«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Обед в Мейфэр тянулся медленно. Оба омеги были погружены в свои мысли, и даже изысканные блюда казались им пресными на фоне тех лихорадочных образов, что теснились в голове у каждого. Тишина в гостиной стала почти осязаемой, пока Ким Сокджин не решил ее нарушить. — Ты или я? — спросил он, глядя на друга поверх бокала. — Ты, — кивнул Чимин, — ты старше, тебе и слово. Джин задумался, и на его лице появилась странная, почти мечтательная улыбка, совершенно не вяжущаяся с его обычным амплуа строгого блюстителя морали. — Скажи мне, Мочи, — Сокджин сделал долгую паузу, — как часто ты встречаешь по-настоящему красивых людей? — Вчера, — отозвался Пак, делая глоток итальянского вина. Его мысли мгновенно унеслись в мастерскую, к ослепительному Чонгуку в бархате. — У себя в мастерской. Ну и вот сейчас, куда ж без тебя... — Я не о себе, — Джин мягко качнул головой. — Я о той людской красоте, что граничит с грехом... Пак отставил бокал. Вид Чимина мгновенно изменился, он почувствовал, что за этим вопросом скрывается нечто большее, чем светская беседа. — У дверей «Святого Джинни» последние дни, словно медом помазано для таких, — заговорил Сокджин, и его голос стал тише. — Первый — альфа. Словно инкуб, чей насмешливый взгляд вытягивает из тебя самое сокровенное и потаенное желание грешить. Он стоял там, в тумане, и в его глазах было столько дерзости, что камни могли бы обернуться в прах. А второй... — Джин замолчал, вспоминая тот тонкий цветочный аромат, который сквозил сквозь гарь и копоть. — Словно ангел с глазами самой невинности, но с характером, как стальной клинок. Он сбежал в туман, оставив после себя лишь запах надежды и звон золотых монет в корзине. Чимин слушал, почти не дыша, боясь спугнуть это странное, звенящее откровение, повисшее между ними. Он медленно опустил взгляд на свои ладони, и в голове вспыхнул образ Чонгука, стоящего посреди его мастерской в чужом, слишком роскошном бархате. Тот же взгляд — холодный клинок, та же пугающая, «греховная» красота. — Ангел с глазами ребенка... — повторил Чимин так тихо, что звук почти утонул в шорохе дождя за окном. — Если бы ты сам увидел его глаза, — Джин медленно коснулся своего подбородка, а затем его изящный палец замер прямо под нижней губой, — и родинку... вот тут... ты бы сам пищал от удовольствия. Чимин громко сглотнул. Картинка в его голове сложилась с пугающей четкостью: Чонгук. Его «мастер Чон». — Глаза, как два бездонных озера, и маленькая родинка? — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Кожа, словно бархат, скрытая под копотью? Джин замер, его взгляд мгновенно стал острым, как скальпель. — Ты его знаешь. Чимин понял, что пропал. — Так, спасибо за обед, засиделся я что-то, мне пора! — Пак вскочил, путаясь в собственных ногах и едва не опрокинув кресло. — Сидеть! — рявкнул Сокджин. Этот голос не терпел возражений. Чимин рухнул обратно, глядя на друга широко распахнутыми глазами. — Джинни, мы в полной... — он не договорил. — Рассказывай, — приказал старший омега. — Откуда ты знаешь этого «ангела», а я до сих пор нет, и почему ты только что пытался сбежать через мое окно? Чимин закрыл лицо руками, чувствуя, как его аромат винограда становится терпким от страха. — Тот самый ангел с родинкой. Он сейчас у меня в доме, Джин. И я... я битых два часа врал ему, что не знаю никакой «Святоши Джинни» и твоих серег тоже не знаю, но украду их у тебя. — Мне вот интересно, зачем он тебе, Чимин? — Руки, — протяжно взвыл Пак, — ты видел его руки, хён? —Ты сумасшедший маньяк, Мочи, не знаю, что нашел в тебе твой Мин. А серьги? - Джин ловко снял одну и положил на стол, — почему? — Потому что они принадлежат ему по праву, Ким Сокджин, - наконец Пак смог поднять глаза и прямо посмотреть на друга. — Потому , что он , Чон Чонгук. — Ты врал наследнику Чонов, что не знаешь меня, пока я ношу его фамильное золото? Чимин, ты понимаешь, что ты сделал нас обоих мишенью? Ты хотел стырить мои серьги, Мочи, это ужасно,— Джин начинает смеяться. - Я бы тебе их и сам отдал, расскажи ты мне все с самого начала. — Так просто?- удивляется Чимин,— снял бы и отдал? — Нет , конечно, — снова становится серьезным старший омега, — для начала, я бы потребовал от тебя познакомить меня с этим парнем. —А серьги...