«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Тишина в комнате стала густой и вязкой. Тэхён медленно перебирал пальцами волосы Гука, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с дыханием омеги. Рассвет за окном едва брезжил, окрашивая комнату в пепельные тона, и в этом призрачном свете Тэхён наконец позволил себе быть до конца честным. — Ты думаешь, я покинул дом Чимина, чтобы позлить тебя? — прошептал он, и его голос был лишен привычного сарказма. — Нет, Гук. Я пошел туда за своей гордостью, которую ты в ту ночь превратил в пыль. Тэхён на мгновение закрыл глаза, снова проживая тот момент в мастерской. Запах окалины, тяжелый молот и голос Чонгука, который резал по живому. — Твои слова… «мелкая заноза», «краденое правосудие», « думаешь, что ты бог «… Они вывернули меня наизнанку. Ты вытащил на свет то, во что я сам боялся заглянуть. Ты содрал с меня этот шелк и позолоту и показал мне, что я просто играю, пока ты — создаешь. Но знаешь, что на самом деле толкнуло меня в ту бездну? Твой ультиматум. Гук под его рукой едва заметно вздрогнул, но Тэхён не остановился. — Требование расторгнуть помолвку… Это был не просто отказ от брака. Для меня это прозвучало как приговор моей сути. Ты требовал правды, и я понял: если я не «перекую» Ви прямо сейчас, если я не сделаю что-то по-настоящему весомое, я потеряю тебя навсегда. Не в газетах, а в реальности. Твоя правда — она как твой металл: либо она закаляет, либо ломает. И ты, мастер Чон, умудрился перековать меня всего за одну ночь. Тэхён горько усмехнулся, прижимаясь щекой к макушке спящего. — Ирония в том, что пока я строил из себя великого комбинатора с Грином, Фицрой оказался быстрее. Видимо, этот старый лис всё-таки сложил два и два. Он понял, что Герцог Ким и Ви — это одна тень. Поэтому меня и пасли у дома Пака. Он хотел не просто вернуть бумаги, он хотел уничтожить всё, что мне дорого. А на причале… там я просто понял, что моя игра закончилась. Я сделал свой ход с исчезающими чернилами, я вернул тебе твое имя руками Грина… и в тот момент мне казалось, что это достойная цена за то, чтобы ты перестал считать меня «занозой». Гук открыл глаза. В них не было сна, только глубокое, вибрирующее понимание. Он слушал это признание, чувствуя, как внутри него рушится последняя стена. — Ты перековал себя не ради Грина и не ради бумаг, — хрипло отозвался Гук, приподнимаясь на локтях. — Ты сделал это, чтобы я больше не мог смотреть на тебя свысока. — Именно, — Тэхён поймал его взгляд. — Ты требовал честности, Чонгук. Вот она. Ты победил Ви его же оружием. Тэхён наблюдал за Гуком сквозь прикрытые веки. Он видел всё: и то, как омега судорожно сжимает край одеяла, и то, как на его шее бьется жилка. Для Гука это был прыжок в неизвестность без страховки, и Ким, несмотря на слабость во всем теле, почувствовал знакомый охотничий азарт. Он медленно, превозмогая ломоту в ребрах, приподнялся на одном локте, нависая над замершим омегой. Гук тут же затаил дыхание, превратившись в статую. Тэхён не спешил. Он склонился ниже, почти касаясь носом щеки Гука, вдыхая густой, острый аромат лаванды, который сейчас стал почти осязаемым от волнения омеги. Ким медленно провел кончиком носа вдоль скулы Гука, спускаясь к самой челюсти. Он чувствовал, как Чонгука бьет мелкая, едва уловимая дрожь — такая бывает у перетянутой струны перед тем, как она лопнет. — Знаешь, мастер… — прошептал Тэхён прямо в ухо Гуку, обдавая его горячим дыханием. — Ты в своей мастерской такой смелый. Так легко раздаешь приказы и ультиматумы… Его губы коснулись мочки уха омеги, и Гук непроизвольно