«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Утро в Лондоне не наступило — оно просто медленно просочилось сквозь серую вату облаков. Тэхён, злой на весь мир и на «Золоторукого» беглеца, не поехал в Белгравию. Его холёный вид сейчас вызывал у него самого тошноту. Первым делом он заглянул в неприметную лавку к одному из своих проверенных «менял» в Уайтчепеле. Тот, не задавая лишних вопросов, принял камни Харрингтона. Изумруды, которые вчера могли бы обеспечить безбедную жизнь целой улице, превратились в тугой сверток банкнот и тяжелый кошель золотых соверенов. Тэхёну было плевать на курс обмена — ему нужно было избавиться от улик и превратить их в силу. В каморке над лавкой он сменил дорогое пальто на поношенную куртку из грубого сукна и простую кепку. Теперь он был просто одним из тысяч молодых людей, ищущих работу или удачу. Ким Тэхён шел по просыпающимся улицам, чувствуя, как кошель бьет по бедру. Гнев внутри него требовал выхода. И выход нашелся сам собой. На углу задымленного переулка Тэхён наткнулся на обшарпанное здание с покосившейся табличкой: «Приют Святого Джинни». Тэ хмыкнул. В Лондоне тысячи святых, чьи имена носят пафосные соборы, но «Святой Джинни» явно не входил в официальный список Ватикана. Это было чьё-то личное имя, превращенное в оберег для тех, от кого отказался весь мир. Он увидел омегу, который замер у пустой корзины. Тот выглядел так, будто сам не ел пару дней, но в его осанке было столько достоинства, что Тэхёну на секунду стало неловко за свою дорогую кепку, пусть и испачканную сажей. «Святой Джинни, значит…» — подумал Тэхён, взвешивая в руке кошель, набитый золотом Харрингтона. — «Ну, посмотрим, на какие чудеса ты способен, когда у тебя в корзине вместо угля окажется целое состояние». Тэхён уже занес руку над плетеным краем корзины, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Резкий, внимательный, он буквально пригвоздил его к месту. Омега обернулся быстрее, чем Тэ рассчитывал. Они стояли друг напротив друга: один — в поношенной куртке и с кошелем, набитым воровским золотом, другой — с зажатым в тонких пальцах ржавым совком для угля, но с видом свергнутого императора. Омега замер, глядя на незнакомца с таким немым ужасом и одновременно любопытством, будто перед ним возник сам дьявол. Тэхён, вместо того чтобы броситься наутек, вдруг почувствовал, как в нем просыпается азарт. Он медленно опустил кошель в корзину — звон золота в утренней тишине показался оглушительным — и чуть сдвинул кепку на затылок, открывая насмешливый взгляд. Он уже собирался эффектно исчезнуть в тумане, как вдруг услышал за спиной не вскрик ужаса, а спокойный, даже немного ироничный голос: — «Добрый самаритянин», значит… Тэхён замер и медленно обернулся. Омега стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него так испытующе, что Тэ на мгновение почувствовал себя мальчишкой, пойманным за чем то непристойным. — Неужели я так похож на античного злодея, у которого вместо волос змеи? — Джин приподнял одну бровь, и в его глазах блеснула искра смеха. — Что же вы застыли на месте и молчите, словно увидели Медузу и обратились в камень? Тэхён даже рот приоткрыл от такой наглости. Он-то ожидал слез благодарности или хотя бы немого шока, а получил порцию классической мифологии от человека, который только что буквально копался в золе. — Вообще-то, — Тэ быстро взял себя в руки и дерзко ухмыльнулся, поправив козырек кепки, — обычно камнем оборачиваются от ужаса. А я просто… поражен тем, что в этом районе Лондона знают о греческих мифах. — В этом районе Лондона люди иногда читают книги, чтобы не сойти с ума от голода, — парировал омега, делая шаг к корзине, но не сводя глаз с незнакомца. — Так чьё это золото? И не придется ли мне сегодня объяснять констеблям, почему в «Святом Джинни» внезапно начали подавать завтраки на серебре? Тэхён рассмеялся — искренне и громко. Этот омега был просто сокровищем, похлеще изумрудов Харрингтона. — Считайте это подарком от того, кому эти деньги всё равно жгли карман.