— снова начал Пак. — Серьги?— Джин задумался. - Ну, возможно я бы отдал их истинному владельцу, но не просто так. — У них сейчас не очень хорошее финансовое положение,— тихо, словно извиняясь за Чонов, проблеял Пак. — Я разве упомянул о деньгах, Мочи? — Сокджин встал, поправляя свой безупречный жилет. — У меня пустует полстены в галерее, и ты её заполнишь! Я хочу его портрет. Не просто зарисовки рук, а его целиком — с той самой яростью в глазах. Вот тогда поговорим о серьгах.. Чимин не успел и глазом моргнуть, как Сокджин уже звонил в колокольчик, вызывая лакея. — А теперь, — Джин хищно прищурился, — поехали. Познакомишь меня с этим ангелом. И не переживай о своей карете — мы поедем в моей. Пусть твои гости думают, что «Святоша Джинни» сам явился к ним на поклон. Карета мягко покачивалась на рессорах. Чимин сидел, вжавшись в угол, и чувствовал, как взгляд Сокджина буквально прожигает в нем дыру. — Мочи, мы уже три минуты едем в тишине, — голос Джина был обманчиво ласковым, но в нем слышался звон стали. — Про «ангела» нашего мы всё выяснили. Родинка, глаза, ярость — это Чонгук, внук Мастера Чона.  — А этот «инкуб»... — Чимин поднял глаза на Сокджина, и в его взгляде мелькнуло лукавство, за которым он пытался спрятать собственное смятение. — Скажи честно, он тебя напугал или раззадорил? Ты ведь не из тех, кто пасует перед демонами, даже если они носят безупречно сшитые пальто. Сокджин не ответил сразу. — Он не напугал меня, Мочи, — Сокджин наконец посмотрел на друга, и его взгляд был непривычно открытым. — Если быть до конца откровенным, то если и напугал, то совсем немного. Пак приподнял бровь. — В тот момент, когда в корзинку прилетел кошель , набитый до отказа золотом, я немного струхнул. Ну сам посуди: то , что мы делаем с моим Джуном... это немного ...- Джин пытался подобрать слова. — Твой альфа любит тебя и делает все правильно,  плюя на общественное мнение, милый. Так что тебя спугнуло? — Альфа, он почувствовал запах моей метки, Чима...— Джин смотрел на Пака, наблюдая , как у того глаза из узких щелочек превращаются в круглые. — О, и эта фраза от него на прощание... как же он там сказал, — изящный пальчик Джина коснулся губ...« Аромат вашего альфы отобьет им всё желание копаться в ваших доходах. Поверьте, я знаю этот «запах закона» слишком хорошо.» — Им, это констеблям? —по слогам произнес Пак . — Угу, — как то растерянно ответил Джин. - Он знает моего Джуна, Чимин. Он чувствовал, как внутри всё начинает вибрировать от осознания масштаба происходящего. — Он точно знает моего Джуна... — растерянно повторил Джин, и в его голосе больше не было привычной стальной уверенности. Чимин подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Подожди, Джинни. Ты понимаешь, что это значит? Этот твой «инкуб» — не просто залетный альфа. Если он почуял метку Намджуна и назвал её «запахом закона», значит, он вращается в тех же кругах, что и вы. Он знает Намджуна в лицо... или, что еще хуже, по его делам в Сити. — «Аромат вашего альфы отобьет им всё желание копаться в ваших доходах»... — Чимин смаковал каждую букву этой фразы. — Это была не угроза, Джин. Это был совет. Он признал в тебе «своего», точнее, неприкасаемого. Но откуда?! Откуда простому бродяге из Уайтчепела знать личный аромат одного из самых закрытых банкиров Англии? — Я не сказал, что он выглядел как бродяга, - наконец Джину удалось взять себя в руки.— В нем чувствовалась мощь, масть, порода, я бы сказал. То, что в наших кругах называют голубой костью. Но ты прав, выглядел он странно, словно , — Джин сузил глаза, пытаясь вспомнить каждую деталь, — словно он играл кого то другого! — Эти движения... он стоял в тени, но даже там в нем чувствовалась осанка человека, привыкшего к шелковым простыням, а не к соломе ночлежек. И эта его манера говорить — нагло, но безупречно. Чимин сел ближе, подавшись всем телом к другу. Теперь в его глазах горел не просто интерес, а настоящий огонь охотника. — Играл роль... — прошептал Чимин, и на его губах заиграла странная улыбка. — Значит, маскарад? Не только у нас с тобой, Джинни, есть тайные шкафы со своими скелетами. Если этот «инкуб», как ты его назвал, имеет «голубую кость», то это всё меняет. Это значит, что твой Уайтчепельский призрак вполне может оказаться кем-то, с кем мы раскланиваемся на приемах. Пак почувствовал, как