«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Экипаж замер. Лакей в ливрее, чьё лицо в полумраке казалось восковой маской, бесшумно распахнул дверцу, подавая руку. Гук на мгновение помедлил, глядя на лакированные туфли, которые теперь должны были ступать по мрамору, а не по золе. Хосок вышел первым, расправив плечи, и обернулся к младшему, подбадривая его коротким кивком. Когда Чонгук ступил на гравий дорожки, ведущей к парадному входу особняка Паков, он почувствовал, как на него наваливается тишина Белгравии — высокомерная, сытая, пахнущая дождём и жасмином. Дворецкий, не моргнув и глазом при виде двух «джентльменов», возникших из ночи без предупреждения, провел их через анфиладу комнат. Гук старался не смотреть по сторонам, но боковым зрением ловил блеск позолоты и отражения в огромных зеркалах. В одном из них он мельком увидел себя — ослепительного, холодного омегу в бархате — и на секунду ему стало по-настоящему страшно. Его маска была слишком хороша. Идя по коридорам огромного дома, Гук и завидовал и презирал все это одновременно. « Сто к одному, что этот Пак Чимин капризный, балованный омежка, который проделывает свои фокусы ради скуки… он же не работал ни одного дня…» Гук и Хосок остановились перед закрытой дверью. —Молодой господин ждет вас, — четко произнес лакей и открыл дверь. То, что увидел Чонгук, привело его в изумление: картины, картины, картины… и везде лишь один сюжет- руки. Аристократические, ухоженные, с длинными тонкими пальцами… Сам Чимин стоял спиной к дверям напротив мольберта и писал очередной свой шедевр. Видимо, у него что то не получалось, потому что его природный аромат, черного винограда, пах тяжело, словно, старое выдержанное вино, готовое от очередной неудачи превратиться в уксус. —Да что б тебя, — тихо выругался художник и наконец обернулся. — Хоби, — Чимин вытер испачканные краской пальцы о белоснежный платок, даже не глядя на него. — Ты пришел вовремя. Моя муза только что приказала долго жить, так что я готов выслушать твою историю о «потерянных сокровищах». Его взгляд медленно, как патока, переполз с Хосока на Чонгука. Чимин замер. Его ноздри дрогнули, улавливая под слоями дорогого парфюма и подавителей ту самую «искру», которую он так фанатично пытался поймать на своих холстах. — Покажи мне их, — потребовал Чимин, и это был не вопрос, а приказ художника. — Твои руки. Гук сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Презрение к этому «капризному омежке» внутри него боролось с необходимостью сохранять спокойствие. — Мы здесь не ради твоих картин, Пак, — голос Гука прозвучал низко и холодно. — Мы здесь ради серег, которые сейчас надеты на омегу в Уайтчепеле. Нам нужен твой талант, —Чонгук на миг замялся, потому что произнести слово «вора», уподобиться самому Пак Чимину, — а не твои навыки маляра. Чимин не обиделся. Напротив, он расхохотался, и этот смех был таким же пьянящим, как и его аромат. — «Навыки маляра»? — Чимин подошел вплотную, заглядывая Гуку в глаза. — Острый язычок под этой родинкой… прелесть. Но ты ошибаешься, милый. В моем мире это одно и то же. Чтобы украсть вещь, нужно сначала полюбить ее линии. Он обернулся к мольберту и резким жестом сорвал со стены набросок, на котором была изображена изящная мужская рука, сжимающая… пустоту. — Серьги мастера Чона, говорите? — Чимин прищурился.