— Тэхён намеренно понизил голос, делая шаг назад в густеющий туман. Он видел, как Джин вскинул подбородок, готовый к новой колкости, но Тэ не дал ему вставить ни слова. Его ноздри дрогнули, улавливая за шлейфом дешевого мыла и угольной пыли то, что не смог бы почувствовать ни один человек. Глубокий, кедрово-пряный аромат Намджуна. Настолько отчетливый, что Тэхёна на миг обдало жаром. — И не бойтесь констеблей, — добавил Тэ с кривой, почти болезненной ухмылкой. — Аромат вашего альфы отобьет им всё желание копаться в ваших доходах. Поверьте, я знаю этот «запах закона» слишком хорошо. Джин на мгновение лишился дара речи. Его рука невольно коснулась воротника плаща, скрывающего метку, а глаза расширились. В них больше не было насмешки — только немой вопрос: «Кто ты такой?» Но Тэхён уже не слушал. Он развернулся и почти бегом бросился прочь, чувствуя, как внутри всё клокочет от смеси смеха и шока. Лондонский особняк Кимов встретил Тэхёна тишиной, которая бывает только в домах, где всё подчинено строгому расписанию. Часы в холле пробили семь утра — время, когда прислуга уже на ногах, а Намджун вот-вот спустится к завтраку. Тэхён вошел через задний вход, бесшумной тенью проскользнул в свои покои. Он скинул грубую куртку, которая всё еще пахла сырым туманом и тем странным, возвышенным ароматом, который он уловил в «Святом Джинни». «Медуза Горгона, значит…» — Тэ усмехнулся, глядя на свое отражение. В глазах всё еще плясали искры после встречи с тем дерзким омегой. Он быстро сменил одежду: теперь на нем была тонкая сорочка и жилет из тяжелого шелка. Никакой сажи, никакой грязи. Но когда он поднес ладонь к лицу, он замер. На его собственных пальцах, которыми он едва коснулся воротника, когда проходил мимо омеги, остался едва уловимый след. Запах Намджуна. Тэхён замер, прикрыв глаза. Этот кедровый шлейф брата на чужом, прекрасном теле… Это было как улика, которую он нашел на месте преступления. Когда Тэхён вошел в столовую, Намджун уже сидел на своем обычном месте. Газета «Таймс» была развернута так, будто служила щитом между ним и остальным миром. В воздухе стоял аромат крепкого кофе и… того самого кедра. Только здесь он был официальным и сухим. — Ты рано, — не оборачиваясь, произнес Намджун. Его голос был ровным, но Тэхён почувствовал в нем скрытое напряжение. — Утро выдалось слишком вдохновляющим, чтобы проводить его в постели, Джуни, — Тэхён сел напротив, небрежно пододвинул к себе тарелку. Намджун медленно опустил газету. Его взгляд прошелся по безупречному виду брата, задержавшись на его лице чуть дольше обычного. — Вдохновляющим? Газеты пишут о другом. Ночью обокрали Харрингтона. Город стоит на ушах, Тэхён. Скотленд-Ярд в ярости. Тэхён взял нож и начал медленно мазать масло на тост, концентрируясь на процессе так, будто это было самое важное дело в жизни. — Харрингтон — скучный старик с дурным вкусом в камнях. Неужели это всё, что тебя заботит в такое прекрасное пасмурное утро? — Меня заботит порядок, — отрезал Намджун, делая глоток кофе. — И то, что в последнее время этот «Ви» стал слишком… вездесущим. Тэхён медленно отложил нож, которым только что мазал тост, и с самым невинным видом поднял глаза на брата. — Вездесущим? — Тэ приподнял бровь, в его голосе зазвучало притворное любопытство. — Неужели великий Скотленд-Ярд и лично ты, Джуни, всерьез полагаете, что эти изумруды — дело рук всё того же Ви «Шаловливые ручки»? Тебе не кажется, что это… мелковато для него? Намджун нахмурился, его взгляд стал жестким. — Мелковато? Ограбление Харрингтона — это скандал на всю империю, Тэхён. — Я имею в виду стиль, — Тэ небрежно махнул рукой. — Ви всегда действовал с… изяществом. А тут — портовые окраины, ночные тени, грубый налёт. Зачем мастеру, который может выкрасть кольцо с пальца спящего герцога, лезть в грязь Уайтчепела? Не думаешь ли ты, что полиция просто ищет козла отпущения, чтобы прикрыть собственную некомпетентность? Намджун внимательно посмотрел на брата, пытаясь уловить хоть тень фальши. — Грязь Уайтчепела прилипает ко всем одинаково, Тэхён. И к ворам, и к тем, кто за ними охотится. Если Ви решил сменить блеск бальных залов на вонь доков, значит, там есть нечто более ценное, чем просто камни. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок — Намджун был чертовски проницателен. Но именно это подстегнуло его идти дальше. Он сделал глоток кофе, смакуя момент. Тэхён поднял глаза. Насмешливая полуулыбка заиграла на его губах. — Знаешь, — начал он вкрадчиво, — гуляя в тумане, я заметил одну странную вещь. В Ист-Энде, среди всей этой копоти и нищеты, вдруг… запахло тобой. Рука Намджуна с чашкой на долю секунды дрогнула. Совсем чуть-чуть, для обычного человека — незаметно, но для Тэхёна это был триумф. — Мною? — Намджун приподнял бровь, сохраняя ледяное спокойствие. — Твоя фантазия становится всё более причудливой, Тэхён. — О, это была не фантазия, — Тэ откусил кусочек тоста, продолжая сверлить брата взглядом. — Твой феромон сложно спутать. Кедр, сандал и эта… тяжелая нота власти. Очень странно было встретить этот аромат на одном… скажем так, очень начитанном омеге. Тэхён замолчал, наслаждаясь тем, как в столовой повисла звенящая тишина. Он не назвал приют. Не назвал имя. Он просто бросил приманку и теперь смотрел, как его «правильный» брат медленно, но верно начинает заглатывать крючок. Намджун замер. Газета в его руках чуть слышно хрустнула. — Омега… весьма… античной красоты. Знаешь, он цитировал мне мифы в приюте «Святого Джинни». Какое совпадение, правда?

***

Первый луч лондонского солнца, бледный и холодный, просочился сквозь узкое окно съемной квартиры и коснулся подушки. Чонгук открыл глаза. Сон еще держал его в своих объятиях: там не было копоти рабочих окраин Лондона, только запах цветов в саду и смех оммы. «Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы не карты аппы?» — эта мысль, как старая рана, ныла каждое утро. Он представлял себе мужа, который, возможно, смотрел бы с восхищением на его чертежи, и детей… Гук закрыл глаза и тяжело вздохнул. Дети. Страх, холодный и липкий, сдавил грудь. Годы скитаний, недоедания и эти горькие таблетки-подавители, которые он глотал, чтобы заглушить запах омеги и иметь право работать у горна… Осталось ли в нем хоть что-то, способное дать жизнь? Он тихо встал, стараясь не скрипеть половицами. Быстрые сборы, кожаный мешочек с монетами — его единственное искупление перед самим собой. Когда дверь за ним тихо закрылась, Хосок, лежавший на соседней кровати, медленно открыл глаза. В суровом взгляде альфы не было сна — только густая, как деготь, тревога. — Пусть думает, что я не знаю, — прошептал Хосок в пустоту комнаты. — Пусть думает, что его секрет в безопасности. Видимо, хоть так его омега находит покой… глядя на тех, кому повезло еще меньше. Лондонский туман в этот час был особенно густым, окутывая Уайтчепел серой ватой и превращая очертания домов в призрачные гробы. Чонгук шел быстро, почти бесшумно, привычно втянув голову в плечи. Его пальцы крепко сжимали кожаный мешочек в кармане — тяжесть монет приятно холодила руку, даря иллюзию контроля над собственной жизнью. Он свернул в узкий переулок, где вонь гнилой рыбы смешивалась с запахом сырого угля. Здесь, среди обшарпанных стен, висела покосившаяся деревянная вывеска, на которой когда-то было старательно выведено: «Приют Святого Джинни». Краска давно облупилась, а само имя «Святого» казалось насмешкой в этом Богом забытом месте. Гук остановился перед вывеской. Внутри него всё еще дрожала та тонкая струна, натянутая сновидением: запах цветов, смех оммы, несбывшаяся мечта о собственном гнезде. Он прикрыл глаза на секунду, вдыхая промозглый воздух. Его