сердце пропустило удар от своих же слов. Его мысли мгновенно перенеслись к Чонгуку. Тот тоже выглядел в бархате , словно рожденный в нем, хотя пришел из кузни. Или... или они все участники одной большой постановки, где декорации Лондона — лишь ширма? — Подумай, Джин, — продолжал Чимин, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Кто в нашем кругу обладает такой наглостью, чтобы знать аромат твоего мужа и сметь говорить тебе об этом в лицо? И кто при этом достаточно безумен, чтобы разгуливать по докам в тумане? Сокджин нервно коснулся своей серьги — той самой, платиновой, с секретным замком. — Я не знаю, Чима. Но одно я знаю точно: он не просто проходил мимо. Он шел к приюту. И если он знает запах Намджуна... — Джин осекся, и на его лице отразился истинный страх. — А что, если он знает и о том, кто на самом деле стоит за этим приютом? Что, если он знает, чьё имя вписано в документы о венчании в той шотландской церкви? — Тогда нам нужно быть быстрее него, — отчеканил Пак. — Ты говоришь, масть? Мощь? Голубая кость? На ближайшем балу в честь помолвки мы с тобой устроим свою проверку. Мы найдем обладателя этого взгляда. А пока... — Пак снова представил глаза и руки Гука, — успокой меня, хён. Мне страшно появляться в своем же доме после моего вранья им. — Им? Наш ангел пришел к тебе не сам? — Их двое, Джини, два брата Чон: Хосок и Чонгук. Альфа и омега. —Приехали, Ваша светлость! Карета замерла. Чимин на мгновение застыл, вглядываясь в очертания своего особняка сквозь стекло, затянутое пеленой дождя. Белгравия казалась тихой, но внутри этого дома сейчас бился пульс самой опасной тайны Лондона. — Два брата... — эхом повторил Сокджин, и его голос в тесноте кареты прозвучал почти зловеще. — Значит, пока твой «ангел» плавит платину, его брат-альфа наблюдает за тобой из тени? — Хосок... он другой, Джинни, — Чимин судорожно поправил шейный платок. — Спокойный, рассудительный. В нем нет той первобытной наглости, о которой ты рассказывал. Но если твой «инкуб» — не он... тогда кто же был с Гуком в Уайтчепеле? Сокджин первым потянулся к ручке кареты. Его лицо снова превратилось в маску безупречного спокойствия, за которой скрывался азарт игрока, только что сорвавшего банк. — Сейчас и узнаем, Мочи. Вдохни поглубже и сотри с лица этот вид побитой собаки. Мы — Ким и Пак. Даже если дьявол решит поужинать в твоей столовой, он должен сделать это по нашим правилам. Они вышли из кареты. Лакеи в ливреях тут же раскрыли над ними огромные зонты, но Чимин почти не чувствовал холодных капель. Его тянуло наверх, в мастерскую, туда, где пахло гарью и металлом, но в то же время он хотел повернуть назад. Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, в холле их встретил непривычный запах. Это не был аромат дорогого парфюма или воска — это был запах горячего железа, который пропитал даже стены. — Ваше Сиятельство, — дворецкий склонился в поклоне, но его глаза испуганно метнулись в сторону лестницы. — Они... они там. Молодой мастер запретил входить, но его брат... он сейчас в малой гостиной. Сказал, что подождет вашего возвращения. Чимин и Сокджин переглянулись. — Ну что, идем в гостиную? — шепнул Пак, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Нет, — Джин хищно прищурился, поправляя перчатки. — Сначала я хочу увидеть того, кто «плавит платину». Хочу увидеть его глаза, Чимин. А инкубы... инкубы подождут. Им нравится быть в тени, не так ли? Они поднялись по широкой лестнице. Пак уже потянулся к ручке мастерской, но рука его зависла в воздухе. Из-за двери доносились глухие, тяжелые удары и шипение металла. — Подожди, — шепнул Чимин. — Он предупреждал... Сказал, что если начнет — я не смею входить. Сокджин приподнял бровь. — И ты, в собственном доме, боишься войти в комнату? Чимин, где твоя гордость? Джин мягко, но решительно отодвинул друга плечом и сам толкнул дверь. В нос ударил запах канифоли и жара. Чонгук стоял спиной к ним. Рубашка прилипла к его лопаткам, мышцы на руках перекатывались под кожей, словно живые змеи. — Я же сказал: не входить, — голос Чонгука прозвучал низко и опасно. — Пак, ты нарушил уговор раньше, чем остыл первый тигель. Гук резко развернулся. В руке он сжимал тяжелые клещи. Его лицо было в саже, но глаза полыхнули тем самым стальным блеском, который Джин запомнил у