— Я не знаю этот комплект. Кольцо, брошь и серьги— так сказал Хосок. Они исчезли вместе с репутацией вашего аппы. Он снова посмотрел на Гука, но теперь в его взгляде было не только восхищение, но и опасный азарт. — Я выкраду их для тебя. Но у меня есть условие. Денег мне не надо … ты позволишь мне написать твои руки. — Чимин улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего «святого». Гук нахмурился, не веря своим ушам. Бесплатный сыр в Лондоне обычно подавали только в мышеловках Скотленд-Ярда. — Ты работаешь даром, Пак? — с недоверием спросил он. — Что-то не верится в твой внезапный альтруизм. Чимин подошел к Гуку вплотную, так близко, что аромат перезрелого винограда стал почти дурманящим. Он посмотрел Гуку прямо в глаза, а затем опустил взгляд на его руки, плотно сжатые в кулаки. — Мое условие… — Чимин улыбнулся, и в этой улыбке было что-то пугающе искреннее. — Ты позволишь мне написать твои руки. Я неделями бьюсь над этим холстом, — он кивнул на гору испорченных картин, — пытаясь поймать сочетание силы и изящества. А тут еще какой то залетный альфа, перебил мой кайф, когда я так был близок к табакерке… И вот ты стоишь здесь. Твои руки. Позволь же мне их написать. Гук почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот омега был безумен, но это было безумие истинного ценителя. Хосок рядом тоже замер, не зная, радоваться такому «выгодному» предложению или хватать брата и бежать прочь из этого дома, полного призраков и картин. — Ты хочешь, чтобы я сидел перед тобой как натурщик? — Гук выдавил из себя каждое слово с трудом. Презрение в нем боролось с осознанием того, что это единственный шанс вернуть серьги без лишнего шума. — Я хочу запечатлеть то, что делает тебя тобой, — Чимин протянул свою ладонь, приглашая Гука раскрыть кулак. — Серьги вернутся к тебе, Чон. А у меня останется то, что невозможно заложить в ломбард. Твоя суть. — Быстро же ты меняешь фаворитов, — впервые за все время Гук позволил себе расслабиться, указывая взглядом на удивительный портрет. Чимин тяжело выдохнул и отшвырнул тряпку, которую мял в руках. Его взгляд, метавшийся по комнате, снова вернулся к Гуку, но теперь в нем не было высокомерия — только какая-то болезненная, лихорадочная жажда. — Знаешь, в чем моя беда? — Чимин подошел к одному из холстов, на который указал Гук, где была изображена рука, едва касающаяся замочной скважины. — У меня идеальные руки для того, чтобы носить кольца и играть на клавесине. Но они… они слишком «правильные». В них нет той магии, которая есть у Него. Он обернулся к Гуку, и его аромат винограда стал терпким, как забродившее сусло. — Я год пытаюсь воссоздать его руки. По рассказам, по следам, которые он оставляет на вскрытых сейфах. Я хочу понять, как он это делает?! Как он чувствует металл? — Чимин почти выкрикнул это, и его голос сорвался. — А потом приходишь ты. Человек, который пахнет омегой, но имеет пальцы, способные согнуть сталь в кружево. Чимин подошел к Гуку вплотную, и теперь его глаза блестели совсем близко. — Твои руки… — Чимин почти благоговейно потянулся к ладони Гука, но вовремя остановился. — Они другие. В них нет легкости Ви, в них есть мощь. Но ты — единственный, кто может научить меня тому, что я не могу увидеть на своих чертовых холстах. Ты понимаешь в металле больше, чем все воры Лондона вместе взятые. Гук смотрел на художника и чувствовал, как по коже бегут мурашки. Этот «балованный омежка» был одержим этим самым Ви до безумия. Он окружил себя его призраками, пытаясь стать его копией. — Ты хочешь стать им, — тихо произнес Гук, и это был не вопрос, а приговор. — Ты не просто «почитатель», Пак. Ты хочешь украсть его суть. Чимин замер. Его губы дрогнули, а затем он криво ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько горечи, что Гуку на миг стало его жаль. — Я хочу быть достойным хотя бы его тени, — прошептал Чимин. — И если для этого мне нужно выкрасть твои серьги, я это сделаю. Но мне нужно, чтобы ты показал мне… как ведут себя руки, когда они диктуют волю металлу. Ты научишь меня чувствовать напряжение стали. Ты станешь моим натурщиком и моим наставником на это время. Пока я готовлюсь к «визиту» к этому Джинни, ты будешь здесь. Чимин подошел к столику и плеснул всем вина. — Завтра я иду на обед к своему старому другу, Ким Сокджину. Он, конечно, красавчик, но зануда и вечно читает мне нотации о морали, — Чимин фыркнул, — и у него лучший повар в Лондоне. А после обеда я вернусь к вам, и мы начнем