всхлипнул, зажмуриваясь так крепко, что на веках собрались мелкие морщинки. Он был уверен — сейчас это случится. Он весь подался навстречу, инстинктивно вытянув губы той самой трогательной и нелепой «уточкой», ожидая первого в своей жизни поцелуя. Тэхён замер в миллиметре от его губ. Он видел это беззащитное ожидание, эту святую простоту человека, который не знает, что такое флирт. Внутри у Кима всё перевернулось от нежности, но Ви внутри него требовал реванша за ту «занозу». Тэхён тихо, едва слышно хмыкнул. — Устал я чего-то, Чонгук… — выдохнул Тэхён, и в его голосе была такая безупречная «немощь», что любой врач бы прослезился. — Видимо, Темза всё-таки забрала больше сил, чем я думал. Спи, омега. Нам обоим нужно восстанавливаться. Ким медленно отстранился и с тяжелым вздохом повалился обратно на подушки, картинно прикрыв глаза рукой. Гук так и остался лежать с зажмуренными глазами и вытянутыми губами. Прошла секунда, две… тишина. Он медленно открыл один глаз, затем второй. Тэхён лежал рядом, воплощение невинности и покоя, с безмятежным лицом. Но была одна деталь, которую герцог не мог скрыть за актерской игрой. Одеяло между ними натянулось, и то самое «чего-то», о котором Тэхён так скромно промолчал, вполне отчетливо и твердо упиралось Гуку в бедро, выдавая истинное состояние «уставшего» альфы. Гук медленно перевел взгляд с лица Тэхёна на это красноречивое препятствие под одеялом, и его щеки мгновенно вспыхнули пунцовым, становясь жарче, чем угли в его горне. — Ким Тэхён… — прошипел Гук, чувствуя, как внутри закипает гремучая смесь из стыда, облегчения и желания немедленно придушить этого аристократа подушкой. — М-м-м? — не открывая глаз, отозвался Тэхён, и уголок его губ всё-таки предательски дрогнул вверх. — Ты что-то сказал, Гу? Чего тебе не спится? Гук резко отвернулся к нему спиной, сворачиваясь калачиком и натягивая одеяло до самых ушей. — Спите уже, Ваше Сиятельство, — буркнул он, чувствуя, как сердце всё еще выбивает чечетку о ребра. — Пока я вам это ваше «чего-то», узлом не завязал! Тэхён тихо рассмеялся — на этот раз открыто и искренне. Он придвинулся ближе, обнимая этот колючий и горячий комок со спины. — Вот теперь я узнаю своего мастера. Спи, Гук-и. Нам обоим нужно восстанавливать силы…

Прошла неделя. Лондонский туман лениво лизал стекла кареты, превращая город в размытое акварельное пятно. Внутри пахло умиротворяющей лавандой и терпким кедром — так пахнет лес во время дождя, когда природа замирает, впитывая влагу. Чонгук сидел напротив Кима, глядя на то, как тот расслабленно откинулся на подушки. С того злосчастного момента, как Тэхён оказался в водах Темзы, прошла неделя. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь мертвенную, почти прозрачную бледность, которая, вопреки логике, только украшала его. В полумраке кареты Тэхён казался высеченным из слоновой кости; острые скулы и тени под глазами придавали его лицу сходство с падшим ангелом. Он выглядел как человек, у которого нет ни единой заботы в мире, кроме цвета собственного жилета, но Гук знал — под этой изысканной небрежностью скрывается стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. В какой-то момент Чонгук поймал себя на том, что смотрит на профиль Тэхёна слишком долго. Он невольно улыбнулся своим мыслям. — Что-то вспомнил, Мастер Чон? — Тэхён не открыл глаз, но уголок его губ дрогнул. Он всегда так делал — растягивал эту фамилию, превращая её в «Чо-о-он», пробуя на вкус каждую букву, будто это было редкое коллекционное вино. Гуку нравилось, как это звучит. В устах Тэхёна его фамилия переставала быть бременем долгов