приюта. Чонгук замер, почувствовав знакомый аромат лаванды и дорогого мыла. — Ты... — Гук медленно положил инструмент на наковальню. — Пак, ты всё-таки привел «Святошу»? Решил сдать меня прямо здесь? В этот момент в дверном проеме выросла массивная фигура. Хосок. Единственный альфа в комнате, он мгновенно заполнил собой пространство, его аура придавила легкий аромат винограда Чимина. Хосок скрестил руки на груди, глядя на гостей холодно и пронзительно. — Мой брат ясно выразился, господин Пак, — голос Хосока вибрировал от скрытой мощи. — Вход сюда запрещен. Для всех. Он работает. Сокджин медленно обернулся к нему, ничуть не смутившись. — У Кимов нет привычки стоять под дверью, когда внутри происходит нечто выдающееся. Я пришел не с констеблями. Я пришел увидеть того, кто заставил платину кричать. Джин прошел вглубь мастерской, и его взгляд упал на верстак. Чонгук создавал нечто дикое и новое — ожерелье из платины, где металл сплетался в острые, как иглы, лепестки. Это был истинный стиль Чонов, но в нем не было покорности. — Это не копия... — выдохнул Джин. — Зачем мне копировать то, что мой одед создавал для мира, который нас предал? — резко бросил Чонгук. Сокджин медленно выдохнул. — Мир не предавал твою семью, Чонгук. Не стоит винить небеса в том, что твой аппа решил, будто удача в картах важнее, чем мастерство трех поколений Чонов. Твой одед создавал шедевры, а твой отец... он просто проиграл их. В мастерской повисла тяжелая тишина. Чонгук замер, его пальцы на полотенце побелели. — Аппа моего мужа, Ким Сынмин, был первым, кто протянул руку помощи твоему аппе, когда тот оказался на краю пропасти, — продолжал Джин, не сводя глаз с младшего омеги. — Сынмин-сси пытался спасти то, что еще можно было спасти. Он выкупил долги твоего отца, чтобы они не ушли к тем, кто просто переплавил бы ваши камни. Ваши семейные ценности, эти серьги, к примеру, они стали лишь гарантами. Залогом того, что когда-нибудь Чоны смогут вернуть себе имя. Чонгук медленно повернул голову к наковальне. Ярость в его глазах сменилась горьким осознанием. — Намджун — просто банкир, он унаследовал эти дела от аппы, — добавил Джин. — Мы не воры, Чонгук. Мы хранители того, что ваш аппа не сумел удержать в руках. Хосок, стоявший в дверях, резко выдохнул. Он то еще помнил те вечера и дрожащие руки их родителя. — И именно поэтому, — Гук заговорил тише, но тверже, — я не буду копировать старое. Я не стану восстанавливать то, что мой отец заложил ради призрачного выигрыша. Я создам новое. То, что никто и никогда не посмеет выставить на кон. Сокджин кивнул с глубоким уважением. — Вот это уже разговор Мастера. Теперь я еще больше хочу этот портрет. И если ты согласишься... я сделаю так, чтобы эти «гаранты» вернулись к тебе не как милостыня, а как признание твоего таланта. И в обмен на этот портрет... я не просто отдам тебе серьги, Чонгук. Я верну тебе право носить своё имя открыто. Чонгук долго молчал, глядя на Джина так, словно пытался прочесть его мысли сквозь безупречную кожу и светские манеры. Наконец, он медленно кивнул, и это не было жестом покорности — это было принятие условий дуэли. — Хорошо, Святой Джинни, — произнес Гук, и в его голосе больше не было яда, только холодный расчет. — Я согласен на портрет. И я приму твою помощь. Но у меня есть одно условие, которое не обсуждается. Джин приподнял бровь, приглашая продолжать. Чимин затаил дыхание. — Никто, — Чонгук выделил это слово, обводя взглядом обоих омег, — ни одна живая душа в этом городе не должна знать, кто мы на самом деле. Даже твой муж, это касается и Мин Юнги. Для всего Лондона мы останемся безымянными мастерами из трущоб, которых вы «милостиво» приютили ради своего искусства. Хосок за спиной Чимина одобрительно прищурился. Он понимал: анонимность — их единственный щит. — Вы хотите, чтобы я врал Намджуну? — Джин едва заметно усмехнулся. — Вы плохо знаете моего мужа, если думаете, что от него можно что-то скрыть. — Значит, научитесь это делать, — отрезал Гук. — Если хоть кто-то узнает, что «Чоны вернулись», работа прекратится в ту же секунду. Ожерелье уйдет в плавильную печь, а мы исчезнем так, что даже ваш хваленый «запах закона» нас не отыщет. Вы хотите мой портрет? Вы его получите. Но на нем будет изображен Мастер без имени. А когда придет время... — Гук посмотрел на свои