нашу… тренировку. А сейчас, прошу к столу, что ж я за хозяин такой, у меня такие важные гости, а я не предложил даже бокала прекрасного вина? Позже, в малой гостиной, Гук медленно поставил бокал на стол. — Пак, — голос Гука прозвучал низко. — Объясни мне одну вещь. Почему он? Почему этот Ви? Откуда это слепое поклонение человеку, которого ты даже не видел… в деле? Ты ведь ни разу не стоял у него за спиной. Почему ты им так дышишь? Чимин долго смотрел на пламя камина. — Год назад, отдыхая в Европе, я познакомился с одним альфой. — Чонгук заметил на щеках Чимина еле заметный румянец, — очень благородным альфой. Маркиз Мин. Он был там по своим делам. Знакомство было приятным, и в один из вечеров Юнги пригласил меня в оперу. Я согласился, и, приехав туда, Мин увидел необычайное ожерелье на моей шее. Он сказал, что с такой вещью надо быть аккуратнее, мало ли что может случиться. Оперу мы слушали, все шло прекрасно, пока мне не захотелось уединиться в комнате для омег. Мин вызвался проводить меня, но я сказал, что я уже взрослый мальчик и найду дорогу сам. Альфа остался сидеть в ложе, а я вышел. В коридорах театра было темно. Все с замиранием сердца были поглощены пением и игрой Примы. Идя обратно, я случайно столкнулся с кем-то в темноте. Взаимное «простите!» — и разошлись. А когда выступление окончилось и в зале зажгли свет, Мин смотрел на меня, и в его глазах был немой вопрос: где? «Видимо, это тот незнакомец в коридоре!» — промолвил я. Сказать, что я расстроился, ничего не сказать… Спустя два дня я получаю посылку. И в этой небольшой коробочке, рядом с вкуснейшими пирожными, лежит то, что у меня пропало. Я до сих пор ломаю голову, почему ОН вернул мне мое украшение… Чимин замолчал. Гук прикрыл глаза и тоже, казалось, ушёл в свои мысли. — А расскажи подробнее, что это было за украшение, — подал голос Хосок и лукаво глянул на брата. Пак перехватил этот взгляд. — Ну, это было тончайшее плетение из платины, в центре — сапфир, а замок был выполнен в форме крошечного лотоса, лепестки которого служили секретным механизмом. Пока Пак Чимин описывал украшение, Гук осмотрелся по сторонам, заметив в углу гостиной столик для писем с пером и чернилами. Он медленно встал и прошел к столику. Пока Пак говорил, Чонгук что-то рисовал на листе. — Это? — он протянул листок с эскизом Паку. — Невероятно, — по слогам произнес Чимин. — Ты… чертов гений?! Чимин вцепился в листок, его глаза лихорадочно блестели. Он переводил взгляд с рисунка на Гука, и в его голосе появилась странная, просящая интонация: — Сможешь ли ты воссоздать такое же? Материалы и камни я тебе предоставлю… любые! Всё, что пожелаешь. Только сделай его снова! — Не думаю, что это хорошая затея, — проговорил Гук, отпивая вино. — Да, наш одед, — Гук посмотрел на Хосока, — наш одед был Мастером от Бога, он вкладывал в свои произведения частицу себя. Каждое его творение было живым. — Понимаю, — прошептал Чимин, глаза его горели каким-то непонятным блеском. Он подался вперед, почти умоляя. — Тогда… создай свою часть души, мастер Чон! Создай то, чему не будет равных! Не копируй мастера Чона, создай нечто новое, своё! Я дам тебе всё: платину, огонь, камни… Просто стань мастером в этом доме. Покажи мне, как рождается истина. В гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как в камине обвалился прогоревший уголь. Чимин стоял перед Гуком, затаив дыхание, словно от этого ответа зависела его собственная жизнь. Он больше не был высокомерным аристократом — он был учеником, ожидающим слова учителя. Гук медленно перевел взгляд с лихорадочного лица Пака на свои руки. Пальцы, привыкшие к тяжелому молоту, сейчас казались ему удивительно легкими. Предложение Чимина было безумным, опасным и… чертовски соблазнительным. — Ты понимаешь, Пак, что если я начну… — Гук заговорил низко, почти шепотом, — я не остановлюсь, пока не доведу металл до совершенства. Я сожгу твой уголь, я