и превращалась в титул. — Вспомнил, как Чимин нервничал, когда писал картину, — отозвался Гук, стараясь вернуть голосу будничность. — Он метался по мастерской, грозясь сжечь и начать все заново. — Ну, это нормально для художника, Чонгук-и, — Тэхён наконец открыл глаза, и их стальной блеск на фоне бледной кожи показался Гуку острее обычного. Он произнес имя омеги нараспев, пробуя его на прочность. — Творцы — люди неуравновешенные. Вот руки у него получаются просто достойно. Особенно мои, согласен? Тэхён поднял свою ладонь, рассматривая длинные, изящные пальцы — пальцы, которые могли одинаково мастерски держать и бокал шампанского, и чужой кошелек, но неискушенного до сих пор Чонгука. — Согласен, — кивнул Гук и быстро отвернулся к окну, скрывая вспыхнувшие щеки. — Баран породистый, — совсем тихо, едва слышно прошептал он в стекло. Тэхён услышал. Его тихий смех заполнил пространство кареты, теплый и обволакивающий, смешиваясь с ароматом кедра. — Так что вспомнило моё суровое сокровище? О чем именно нервничал наш Мини? Гук вздохнул, снова поворачиваясь к альфе. В его глазах отразилось искреннее непонимание: — Пак нервничал, потому что не мог уловить чего-то в лице. Он всё твердил, что краски не слушаются, что он видит… что-то лишнее. Тэхён, что с моим лицом не так? Тэхён перестал улыбаться. Он медленно подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его движения были лишены суеты, но полны той самой силы, которую он восстанавливал всю эту неделю. Он аккуратно взял Чонгука за подбородок, разворачивая омегу лицом к скудному свету. Кончиком пальца Тэ начал медленно исследовать лицо Чона. Он едва касался кожи, будто читал карту. Вот одна родинка, вот вторая… Палец замер у маленького шрама на щеке. Тэхён нежно погладил его, и Гук почувствовал, как по спине пробежала волна желания. Но столкнувшись с взглядом альфы, опустил глаза. « Все будет, маленький омега, но после свадьбы» — вспоминал слова Кима Гук и вздохнул. — Не знаю, Чонгук… — прошептал Тэхён, и его голос стал похож на шёлк. — Когда я смотрю на тебя, я не вижу «что-то не так». Я, как в зеркало смотрю… В такое зеркало, которое показывает мне не то, кто я есть, а то, кем я могу быть только рядом с тобой. Он замолчал, продолжая держать лицо Гука в своих руках. — У Чимина тяжелая задача, — Тэхён наконец отпустил его, но взгляд не отвел. — Написать правду всегда сложнее, чем просто красивое лицо. Когда карета остановилась у дома Пака, Тэхён первым выпрыгнул на мостовую и подал руку Гуку. Но прежде чем войти, он поправил воротник омеги и подмигнул: — Идем, Мастер Чо-он. Посмотрим, насколько глубоко наш Мини заглянул в это зеркало. В мастерской Чимина было душно от запаха масел, а сам хозяин выглядел так, будто не спал все те семь дней, что Тэхён восстанавливался после Темзы. Пак стоял у окна, судорожно сжимая в руках испачканную палитру, и его взгляд метался по комнате, пока не остановился на вошедших. — Мини, ты только успокойся, я уверен, что у тебя всё получилось и Джини будет в диком восторге от картины, — мягко начал Чонгук, подходя к другу. Он видел, что Чимин находится в состоянии, близком к обмороку: взгляд горит лихорадочно, а губы искусаны в кровь. Чимин лишь тяжело и прерывисто дышал. — Я не понимаю, почему так получилось, Чон… — голос Пака надломился. — Оно само так вышло. Я закрывал глаза и видел линии, которых нет в эскизах. Краски сами ложились, я не контролировал кисть в последние три дня. Тэхён, до этого расслабленный и ироничный, медленно подошел к мольберту. — Сейчас придет главный ценитель прекрасного, успокойся, Мини, — Тэхён уже