руки, испачканные сажей, — тогда я сам решу, когда мне снова стать Чон Чонгуком. Сокджин посмотрел на Чимина, затем на Хосока, и наконец — на младшего Чона. В его глазах вспыхнул азарт. Хранить такую тайну от Намджуна было безумием, но именно это делало игру по-настоящему захватывающей. — Идет, — Джин протянул руку, затянутую в шелковую перчатку. — Твое имя умрет в этой мастерской и воскреснет только тогда, когда ты сам этого захочешь. Мы будем называть вас... — он на мгновение задумался, — нашими протеже. Чонгук не протянул руку в ответ — он просто снова взял молот, давая понять, что сделка скреплена делом, а не жестами. — Тогда уходите, — бросил он через плечо более спокойно. — Мне нужно закончить оправу. Чимин... завтра утром ты начнешь свой первый набросок. С этого ракурса. Пак лихорадочно закивал, чувствуя, как по венам разливается восторг. Он не просто будет рисовать — он будет хранителем величайшей тайны сезона.

***

После того как Сокджин и Чимин вышли из мастерской, в доме Пака началась суета. Слуги, повинуясь властному кивку хозяина, таскали ведра с горячей водой, а из кладовых доставали самые пушистые полотенца из египетского хлопка. — Ему нужно отмокнуть, Чима, — шепнул Джин, поправляя манжеты. — Иначе твои диваны завтра будут пахнуть кузней Уайтчепела. Когда Чонгука наконец заманили в ванную комнату, он выглядел так, будто идет на допрос. Он подозрительно осмотрел огромную мраморную купель на львиных лапах, от которой валил густой пар. — Это... для меня одного? — хмуро спросил он, глядя на гору пены, которая пахла чем-то до боли знакомым. Чимин и Джин стояли в дверях, едва сдерживая улыбки. — Для тебя, Мастер, — мягко ответил Чимин. — Мы добавили туда масло лаванды Кажется, оно идеально дополнит твой... природный аромат. Гук лишь дернул плечом, но как только за омегами закрылась дверь, он замер. Он медленно стянул через голову пропитанную сажей рубаху и осторожно опустил руку в воду. Горячо. По-настоящему горячо. 15 лет он знал лишь ледяную воду из колонки или едва теплый таз, в котором мылся по частям. Через полчаса, когда он наконец вышел, завернутый в тяжелый, невероятно мягкий белый халат, его кожа раскраснелась, а взгляд стал чуть затуманенным от пара и расслабленности. Все его мышцы, забитые тяжелым молотом, вдруг обмякли. Чимин и Сокджин ждали его у туалетного столика, на котором под светом свечей стояли десятки стеклянных баночек: притирания, масла, эссенции. — Садись, — приказал Джин, указывая на пуф. Чонгук сел, чувствуя себя крайне неловко. Его руки, всё еще грубые, с мозолями, смотрелись странно на фоне хрупкого фарфора. Его взгляд невольно упал на одну из баночек. Она была из синего стекла, а внутри переливалось что-то перламутровое. Он закусил губу, и этот жест — такой по-детски искренний — мгновенно стер с него всю напускную суровость. — Это... что? — он осторожно ткнул пальцем в сторону баночки с кремом, пахнущим сандалом и пудрой. — Это для смягчения кожи, — Чимин не выдержал и тихо хихикнул, видя, как Гук завороженно следит за игрой света на стекле. — Твои руки заслуживают отдыха, Чонгук. — Глупости какие-то, — буркнул Гук, но глаз от баночки не отвел. Он осторожно взял один флакон, понюхал его и тут же сморщил нос от резкого аромата розы, но вторую банку — с густым маслом — он открыл с таким благоговением, будто это был редкий реактив для плавки. Джин и Чимин переглянулись. В зеркале отражался не «стальной клинок», а пятнадцатилетний мальчишка, которому до чертиков интересно, почему эта розовая жижа так странно пахнет и зачем нужно столько притираний, если ты просто омега, который хочет спать. — А это? — он указал на маленькую щеточку для ногтей. — Для того, чтобы завтра на твоем портрете пальцы были безупречны, — Джин подошел сзади и положил руку ему на плечо. — Расслабься. Сегодня ты не падший аристократ и не кузнец. Сегодня ты просто гость, о котором заботятся. Чонгук посмотрел на свое отражение. Чистый. В белом. Окруженный ароматами, которые раньше были для него признаком враждебного мира. Он снова закусил губу, пытаясь скрыть любопытство, но пальцы уже тянулись к следующей баночке. — Эмм... — щеки Гука, и без того розовые от горячей воды и пара, внезапно стали пунцовыми. — Ты хочешь что-то спросить? — Сокджин мгновенно «включил омму» и внимательно, с мягкой