изведу твои лучшие камни, и я не пущу тебя в мастерскую, пока работа не будет закончена. Ты готов к такому гостю? Чимин выдохнул — шумно, с явным облегчением, и на его губах расцвела торжествующая, почти хищная улыбка. — Я готов на всё, Чонгук. Будь моим богом в этой мастерской, будь моим проклятием — мне плевать. Просто сделай это. Хосок, до этого хранивший молчание, поставил пустой бокал на стол и поднялся. В его глазах читалась смесь гордости за брата и легкой тревоги. Он понимал: с этого момента они больше не беглецы из Уайтчепела. Они — соучастники чего-то гораздо более масштабного. — Ну, раз мы договорились о «спасении души»… — Хосок усмехнулся, потирая руки. — Может, хозяин дома все-таки покажет нам наши комнаты? Ночь на исходе, а спать никто не отменял. Чимин вздрогнул, словно его насильно вернули из мира грез в реальность. — Обед… Да, Сокджин. Вечно он со своим этикетом в самый неподходящий момент, — Пак раздраженно махнул рукой, но тут же смягчился. — Лакей проводит вас. Нет, к черту лакея, я сам вас провожу в спальни. Отдыхайте. Завтра, когда я вернусь от Джина, мы обсудим детали… и я открою для тебя свои запасы камней, мастер Чон. Ты сам выберешь «сердце» для своего шедевра. Утро в особняке Пака началось далеко за полдень, причем, с обманчивого спокойствия. Белгравия за окном умылась ночным дождем и теперь сияла в лучах холодного солнца, а в малой гостиной разносился аромат свежесваренного кофе и свежей выпечки. Хосок сидел в кресле у окна, чувствуя себя удивительно органично в этой роскошной обстановке. Он неспешно наслаждался завтраком, когда в комнату вошел Чимин. Пак выглядел безупречно, как и всегда, но в его взгляде всё еще теплилась вчерашняя лихорадочная искра. Он быстро оглядел комнату и, не обнаружив того, кого искал, вопросительно поднял бровь. — Доброе утро, Хоби, — Чимин присел на край стола, игнорируя этикет. — А где наш мастер? Неужели решил сбежать в Уайтчепел с рассветом? Хосок поставил чашку и лукаво улыбнулся, глядя на хозяина дома поверх пара. — Мелкому нужно собственное пространство и немного времени, чтобы собраться с мыслями, — ответил он, подбадривающе кивнув. — Ты вчера заронил в его голову слишком масштабную идею, Пак. А Чоны не приступают к работе, пока не «проживут» её внутри себя. Чимин понимающе кивнул, и на его лице промелькнула тень уважения. Он знал, что истинное искусство требует тишины. — Что ж, я не буду ему мешать, — произнес Пак, поднимаясь. — Моя мастерская в его полном распоряжении. Пусть делает там всё, что сочтет нужным. А мне… мне пора ехать. Сокджин не прощает опозданий, особенно когда его повар превзошел сам себя. Чимин подошел к зеркалу, поправляя идеально уложенные волосы. — Присмотри за ним, Хоби. И за моим домом тоже. Я вернусь к вечеру, и надеюсь, что «душа» мастера Чона к тому времени начнет обретать свои первые очертания. Когда за Паком закрылась дверь и внизу послышался стук копыт отъезжающего экипажа, Хосок вздохнул и допил свой кофе. Он знал, что Гук сейчас не просто «собирается с мыслями». Он знал, что если его брат затих — значит, внутри него уже раздувается тот самый пожар, который невозможно потушить, пока металл не подчинится.

***

Лондонский Сити в этот час напоминал растревоженный муравейник. Тэхён, чья ночная «прогулка» по особняку Харрингтона несколько дней назад оставила в душе лишь странное послевкусие скуки, медленно шел сквозь толпу, стараясь не задевать спешащих клерков своими безупречными плечами. Он уже собирался подозвать кэб, когда заметил знакомую фигуру у входа в респектабельный ресторан. Мин Юнги стоял, поправляя перчатку, и выглядел так, словно сам воздух вокруг него замирал из почтения к его титулу. — Юнги-я? — Тэхён улыбнулся, сокращая дистанцию. — Не ожидал встретить тебя здесь. Неужели дела требуют личного присутствия в этой сутолоке? Юнги обернулся, и его взгляд чуть смягчился. — Тэ. Решил пообедать, пока