омежья суть, задавленная горькими подавителями и тяжелым молотом, в такие редкие моменты, всегда начинала болезненно ныть. Для всего мира он был угрюмым «золоторуким» альфой из «Старой Копоти», но здесь, в этот предрассветный час, он был просто омегой, который пришел поделиться крохами своего заработка с теми, кто, возможно, никогда не узнает радости семьи. Гук подошел к тяжелой, изъеденной временем двери. Рядом с порогом стояла плетеная корзина для угля — обычное место для тайных подношений. Он огляделся, проверяя, не следит ли за ним кто-то из подворотен. Туман был пуст и глух. Чонгук уже почти коснулся плетеного края корзины, намереваясь оставить мешочек и исчезнуть так же тихо, как пришел, когда за дверью послышались шаги. Слишком уверенные для изможденного смотрителя. Петли взвизгнули, дверь распахнулась, и на пороге, прямо перед замершим Гуком, возник он… Они замерли, сверля друг друга взглядами. Незнакомец смотрел сверху вниз, оценивая нежданного гостя: отметил необыкновенно глубокие глаза, изящные руки и гордую осадку. Гук же смотрел снизу вверх: начищенные до блеска туфли скрывались за поношенным, длинным в пол плащом; тонкая шея, ровная спина, чувственные губы и хитрый, не по-здешнему умный взгляд. Но когда взгляд Гука достиг ушей незнакомца, он замер. Серьги. СЕРЬГИ?! Рука Гука непроизвольно дернулась вверх. Его длинные, изящные пальцы коснулись собственных мочек ушей — туда, где когда то давно он чувствовал привычный вес одедовского золота. Это был жест такого глубокого, безотчетного узнавания, что он выдал Чонгука с головой. Джин, чьи глаза не упускали ни единого движения, замер. Его «умный и хитрый» взгляд мгновенно связал этот жест парня с блеском серег в своих ушах. Озарение прошило Джина насквозь: этот «ремесленник» не просто оценил вещь. Он ее лишился… Джин медленно сложил руки на груди, и его насмешливая улыбка на миг стала почти сочувственной, прежде чем снова превратиться в маску сарказма. — Видимо, я всё-таки Медуза Горгона… — голос Джина прозвучал бархатисто и едко. — Второй за двое суток впадает в ступор при виде моей скромной персоны. Скажите, юноша, вы так держитесь за свои уши, потому что боитесь, что мои змеи перекинутся на вас, или… — Джин намеренно качнул головой, заставляя серьги деда Чона звякнуть, — или вы просто проверяете, на месте ли ваше самообладание? Джин сделал полшага вперед, сокращая дистанцию. — Мой бог! Какая прелесть… — выдохнул он, сканируя лицо Гука. — Знаете, в определенных кругах за такой «дизайн» лица — эти глаза и родинку под губой — художники готовы на преступление. Вы выглядите так, будто вас извлекли из бархатной коробочки, в которой раньше лежало кое-что еще… например, то, что сейчас украшает меня. Джин замер. В его голове, привыкшей к сложным интригам, шестеренки сошлись в одно мгновение. Жест парня, его аристократизм, боль в глазах… — Они… ваши?! — сорвалось с губ Джина прежде, чем он успел включить свой знаменитый сарказм. Голос его дрогнул от искреннего потрясения. В этот миг всё окончательно рухнуло. На лице незнакомца пронеслась настоящая буря: отчаянное узнавание, стыд, гнев и… страх. И в этот же момент воздух вокруг них изменился. Контроль был потерян — чуткий носик омеги Джинни уловил волну чистого, пронзительного аромата Чонгука, который больше невозможно было спрятать за запахом копоти. Гук понял, что он разоблачен. Полностью. Не проронив ни звука, он резко развернулся на своих стертых каблуках. Движение было быстрым, почти судорожным — он успел лишь коротким, точным броском отправить кожаный мешочек в корзину для угля. Звон монет прозвучал как финальный аккорд. — Стойте! — крикнул Джин, подавшись вперед. Но парень уже пустился наутек. Его фигура, тонкая и стремительная, почти мгновенно начала растворяться в серой вате лондонского тумана. Только топот бегущих ног еще пару секунд отдавался эхом от кирпичных стен переулка, прежде