проницательностью посмотрел на младшего омегу. Гук замялся, не зная, куда прятать глаза и как успокоить дрожащие руки. Весь его грозный вид кузнеца испарился, оставив лишь растерянного подростка. — Хей, — Чимин подошел ближе и чуть склонился над ним, заглядывая в лицо. — В чем дело? Возникли проблемы? Выбрав из двух зол меньшее, Чонгук резко притянул Пака за рукав шелкового халата и что-то лихорадочно зашептал ему на ухо. С каждым его словом лицо парня наливалось густой краской, пока не стало полностью красным: и уши, и шея, и даже кончики пальцев. Когда он закончил и отстранился, Чимин смотрел на него таким ошарашенным взглядом, что Сокджин не выдержал. — Я, вообще-то, тут старше вас всех, — проговорил Ким, грациозно поправляя идеальную складку на одежде. — И если есть какие-то... омежьи проблемы, то кому, как не мне, вам помогать? Выкладывайте. — Хён... — теперь уже красным был сам Чимин. — Тут такое дело... Пак осторожно притянул Джина за локоть и, косясь на окончательно смущенного Гука, который просто зажмурил глаза до белых пятен, зашептал тому ответ на ухо. — А-а-а! Всего-то? — Сокджину явно доставляло удовольствие это маленькое возмездие. Гуку показалось, что в этот момент он провалится сквозь мраморный пол от стыда. — Ты спрашиваешь, есть ли средство для удаления волос? Джин явно «мстил» Чонгуку за утреннюю дерзость, поэтому чеканил каждое слово громко и отчетливо на всю ванную комнату: — В каком именно месте? Гук издал тихий, жалобный скулеж и спрятал лицо в ладонях. Кажется, плавить платину было в разы легче, чем обсуждать депиляцию с «сиятельными омегами» Лондона. Гук, казалось, превратился в один сплошной комок смущения. Он втянул голову в плечи, а его пальцы судорожно вцепились в пушистый ворс халата. — Хён, ну зачем так громко... — простонал он, не открывая глаз. — У меня... ну, в Уайтчепеле об этом как-то не думаешь, когда у тебя крысы под кроватью, а здесь... — он неопределенно махнул рукой в сторону баночек, — здесь всё такое... гладкое. И Чимин сказал, что будет рисовать всё тело! Сокджин, насладившись моментом триумфа, вдруг смягчился. Его взгляд стал по-настоящему теплым. Он подошел к столику и уверенно взял пузатую баночку с золотистой крышкой. — Посмотри на меня, Гуки,— скомандовал он. Гук приоткрыл один глаз. — Это не стыдно. Стыдно ходить заросшим, как старый шотландский терьер, когда ты наследник ювелирной империи, — Джин открыл баночку, и по комнате поплыл густой аромат меда и воска. — Это старинный рецепт. Никакой боли, только шелк. Чимин, тащи лопаточку! Чимин, всё еще подхихикивая, бросился выполнять поручение. — Значит так, — Джин по-хозяйски присел рядом с Гуком, — сейчас мы сделаем из тебя истинного Чона. Но предупреждаю: если твой брат Хосок вломится сюда и спросит, чем мы тут занимаемся, я скажу, что мы подбираем тебе новый состав для полировки платины. Идет? Гук наконец открыл оба глаза и несмело кивнул. Пунцовый цвет с ушей еще не сошел, но в глазах снова блеснуло то самое любопытство. — А это... это не больно? — шепнул он, косясь на золотистую массу. — После работы с раскаленным металлом? — Чимин подмигнул ему, протягивая Джину костяную лопаточку. — Это покажется тебе райским наслаждением. Сиди смирно, сейчас будем творить шедевр из тебя самого. — Эмм, а с какого месте вы начнете?—голос Гука стал похож на скрип несмазанных петель. — В каком месте?! — Джин картинно прижал ладонь к щеке, глядя на Гука так, будто тот спросил, как правильно разжечь костер в центре гостиной. — Чимин, ты слышал? Он спрашивает «в каком месте»! Везде, мой дорогой! Омега Чон должен быть гладким, как морская галька, обточенная приливом! — Хён, — пропищал Гук из-под ладоней, — я кузнец! Мне положено быть... ну... суровым! Если Хосок увидит, что я блещу, как начищенный чайник, он решит, что меня подменили эльфы! — Твой Хосок — альфа, — отрезал Джин, уже выставляя на стол три разные баночки, похожие на алхимические зелья. — Альфы вообще ничего не понимают в магии. Он решит, что это «сияние таланта». Так, Чимин, не стой столбом! Нам нужен шпатель, теплые полотенца и... о боги, неужели у тебя нет розовой эссенции для успокоения пор?! Чимин, вошедший в раж, уже лихорадочно рылся в шкафчике, выбрасывая оттуда флаконы. — Есть! И есть еще тальк с запахом фиалок! — Фиалки — это слишком