этот город не сошел с ума. Составишь компанию? Спустя несколько минут они сидели в глубине зала. Тэхён, потягивая вино, а Мин Юнги старательно разрезал свой сочный стейк. — Как поживает твой омега, Юнги-я? — Тэхён задал вопрос небрежно, проявляя уважение к чувствам друга. — Всё сложилось удачно? Ты уже сделал ему предложение? — Я уверен, что то кольцо произведет на омегу большое впечатление, — произнес Тэхён, играя крайне тонко даже с другом. — Мой омега, — Юнги замялся, — он привычен к дорогим украшениям. — Все омежки любят блеск золота и холод благородных камней, — кивнул Тэхён. — Мой превзошёл всех, — ухмыльнулся Юнги. — Ты не поверишь, когда я расскажу тебе, что произошло с ним в опере, когда мы отдыхали в Европе. Тэхён расслабленно уселся в кресле, прекрасно зная, что именно ему будет рассказывать старинный друг. Широкая улыбка озарила лицо Кима. — С удовольствием послушаю. И Юнги начал свой рассказ. Он говорил о том, как в темном коридоре «Ла Скала» прямо с шеи его омеги неуловимый вор Ви стянул необыкновенной красоты ожерелье. Тэхён изобразил крайнее удивление, заметив, что этот самый Ви, должно быть, просто не видит берегов, раз творит такое в людных местах. — Но вот что кажется мне странным, — продолжал Мин, — через пару дней ожерелье вернулось к своему хозяину. И не просто вернулось! Вместе с ним в коробочке были самые популярные и вкусные пирожные. — Интересно, — Тэхён подался вперед, словно играя на краю пропасти. — Видимо, что-то смутило Ви? Может, камни были фальшивыми? Мин Юнги лишь пожал плечами. — Сам факт, что драгоценность вернулась к хозяину в полном порядке, заставляет меня изменить мнение об этом виртуозе, Тэ. Услыхав такие слова из уст самого Маркиза Мина, Ким Тэхён невольно приосанился, чувствуя, как внутри него расцветает гордость. — Не знаю, что сподобило его вернуть украшение, но после того случая, — Юнги заговорил тише, и Тэхёну пришлось подвинуться ближе к другу, чтобы разобрать слова, — мой омега словно потерял покой. Тэ отпрянул назад, вскинув брови. — В смысле? — Он одержим этим разбойником с большой дороги. Для него он словно Робин Гуд… — Юнги вздохнул и добавил: — Он теперь спит и видит, как превзойти мастерство этого вора. — Интересная история, хён, — тихо повторил Тэ, и на его губах расцвела та самая хищная улыбка «Ви». Тэхён замер, и его улыбка на мгновение стала едва заметной, почти профессиональной маской. Он медленно поставил бокал на стол, и в его взгляде промелькнула тень той самой внимательности, которую он обычно приберегал для вскрытия самых сложных механизмов. — Юнги, ты знаешь, как ты мне дорог, — начал Тэхён, и его голос зазвучал непривычно серьезно, почти предостерегающе. — Но прости… увлечения твоего омеги, они не совсем вяжутся с его образом жизни. Или я не прав? Собирать зарисовки вора, искать в преступнике «Робин Гуда»… Тебе не кажется, что это опасная грань для человека твоего круга? Юнги криво усмехнулся, в его глазах отразилась усталость пополам с тем самым восхищением, которое он питал к Чимину. — Ты прав, Тэ. Это не вяжется ни с этикетом, ни со здравым смыслом. Но ты ведь не знаешь Чимина… — Юнги криво усмехнулся, и в его голосе проскользнула смесь обожания и обреченности. — Для него весь мир — это либо скука, либо искусство. И этот Ви стал для него самым интригующим произведением. Он не видит в нем разбойника, он видит в нем Мастера. Тэхён медленно опустил бокал, чувствуя, как внутри него всё напряглось от этого признания. Слово «Мастер» из уст Юнги, который всегда был скуп на похвалу, ударило сильнее, чем любое обвинение Скотленд-Ярда. — Мастера? — Тэ приподнял бровь, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Юнги, ты понимаешь, как это звучит? Твой омега возводит на пьедестал преступника, который средь бела дня обчищает карманы у стен Тауэра. Это опасная игра. Одержимость призраками иногда приводит к тому, что они начинают