чем окончательно стихнуть. Джин остался стоять на пороге, прижав руку к груди. Сердце колотилось. Он смотрел в пустоту тумана, а в ушах всё еще качались серьги, которые, как он теперь точно знал, принадлежали этому прекрасному и гордому беглецу. Гук влетел в мастерскую, едва не сорвав дверь с петель. Тяжелый запах раскаленного железа, дегтя и застарелой гари, который обычно успокаивал его, сейчас показался удушающим. Он задвинул тяжелый засов, прижался лбом к холодному дереву и замер, пытаясь заставить свои легкие работать ровно. Сердце колотилось о ребра, как обезумевший молот. «Они… ваши?!» — этот голос, бархатистый, пронзительный, полный этого невозможного, искреннего потрясения, всё еще звенел в ушах, перекрывая гул крови. — Нет, нет, нет… — лихорадочно зашептал Гук, сползая по двери. Он посмотрел на свои ладони. Они дрожали. Изящные пальцы, которые он так тщательно прятал под слоем копоти, теперь казались ему уликами. Он чувствовал себя голым. Джинни не просто увидел серьги — он увидел его. Сквозь сажу, сквозь ложь, сквозь годы подавителей. Гук метнулся к углу, где стояла лохань с ледяной водой. Он зачерпнул пригоршню и с силой плеснул себе в лицо, смывая грязь, но вместе с ней, казалось, смывалась и его защита. Он тер кожу до красноты, до боли, словно пытался содрать с себя саму память об этом утре. Взгляд упал на отражение в подрагивающей глади воды. Бледная кожа, глубокие темные глаза, и эта чертова родинка под губой… «Какая прелесть…» — Проклятье! — он с размаху ударил по воде, разбивая отражение на тысячи осколков. Его трясло. Если этот омега из приюта понял, кто он, значит, безопасность мастерской под угрозой. Значит, безопасность Хосока под угрозой. А самое страшное — серьги. Одедовские серьги. Они были так близко, он мог их коснуться… Внезапно в глубине мастерской послышался шорох. Гук вздрогнул и резко обернулся, хватая со стола первый попавшийся тяжелый инструмент — длинные кузнечные клещи. Из тени, у самой печи, медленно вышел Хосок. Он уже был в рабочем фартуке, его лицо было серьезным, а взгляд — непривычно тяжелым. Он долго смотрел на мокрого, задыхающегося брата, на его раскрасневшееся лицо и чистую, дрожащую кожу под губой. — Ты бежал, — не спросил, а констатировал Хосок. Его голос был низким и вибрировал от скрытой тревоги. — И от тебя пахнет омегой так сильно, что даже гарь горна не справляется, Гуки. Хосок сделал шаг вперед, его ноздри дрогнули. — Что произошло у приюта? Кто тебя напугал? Гук замер, сжимая кузнечные клещи так, что костяшки побелели до синевы. Его брови сошлись у переносицы, а челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах заиграли желваки. Он — кипел. Кипел от ярости на самого себя, на свою слабость, на ту секунду, когда рука сама потянулась к мочке уха. — Ты… откуда ты знаешь, где я был? — голос Гука был сухим и резким, как удар металла о металл. Хосок тяжело вздохнул и опустил голову, понимая, что скрываться больше нет смысла. — Ты мой брат, Гуки. Я чувствую, когда твоя кровать пустеет на рассвете. И я знаю этот запах… запах старых стен и надежды, который ты приносишь на одежде. Я молчал, потому что думал, что тебе так легче. Что это твой способ… — Хосок не договорил. Он видел, как Гук судорожно вздохнул, стараясь проглотить ком в горле, и как его губы превратились в тонкую, ровную линию. Гук не ответил. Он медленно положил инструмент на верстак. Каждое его движение было нарочито точным, механическим. Он старался не смотреть на Хоби, боясь, что если их взгляды встретятся, его «маска альфы» окончательно треснет. — Я встретил парня, хён, — бросил Гук сквозь зубы. — Омегу. На нем были серьги одеда… Хосок замер. Воздух в мастерской, казалось, стал гуще. — Те самые? Из комплекта? — Ошибки быть не может. Я помню каждый миллиметр этой чеканки, — Гук резко обернулся к лохани, снова хватая пригоршню воды, словно пытаясь смыть само