включил свой режим предвкушения, вальяжно проходя вглубь мастерской. Его бледность в свете мансардных окон казалась почти мистической. — И Гук, и я верим в тебя. Чимин посмотрел на Тэхёна — долго, почти с ужасом, а затем резким, дерганым движением сорвал плотную ткань с мольберта. Тяжелый бархат с глухим шорохом сполз на пол. Тэхён, собиравшийся отпустить какую-то остроумную колкость, невольно сделал шаг вперед. Воздух в мастерской внезапно стал плотным, как свинец. На холсте был не просто Чонгук. Там застыло лицо, которого не существовало в природе, но которое казалось пугающе, до дрожи в позвоночнике, живым. Чимин совершил невозможное — он физически стер границу между ними двумя. Взгляд правого глаза был полон той самой щемящей, нежной преданности, которая была присуща только Гуку. Но левый… левый смотрел с тем самым ледяным, аристократическим вызовом, который принадлежал Тэхёну. Это была безупречная симметрия хаоса. Линии челюсти и крутой разворот лба сходились так идеально, будто Бог изначально планировал их как одно существо, а затем просто небрежно разделил надвое, как разбитый драгоценный камень. — О, мой Бог… — прошептал Чонгук, чувствуя, как слабеют ноги. На картине не было двух людей. Там был один — совершенный и страшный в своей целостности. Тот, кто мог и миловать, и убивать одним движением брови. Лицо на холсте дышало. Казалось, если коснуться этой нарисованной кожи, почувствуешь пульс обоих. Тэхён молчал. Его бледное лицо сейчас казалось точной копией левой стороны портрета. Он медленно поднял руку, коснувшись собственной щеки, словно проверяя, не оставил ли он часть себя там, на холсте. — Ты поймал это, Мочи, — наконец выдохнул Тэхён. В его голосе не было и тени издевки. — Ты написал правду, которую мы сами еще не успели осознать. Сокджин вошел в мастерскую, и его присутствие мгновенно вытеснило запах лаванды и кедра, заменив его ароматом горького миндаля и власти. Он был готов увидеть «ярость омеги», он был готов увидеть «Мастера Чона», за которого поручился перед Намджуном. Но когда Чимин сорвал ткань, Джин не просто замолчал. Он перестал дышать. Его взгляд, острый, как скальпель, впился в холст. Он смотрел на «глаз Ви» — тот самый насмешливый, греховный взгляд инкуба из тумана Уайтчепела, который почуял метку Намджуна. А затем он перевел взгляд на «глаз Гука» — ту самую невинность, скрывающую стальной клинок, которую он встретил у приюта. Сокджин стоял перед холстом, и тишина в мастерской стала такой плотной, что казалось, в ней можно захлебнуться. Он не шевелился, только пальцы, сжимавшие шляпу, побелели. Джин смотрел на родинку под нижней губой, на этот разрез глаз — один насмешливый, другой стальной — и чувствовал, как реальность, которую он так старательно выстраивал, дает трещину. — Я видел их по отдельности, — прошептал Джин, и этот шепот пробрал Чимина до костей. Старший омега не оборачивался к Тэхёну и Гуку, он был загипнотизирован холстом. — Я видел Инкуба, который знает «запах закона», и Ангела, который плавит металл. Я думал, это две разные истории, которые я, Святоша Джинни, даже не мог представить одним целым… Он резко, почти рвано выдохнул, и в его взгляде вспыхнуло то самое озарение, которое доступно только тем, кто умеет читать между строк. — Но ты, Пак Чимин… — Джин наконец отвел взгляд от холста и обвел им комнату. — Посмотрите на это! В его голосе больше не было светской лени. В нем прорезалась та самая омежья интуиция, которая видит сквозь стены и маски. — Чимин не писал одного…он создал двух влюбленных. Он написал истинную душу, — Джин указал на место, где черты