материализоваться в твоем собственном доме. Юнги лишь отмахнулся, словно уже не раз вел этот спор сам с собой. — Он рисует его руки, Тэ. Вся его мастерская увешана этими зарисовками. Чимин пытается разгадать саму суть его движений, поймать ту магию, с которой Ви касается металла. Тэхён медленно покачал головой, в его глазах промелькнула напускная серьезность. — Делай ему быстрее предложение и женись на нем. Может быть, семейная жизнь выбьет ту дурь из его прекрасной омежьей головы? Иначе всё это добром не кончится. Мин понимающе кивнул, и на его лице на мгновение отразилась решимость человека, который уже всё для себя взвесил. — На ближайшем балу я как раз хочу сделать объявление о помолвке и подарить ему то кольцо. Ты же будешь там? — Иначе и быть не может, — Тэхён широко улыбнулся, и в этой улыбке на мгновение блеснул азарт «Ви». — Я просто обязан там быть. Тэхён покинул ресторан в Сити, едва сдерживая торжествующую ухмылку. Слова Юнги о зарисовках рук , не покидали голову. Ему хотелось закрепить этот успех, столкнувшись с кем-то, кто не пасует перед его дерзостью. Он направился в сторону Уайтчепела, к «Святому Джинни», предвкушая новую словесную дуэль. Туман у доков стал еще гуще, скрывая очертания Восточных складов. Тэхён, приподняв воротник, свернул в знакомый переулок. Он очень хотел увидеть омегу с его ироничным взглядом и «запахом закона», который так сильно напоминал Намджуна. Тэхён был готов уже сделать шаг, покидая свое укрытие, когда путь ему преградила роскошная черная карета без герба. Тэхён инстинктивно нырнул в нишу между домами, затаив дыхание. — То есть? Это еще не все новости на сегодня? — улыбаясь, словно лис, проговорил сам себе Тэхён и стал внимательно наблюдать. Дверца кареты распахнулась. Тот самый омега, «Святой Джинни», которого Тэ видел накануне утром с совком для угля, теперь кутался в дорогой дорожный плащ. Он легко запрыгнул на подножку, и в глубине кареты Тэхён на мгновение разглядел чей-то изящный профиль — блондин со светлой кожей, который нетерпеливо подал Джину руку. — Не скучай, милый! — звонко бросил святоша омега, и его голос, лишенный утренней копоти, прозвучал чисто и мелодично. Тэхён перевел взгляд на того, кто остался у входа. Мужчина в поношенной куртке и глубоко надвинутой кепке махал рукой вслед карете, пока та не растворилась в тумане. Вокруг него мгновенно закружилась стайка беспризорников: дети дергали его за края одежды, а он, смеясь низким, до боли знакомым голосом, раздавал им последние свертки с едой. — Держи, малец. И не вздумай продать, съешь сам, — голос был хриплым, намеренно измененным, но Тэхён узнал эту глубину из тысячи.— Всё, мелюзга, на сегодня закончили! — Мужчина снял кепку, чтобы вытереть пот со лба, и Тэхён почувствовал, как сердце пропустило удар. — Неожиданно, хён… — спокойно проговорил Тэхён, умело скрывая внезапно нахлынувшие чувства. Тот самый Намджун, который за завтраком читал лекции о крахе морали и «грязи Уайтчепела», сейчас стоял в самом сердце трущоб, а его руки, привыкшие к банковским векселям, бережно погладили по голове грязного мальчишку. Более того, Тэхён теперь отчетливо чувствовал: этот кедровый шлейф, который он уловил на Джине, исходил именно отсюда. — Надо же… — тихо, почти одними губами произнес Тэхён, все так же прячась в тени, — А я-то гадал, братец, какой такой «святой» спонсирует этот приют. Неужели в твоем расписании нашлось место для благотворительности в «Святом Джинни»!? Тэхён замер, и его хищная улыбка стала почти мягкой. Он видел, как Намджун, лишившись своего дорогущего сюртука и официального тона, внезапно стал уязвимым, настоящим. Тот самый «идеальный Ким», который утром рассуждал о крахе морали, сейчас стоял в грязи Уайтчепела с пустой корзиной из-под хлеба. «И эти люди говорят о том, что Ви стал вездесущим...» — подумал Тэхён, чувствуя, как на губах расцветает горькая и одновременно триумфальная ухмылка.