воспоминание о встрече. Его движения были рваными, злыми. — Он увидел мой жест, когда я непроизвольно потянулся к мочкам своих ушей. Он спросил прямо: «Они ваши?». А потом… — Гук замолчал, до хруста сжимая края лохани. — Потом он почувствовал запах. Я не смог его удержать, Хоби. Я стоял там перед ним и фонил как недоучка в первую течку. Он ожидал поучений, крика или паники. Но в мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только шипением углей в горне. Хосок подошел со спины. Медленно, как подходят к раненому зверю. Он не стал задавать лишних вопросов. Он просто положил свои тяжелые руки брату на плечи и крепко, надежно обнял его, прижимая к себе. — Тише, мелкий… — тихо прошептал Хосок, утыкаясь носом в затылок брата. — Тише. Ты всё еще пахнешь домом, Гуки. Очень вкусно и правильно пахнешь. Не злись на себя за то, что ты живой. Гук на мгновение замер в этих объятиях, его плечи наконец опали, а судорожный вздох вырвался из груди, но он так и не позволил себе ни одной слезы. Только сильнее сжал руки брата в ответ. — Что нам делать, хён? — тихо спросил Гук, глядя на свои огрубевшие от работы руки. — Мы же знаем, что аппа заложил их за свои проклятые долги. Весь комплект… всё, что одед готовил для меня. А теперь я вижу эти серьги на омеге в трущобах. Если он носит их так открыто, значит, те, кто выкупил векселя отца, просто раздаривают наше наследство как дешевые побрякушки. Гук резко отстранился и посмотрел Хосоку прямо в глаза. В его взгляде больше не было растерянности — только холодная решимость. — Ты понимаешь, что это значит? Если серьги у него, то где-то рядом и кольцо, и брошь. И я не смогу спокойно спать, зная, что работа одеда Чона гниет в этом тумане. — Он сжал кулаки. — Этот омега… он спросил меня, мои ли они. Он что-то понял, хён. И я не знаю, радоваться мне этому или готовиться к худшему. Хосок долго молчал, всматриваясь в суровое лицо младшего брата. Он видел, как в Гуке сейчас борются мастер, омега и изгнанник. — Если это те самые друзья отца, — медленно произнес Хосок, — то они не раздаривают такие вещи просто так. Значит, этот омега из приюта стоит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. И раз уж он тебя узнал… возможно, узнал, нам придется выяснить, на чьей он стороне. Хосок медленно убрал руки с плеч брата. В его голове созрел план, который был столь же безумным, сколь и эффективным. — Если мы пойдем в приют сами, мы всё испортим, — произнес Хосок. — Но я знаю одного омегу… Из тех, кто носит шелк, но в карманах прячет отмычки. Судя по тому, как увеличились и без того большие глаза Чонгука, тот понял, на кого намекает старший брат. Гук вскинул голову. Имя Пак Чимина было известно в узких кругах — очаровательный, избалованный наследник, который наводил ужас на хозяев особняков не скандалами, а тем, что после его визитов из закрытых шкатулок исчезали памятные безделушки. И ведь всегда выходил сухим из воды, потому что мог отгавкаться от сотни собак! А еще, Чимин тайно боготворил стиль Ви «Шаловливые ручки» и явно считал себя его учеником, хотя сам Тэхён об этом вряд ли догадывался, да и не встречались они никогда. — Чимин? Пак Чимин? — Гук нахмурился. — Хён, он же неуправляем. Он делает это ради забавы. — Именно, — Хосок усмехнулся. — Для него выкрасть серьги у «Святого Джинни» будет не грязной кражей, а захватывающей игрой. Он пройдет сквозь приют, как лиса сквозь курятник, и сделает это изящно. Ему скучно в Белгравии, Гуки. А Уайтчепел для него — игровая площадка. « Господи… на что я иду ради того, чтобы ТАКИМ образом вернуть свое? — Гук шлифовал камень, а мысли его гуляли далеко от мастерской. — Это все равно воровство. Я потом как жить буду? Была бы у меня та сумма, которая равна серьгам, я бы их просто выкупил! Но у меня таких денег нет… Да и тот омега, «Святой Джинни», он показался мне нормальным парнем, не снобом… Черт! Если Пак похерет это дело, мы загудим в Тауэр с Хоби надолго…» Из собственных мыслей его вывел входящий в мастерскую Хосок. — Пак согласен встретиться, но не в «Слепом Кроте» .