просто, — Джин критически осмотрел плечи Чонгука. — Давай лавандовый пудинг. Так, Мастер Чон, снимай халат и ложись на кушетку. Сейчас мы будем извлекать твою внутреннюю грацию из-под этого слоя... эм... мужественности. Гук вцепился в ворот халата мертвой хваткой. — Прямо совсем снимать? Джинни-хён, я не думаю, что это хорошая идея... — Гук-и, — Чимин подошел к нему с самым коварным видом, помахивая костяной лопаточкой, — ты же хочешь, чтобы на портрете твои бедра сияли, как лунный свет на шелке? Или ты хочешь, чтобы я рисовал тебя как заросшего медведя из шотландских лесов? — Медведи не делают ожерелья из платины! — огрызнулся Гук, но хватку ослабил. — Вот именно! — Джин ловко подцепил лопаткой густую, золотистую массу, которая подозрительно напоминала клей для обоев. — Эта смесь — секрет моего оммы. Она удаляет всё: волосы, плохие мысли и даже излишнюю гордость. Чимин, держи его за руки, он может начать брыкаться. — Эй! — вскрикнул Гук, когда Чимин честно схватил его за запястья. — Вы что, собираетесь меня пытать?! Я буду жаловаться Хосоку! Я... ааа! Она горячая! — Это тепло любви, — невозмутимо прокомментировал Джин, нанося слой «золота» на голень Чонгука. — И не ори так, дворецкий решит, что мы здесь режем поросенка. — Это не тепло, это извержение вулкана! — Гук зажмурился, и его пальцы ног смешно подогнулись. — Чимин, пусти! Я передумал! Я хочу быть медведем! — Поздно! — Чимин хихикал так, что у него начали слезиться глаза. — Процесс пошел. Хён, мажь левее, там какой-то особо дерзкий локон! В этот момент Гук, красный как рак, понял, что попал в плен к двум безумным эстетам. Джин мазал, Чимин держал, а воздух в ванной наполнился ароматом меда, лаванды и тихой истерики Мастера Чона. — А теперь... — Джин взял край специальной полотняной ленты, — на счет три. Один... — Подождите! — взмолился Гук. — Давайте обсудим это! Может, я просто... — ТРИ! — рявкнул Джин. — ОБОЖЕМОЙКТОНИБУДЬУБЕЙТЕМЕНЯ!!! — взвыл Гук на всю Белгравию. За дверью послышался грохот упавшего подноса и испуганный голос дворецкого: — Ваша светлость? Господин Пак? Всё ли в порядке? Кто-то требует убить его? — Всё чудесно, Стивен! — пропел Сокджин, не меняясь в лице и рассматривая чистую, гладкую полоску на ноге Гука. — Мы просто избавляемся от лишнего багажа прошлого! А теперь... — Джин отложил использованную полоску и с видом эксперта осмотрел остальные «зоны». — Осталось самое интересное, Чонгук. И самое деликатное. Гук, который только что пытался восстановить дыхание, снова замер. — Деликатное? Что еще может быть деликатного после этого? — Ну как же, — Чимин, уже полностью вжившийся в роль ассистента, лукаво хихикнул. — Чтобы на портрете ты выглядел, как античная статуя, нам нужно поработать над... — он сделал многозначительную паузу, — над твоей зоной стыдливости, — сквозь смех протараторил Пак. — Зоной чего?! — Его голос сорвался на визг. — Вы что, собираетесь... там... в моих сокровенных местах?! Я не дам! Никогда! Пусть Чимин рисует меня до пояса, а дальше я сам придумаю, как выглядеть! — Глупости! — отрезал Джин, невозмутимо помешивая лопаточкой медовое варево. — Какой портрет без полноценного тела? Что подумает публика, если на холсте будет Мастер, а под его античными драпировками — заросли, как в Вест-Индских колониях? Это несерьезно! Чимин, ты же хочешь писать его со всей страстью, верно? Со всеми его изгибами! — Со всеми! — подтвердил Чимин, предвкушая будущий шедевр. — Линия паха должна быть безупречной, как у мраморного Давида! Чтобы каждая линия говорила о его силе и... омежьей грации! Гук, кажется, достиг предела своего смущения и ярости. Он вырвался, красный как помидор, и попытался натянуть халат обратно. — Я Мастер Чон! — вопил он, уворачиваясь от Джина, который уже наступал с новой лентой. — Моя грация — в моих работах, а не в отсутствии растительности в... в этих местах! — Сиди смирно, Чонгук! — Джин прищурился, как опытный хирург. — Если ты сейчас дернешься, я нанесу воск не туда, и тогда ты будешь петь фальцетом в церковном хоре до конца своих дней! Чонгук замер, в ужасе глядя на лопаточку. Угроза лишиться своего низкого, чуть хрипловатого голоса подействовала мгновенно. Он прирос к кушетке, боясь даже вздохнуть. — Чимин, держи его за бедра, — скомандовал Джин, деловито закатывая рукава. — Сейчас мы оформим