лица Тэхёна и Чонгука сливались в идеальной, почти болезненной симметрии. — Вы не просто альфа и омега. Вы — одно целое. Тэхён, стоявший в тени, невольно выпрямился. Его бледность в этот момент стала почти пугающей, а взгляд — в точности как у того Инкуба из Уайтчепела. Чонгук же просто смотрел на Джина, и в его глазах больше не было защиты. Он понимал: Джин увидел их настоящими. Джин медленно выпрямился, возвращая себе привычную осанку, но его взгляд остался стальным, непроницаемым. — Чимин написал ваш истинный облик. Это Лицо… — он сделал паузу, словно пробуя реальность на вкус. — Я забираю картину, Мочи. На время. Что будет дальше, решу чуть позже… Сокджин резко отвернулся от мольберта, давая понять, что обсуждение окончено. Его решение было мгновенным и неоспоримым. — Пакуй, Мини, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — И не вздумай делать наброски по памяти. Это лицо должно принадлежать только этой раме. Сокджин уже был у самой двери, когда внезапно замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он медленно обернулся. Его взгляд скользнул по картине, затем по Чимину и, наконец, остановился на Чонгуке. — Чуть не забыл, — негромко произнес Джин. Он не спеша запустил руку во внутренний карман своего безупречного пальто и достал небольшой бархатный футляр. — Я обещал тебе их за портрет, Гук-и, — Джин достал серьги из гнезд. — Но Чимин написал не портрет. Он написал ваше будущее. Надень их и носи по праву, Чон Чонгук. — Тэ, — Джин перевел взгляд на младшего Кима, — Присматривай за этим блеском. Скоро на него слетятся все вороны графства. Но я спокоен… — Джин едва заметно улыбнулся, — потому что Инкуб, который знает запах Ангела, умеет ломать крылья даже самым жирным птицам. Сокджин резко развернулся и кивнул лакеям, которые уже входили, чтобы забрать упакованный холст. — Везите аккуратно в дом Герцога Кима. Он должен это увидеть…

***

— Все кончено, Хосок. С этой минуты вы под защитой Короны, а кто -то — вне закона. Голос Намджуна прозвучал в тишине кабинета так уверенно — чисто, веско и бесповоротно, что Хосок приподнял бровь. На столе, под мягким светом свеч, белели бумаги с гербами, а Хосок смотрел на них с нескрываемым скепсисом. Он слишком долго жил на дне, чтобы верить в силу обычного указа. Хосок, чьи ладони были покрыты мозолями от кузнечного молота и застарелыми ожогами от горна, привык полагаться только на крепость стали и собственную спину, которой он пятнадцать лет закрывал младшего брата от нищеты и бесчестия. Для него, выживавшего в копоти мастерских ради того, чтобы талант Чонгука продолжал сиять в чистоте, эти пергаменты казались лишь хрупкой преградой. Он видел, как Намджун — воплощение вековой власти Герцогов Кимов — властно прижимает ладонью указы, но в голове Хосока стучала одна мысль: «Те, кто долгое время правили всем имуществом Чонов, не чтят законов. Они понимают только силу и власть денег». Дверь распахнулась, и в кабинет, словно порыв свежего ветра, вошли Тэхён и Чонгук. Ким-младший, несмотря на бледность после Темзы, выглядел так, будто он держал самого Господа за бороду. Гук же, не сводил взгляда с Тэхёна, будто безмолвно переговаривался с ним и знал о планах альфы. За ними следовали Юнги и Чимин. Омега Пак до сих пор пребывал в состоянии эйфории, от того, как на его работу отреагировал Джин. И наконец, сам Ким Сокджин, который едва заметно кивнул лакеям, вносящим массивный холст в упаковке. — Ну что, Джуни? — Тэхён усаживает Чонгука в кресло, а сам мостится на подлокотник, — ты уже сообщил нашему Виконту, что он может заказывать банкет в