— Хосок замялся, пытаясь скрыть улыбку. -А где? — Нервы Гука уже просто были натянуты, как тетива. — В покоях Его Величества? — В «Слепом Кроте » он «срисовал» старинный зажим для галстука, у какого то богатого хлыща, больше туда не суется… Но предложил встретиться у него дома. Гук напрягся. Он прекрасно понял, к чему клонит Хосок. В те редкие моменты, когда Гук надевал цивильный камзол, приводил себя в порядок и выглядел подобающе своему происхождению, альфы, которые по каким то причинам находились рядом, словно с ума сходили. — Я знаю о чем ты думаешь, мелкий, — выставив ладони вперед, быстро произнес Хосок — и я предупредил об этом Пака. Он пришлет за нами карету. Так что, будь готов к выходу в свет, милый… Гук замер, сжимая в пальцах шлифовальный камень. Слово «карета» прозвучало в пыльной мастерской как гром среди ясного неба. Это значило, что на один вечер ему придется смыть с себя сажу, в которой он прятался годами, и снова стать тем, кем он был рожден. — Карета… — эхом отозвался Гук, и в его голосе проскользнула плохо скрытая тревога. — Хоби, ты понимаешь, что Пак присылает экипаж не из вежливости? Он хочет рассмотреть нас под лампами своего особняка. Он хочет увидеть, стоим ли мы того риска, на который он пойдет. Хосок подошел к брату и крепко сжал его плечо, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Я знаю, Гуки. И Пак знает. Но другого пути нет. Нам нужно очаровать этого чертенка, чтобы он сработал чисто. — Хосок усмехнулся, глядя на испачканное лицо брата. — Иди умывайся. — Карета будет ждать через два квартала, у заброшенного склада на набережной, — добавил Хосок, потирая шею. — Пак прислал записку. Пишет, что «не гоже лилиям цвести среди навоза»… Язвительный чертяка. Он велел нам переодеться прямо в экипаже. Там всё подготовлено. Гук горько усмехнулся. Пак Чимин явно наслаждался ситуацией еще до начала встречи. До склада они добирались тенями, кутаясь в поношенные плащи. Карета Пака, черная, без герба, но с плотными шторами, ждала в самом темном углу подворотни. Едва братья скользнули внутрь, как экипаж мягко тронулся. Внутри карета напоминала будуар: пахло дорогим табаком и каким-то сладковатым, дурманящим ароматом самого Чимина. На сиденьях лежали два свертка из плотной бумаги. — Давай, мелкий, превращайся обратно в человека, — Хосок начал стягивать грубую куртку. Гук дрожащими руками развернул свой сверток. Там лежал не просто камзол — это была безупречная работа лучшего портного Сэвил-Роу. Пак явно залез в свои закрома. Гук начал переодеваться, чувствуя, как шелк сорочки приятно холодит кожу, отвыкшую от таких тканей. В тесноте кареты, под мерный стук копыт по брусчатке, происходило маленькое чудо. Гук вытер лицо влажной салфеткой, оставленной в специальной нише, и надел камзол. Когда он застегнул последнюю пуговицу, Хосок, уже закончивший свои сборы, присвистнул. — Знаешь, Гуки… Если бы Пак был альфой, он смог бы потребовать за свои услуги не деньги, а твою руку. Ты выглядишь так, будто никогда не держал в руках ничего тяжелее бокала шампанского. Гук взглянул в небольшое зеркальце, закрепленное на стенке кареты. На него смотрел незнакомец. Тот самый омега из его снов, у которого был дом, сад муж и дети. Только взгляд остался прежним — жестким, настороженным, взглядом человека, который знает цену выживания. —Значит ему повезло, что он омега, — отрезал Гук, поправляя воротник. — Главное, чтобы он знал, что я еще умею ломать пальцы тем, кто слишком много на себя берет. Карета начала замедлять ход. Они въезжали в богатые кварталы, где газовые фонари горели ярко, а туман казался не грязным саваном, а изысканным украшением улиц. — Приехали, — тихо сказал Хосок, когда карета остановилась перед роскошным особняком Паков.