эту «линию стыдливости» так, что даже греческие боги позавидуют твоему холсту. Один... два... — НЕТ! ПОДОЖДИ-И-И! — заорал Гук, зажмуриваясь так, что искры посыпались из глаз. В этот момент дверь в ванную комнату не просто открылась — она практически вылетела с петель под напором плеча Хосока. — Что здесь происходит?! — Голос Хосока, пропитанный тяжелой альфа-мощью, заставил Чимина выпустить колено Гука, а Джина — на секунду замереть с занесенной лентой. Картина маслом: раскрасневшийся Чимин на коленях у кушетки, невозмутимый Сокджин с «орудием пытки» и Чонгук — голый, пунцовый от стыда и ярости, наполовину облепленный золотистым воском и пахнущий лавандой и медом. Хосок перевел взгляд с перепуганного брата на лопаточку в руках Джина, затем на липкую ленту. Его ноздри хищно раздулись, пытаясь распознать запах угрозы, но в воздухе витал только аромат дорогой косметики и... паники Чонгука. — Хосок-хён! — взвизгнул Гук, пытаясь одновременно прикрыться полотенцем и не приклеить его к воску. — Забери меня отсюда! Они сумасшедшие! Они хотят сделать из меня... из меня... — Мы делаем из него шедевр, Хосок-и,— холодно перебил Джин, поправляя выбившийся локон. — Твой брат имеет наглость обладать прекрасным телом, но совершенно не умеет за ним ухаживать. Мы просто удаляем... излишки. Хосок медленно подошел к кушетке. Он посмотрел на уже идеально гладкую ногу брата, которая сияла в свете ламп, как полированная кость. — Знаете ... А мне нравится! — Именно! — Чимин, всё еще давясь смехом, поднялся с пола. — Хоби, ты посмотри, какая под этим кожа! Как я буду это рисовать, если всё будет скрыто под... ну, ты сам понимаешь. Хосок еще раз посмотрел на несчастного Чонгука, который смотрел на него глазами раненого оленя. Альфа вздохнул, и его плечи чуть расслабились. — Гук-и, — тихо сказал Хосок, — потерпи, мелкий. Чонгук замер. Он посмотрел на свою новую гладкую ногу, потом на баночку с лавандовым маслом, которая пахла его детством, и, наконец, на Сокджина, который стоял с видом человека, предлагающего пропуск в рай. Гук шумно выдохнул, зажмурился и снова откинулся на подушки. — Мажь, Джинни-хён... — прошептал он, едва шевеля губами. — Но если я запою фальцетом — я тебя придушу этой же лентой. Хосок лишь прикрыл глаза рукой, не в силах смотреть на это омежье безумие. — Угрозы, как это мило, — пропел Сокджин, аккуратно нанося теплый состав на ту самую «линию стыдливости». — Чимин, держи его крепче. Если он дернется сейчас, мы не просто удалим волосы, мы удалим его самообладание на ближайшую неделю. Чимин, уже не скрываясь, хихикал, навалившись всем весом на плечи Гука. — Гук-и, представь, что это... это как закалка стали! Сначала огонь, потом — резкое охлаждение! — Сталь не орет на всю Белгравию! — прошипел Чонгук, зажмуриваясь до цветных пятен. — Божечки... почему оно такое липкое? Оно что, сделано из слез грешников? — Из меда и твоей гордости, милый, — Джин приклеил ленту, тщательно разглаживая её ладонью. — Приготовился? Один... — Нет! — выдохнул Гук. — Два... — Стой! Давай лучше выпьем вина? — ТРИ! В ванной комнате на мгновение воцарился вакуум, а затем Гук издал звук, который не смог бы повторить ни один оперный певец мира. Это был ультразвуковой стон, переходящий в сдавленное «Хён, за что?!». — Смотри, Чима! — Сокджин с триумфом поднял ленту вверх, словно знамя победы. — Чисто, как помыслы новорожденного ягненка! Чонгук лежал, раскинув руки, тяжело дыша и глядя в расписной потолок. По его лбу катился пот, а на щеках горел лихорадочный румянец. — Я вас ненавижу... — прохрипел он, но тут же осторожно провел ладонью по свежеобработанной коже. — О... — Что «о»? — Чимин склонился над ним, сияя от любопытства. — Оно... оно такое гладкое, — Гук закусил губу, и в его глазах снова вспыхнуло то самое детское любопытство, которое он так пытался спрятать. — Словно я... словно я из шелка. Джин и Чимин переглянулись и одновременно расхохотались. Самый суровый кузнец Уайтчепела, гроза платины , лежал на кушетке и с восторгом первооткрывателя щупал собственные ноги. — Добро пожаловать в мир цивилизации, милый, — Джин ласково потрепал его по влажным волосам. — Теперь ты готов к портрету. Но сначала — лавандовое масло и ужин. И не дай бог ты проговоришься Хосоку, почему ты теперь ходишь так, будто боишься поцарапать воздух.