда боялся больше. На самом деле он боялся всего. Илья понял, какой важный шаг только что сделал Шейн. Илья возился с ремнём Шейна, и это всегда опьяняло — когда всё внимание Ильи Розанова было сосредоточено на тебе. Настолько опьяняло, что Шейн почти забыл, насколько это чертовски опасно. Несмотря на то, что все инстинкты в его теле, и особенно в его члене, твердили ему не делать этого, он схватил Илью за руку и остановил его. — Подожди, — сказал Шейн, пытаясь сквозь туман возбуждения вспомнить, что важного он упустил. Илья отстранился и непонимающе уставился на него. — Илья, я не знаю, серьёзно ли ты говорил о браке, но если мы собираемся это сделать… нам нужно пожениться. Прямо сейчас. По крайней мере, сделать первые шаги на всякий случай… Шейн не уточнил, что значит «на всякий случай», но они оба понимали. Илья, вероятно, знал больше, чем он, потому что Шейн лишь в общих чертах слышал о законе о пропаганде гомосексуализма в России, но если что-то и было пропагандой гомосексуализма, так это поддразнивание общественности своими отношениями в социальных сетях. Илья определённо знал и понимал возможные последствия, в отличие от Шейна. Илья ничего не сказал, и Шейн вдруг запаниковал, потому что Илья несколько раз поднимал тему брака, но в основном это были шутки про визы и гражданство. Шейн знал, что Илья хочет жениться на нём не только из-за этого — по крайней мере, он так думал, но теперь Илья молчал, и Шейн уже ни в чём не был уверен. — Мы могли бы… Я имею в виду, мы могли бы устроить настоящую церемонию позже, когда всё закончится. — Шейн говорил бессвязно, путал слова и понимал это, но уже не мог остановиться. — Прости, если это было не слишком романтично, но Илья… Я не могу тебя потерять. Я не могу. На лице Ильи расплылась широкая улыбка. — Было бы романтичнее, если бы ты сделал мне предложение, когда я буду делать тебе минет, — дерзко сказал он. Шейн сдавленно рассмеялся и в тот же момент чуть не расплакался от облегчения. Не то чтобы он действительно верил, что мог так неправильно истолковать его сигналы, но всё же. — Ты не знаешь, что такое романтика, — фыркнул Шейн, и это была чистая правда, потому что Илья был самым романтичным человеком из всех, кого Шейн встречал или даже слышал о таких. Может, не в традиционном смысле, но Илья мог сразить его наповал самым романтичным дерьмом, которое Шейн когда-либо слышал, причём на его родном языке. — Как мило, что ты делаешь мне предложение, пока моя рука лежит на твоём члене, — задумчиво произнёс Илья, начиная массировать член Шейна через штаны. И да, иногда Илья говорил самые романтичные вещи, которые Шейн когда-либо слышал, а иногда он говорил… вот это. Шейн издал звук, который был чем-то средним между фырканьем и стоном. — Нет, это правда. Секс — это наш язык любви. На этот раз Шейн фыркнул, но не стал возражать, пока Илья расстегивал его брюки. — — Секс — это не один из языков любви, — все-таки возразил Шейн, хотя и без особого энтузиазма. — Так и есть, — возразил Илья. — Физические прикосновения. — Илья обхватил член Шейна рукой, словно желая подчеркнуть свою мысль. Шейн застонал, не в силах сдержать дрожь. — Думаю, они имеют в виду что-то вроде… держания за руки, объятий. Илья закатил глаза. — И секс, — уверенно сказал он, и у Шейна не осталось сил спорить. Он вообще не понимал, почему начал спорить с Ильёй. — Я передумал. Сделай мне предложение ещё раз, когда я буду внутри тебя. Это будет романтичнее. Шейн рассмеялся, потом тоже закатил глаза и начал снимать с себя одежду, когда Илья встал, чтобы дать ему возможность это сделать. Каким-то образом Илья разделся быстрее, и к тому времени, как Шейн снял с себя всю одежду, Илья уже достал из-под диванных подушек тюбик смазки и презерватив. Шейн выхватил презерватив из рук Ильи и отбросил его в сторону. Илья приподнял бровь. — Нет? — переспросил он. — Будет романтичнее, если ты войдёшь в меня, пока я делаю тебе предложение, — заявил Шейн, и как только эти слова сорвались с его губ, ему показалось, что его лицо пылает. Боже, Илья сводил его с ума. Похоже, он и Илью сводил с ума, потому что тот выругался себе под нос по-русски и толкнул его обратно на диван. Они занимались сексом на этом диване, наверное, раз сто. Это было не самое удобное место для секса в такой позе, но им обоим было все равно. Пальцы Ильи нетерпеливо проникали в него, но именно этого и хотел Шейн: ему не нужны были нежность, медлительность или осторожность. Он хотел, чтобы Илья горел от желания. — Трахни меня, — взмолился Шейн, прежде чем Илья успел ввести в него третий палец. Шейн хотел этого, хотел почувствовать жжение от растяжения, когда его тело приспосабливается к толщине Ильи. Илья застонал и смазал себя. — Ты снова сделаешь мне предложение, да? — Переспросил Илья. — Пока я буду тебя трахать. Шейн был готов сделать всё, что попросит Илья. Это должно было смутить его, как смутила та ночь в Вегасе, по крайней мере поначалу. Он должен был воспротивиться этому, хотя сам и поддразнивал Илью. Но ему нравилось, когда Илья бросал ему вызов, а Илье нравилось выводить Шейна из зоны комфорта, и Шейну это нравилось. Может быть, секс правда был их языком любви. — Да, — пообещал Шейн. — Трахни меня. Пожалуйста. Просьбы почти всегда действовали на Илью, и этот раз не стал исключением. Илья одним быстрым и плавным движением вошёл в него, почти сложив Шейна пополам и прижав его ноги к груди. Несмотря на всю смазку, которую использовал Илья, было больно, и Шейн был этому рад. Он надеялся, что почувствует это завтра — физическое напоминание о том, что они делали вместе, — когда будет подписывать свидетельство о браке. Илье не нужно было, чтобы Шейн говорил ему, когда он будет готов. Они были вместе достаточно долго, и Илье иногда казалось, что знает Шейна лучше, чем тот сам себя знает, по крайней мере здесь, когда Илья был внутри него. Он начал двигаться как раз перед тем, как Шейн был готов к этому, и это было именно то, чего жаждал Шейн, даже если бы он не смог выразить это словами. Первые несколько толчков были болезненными, и Шейн не мог сдержать ни стонов, ни движений, но затем Илья нашёл правильный угол, и боль превратилась в опьяняющее сочетание боли и удовольствия, которое было лучше всего, что они могли испытать по отдельности. Шейн беспомощно застонал. — Спроси меня ещё раз, — приказал Илья, уже ускоряя темп, словно не мог сдержаться. Шейну это тоже нравилось — брать мужчину, который обычно так хорошо себя контролировал, и разрушать этот контроль вдребезги. Шейн встретился взглядом с Ильёй, и тот пронзил его насквозь. — Выходи за меня, — умолял Шейн, и на глаза у него наворачивались слёзы от накала страстей, от выражения лица Ильи и от того, как сильно Илья был в нём. — Выходи за меня. Стань моим мужем. Что-то в этих словах разрушило остатки самоконтроля Ильи. Он уткнулся лицом в шею Шейна и нетерпеливо толкнулся. — Прикоснись к себе, — потребовал он хриплым, сдавленным голосом, едва сдерживаясь. Шейн был не в силах сопротивляться, да и не хотел этого. Он обхватил пальцами свой напряжённый член и закинул ноги на плечи Ильи, а тот стонал ему в ухо, дико и отчаянно, и это стало последней каплей для Шейна — звук безудержного удовольствия Ильи. Не прошло и минуты, как Илья всем весом рухнул на него сверху, задыхаясь от наслаждения. Шейну потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Когда он это сделал, то едва мог дышать: огромный мужчина прижимал его к подушкам дивана, и кожа неприятно терлась об кожу. Липкая жидкость его семени растеклась между их телами, и когда Илья отстранился, Шейн понял, что ему придётся иметь дело и с его семенем тоже. Это было идеально. У Шейна не было ни малейшего желания двигаться, возможно, никогда в жизни. В конце концов Илья начал покрывать поцелуями лицо и шею Шейна. — Да, — тихо сказал Илья. — Я согласен. Шейн вздрогнул от шёпота. Он не сомневался в этом, по крайней мере всерьёз, но Илья до этого момента не произносил этих слов, и какая-то крошечная часть Шейна всё же беспокоилась. Потому что какая-то крошечная часть Шейна всегда беспокоилась. Он провёл пальцами по влажным от пота волосам Ильи и сделал долгий, медленный вдох. После долгой паузы Илья отстранился и посмотрел Шейну в глаза. — Было ли более романтичным то, что я вошёл в тебя, когда ты делал мне предложение? — спросил он с дикой, беззаботной ухмылкой. Шейн мог только рассмеяться.