Кенте? — Сообщил, — Намджун поднял взгляд на брата. — И судья Грин подтвердил, что все махинации с подписями теперь официально считаются подлогом и лишены поддержки Лондона. — Это победа, господа! — Юнги хлопнул Хосока по плечу, но тот даже не шелохнулся. — Посмотри на него, Намджун. У него на лице написано, что он всё еще ждет подвоха. Хосок медленно поднял глаза на Юнги. — Я жду не подвоха, Мин. Я жду момента, когда там, куда я поеду, выставят против этих бумаг сотню наемников, которым плевать на гербы Кимов и королевские печати. У нас есть право, но у них — стены нашего дома и годы безнаказанности. — Скепсис — это родовая черта Минов, Хосок, но никак не Чонов, — подал голос Юнги, его тон был шутливым, но взгляд — серьезным. — Ваш одед никогда не сомневался, когда бил по наковальне. Твой брат не сомневается, когда плавит золото. Перестань кусать удила. Мы едем в Кент не как просители, а как лавина. Чонгук подошел к брату и тихо коснулся его плеча. — Хён… Намджун прав. Мы больше не одни. В этот момент Сокджин, решив, что градус напряжения пора сменить на эстетический шок, шагнул к мольберту. — Довольно споров о буквах, — Джин обвел присутствующих своим «герцогским» взглядом. — В Кенте вам понадобятся не только указы. Вам понадобится символ. И наш Мочи, Чимин… он создал нечто большее, чем портрет. Джин резко сорвал ткань. Тишина в кабинете стала абсолютной. Намджун, видевший в жизни сотни шедевров, невольно подался вперед. С холста на них смотрело Лицо — симметрия хаоса, где нежность Омеги и ледяная ярость Альфы слились в единый, пугающе совершенный образ. Это был ответ на все вопросы Хосока: бумаги, конечно хорошо, но кажется в их семейное дело вмешивается сама Судьба. — С этим Лицом, — прошептал Юнги, — тебе даже не нужно будет открывать рот, Гук-и. Они сами разбегутся. Хосок долго смотрел на портрет. На мгновение его лицо разгладилось, но он всё равно лишь крепче сжал свиток с указом. — Красиво, — коротко бросил он.— Мне нравится. Но завтра на рассвете… мы все равно должны быть готовы ко всему. После тяжелого разговора в кабинете Намджуна, когда фигуры на шахматной доске Кента были окончательно расставлены, в доме Кимов воцарилось обманчивое затишье. Пока альфы в дыму сигар обсуждали тактику защиты поместья, омеги захватили малую гостиную. Джин по-хозяйски разлил по бокалам золотистое вино. Чимин уже устроился на пуфе, выглядя как довольный кот, но Чонгук сидел прямо, и в его глазах всё еще плескалась обида, которую он старательно прятал за маской профессионального спокойствия. — Ну же, Гук-и, — Джин пригубил вино, внимательно наблюдая за младшим. — Вы завтра уезжаете. В поместье Чонов тебе будет не до сантиментов. Скажи честно, этот Инкуб… он хотя бы попытался? Или он всё еще строит из себя побитую собаку, которую нужно только жалеть и греть? — прищурился Джин. — Лучше бы строил собаку, так бы я точно знал, что делать: гладить, кормить и жалеть… а он строит из себя породистого барана, который доводит меня до сердечного срыва! — глаза Гука блестели от волнения. — Вы же знаете… — Гук замялся, — я сплю рядом с Тэхёном все те ночи, как только его обнаружили в водах Темзы. СПЛЮ! Я дышу через раз на третий, боюсь лишний раз повернуться… чтобы не разбудить «их светлость»! Джин и Чимин слушали исповедь младшего омеги с открытыми ртами. — А он? — выдохнул Чимин. — Он? Целует в лоб и говорит: «Устал я что-то»… Чимин закрыл ладонями лицо, и Гук увидел, как плечи Пака начинают дрожать… от смеха. — Смешно тебе, да? Смешно?! Джин просто закинул голову и, не скрывая смеха, заржал во все горло, совсем как простолюдин. Пак же, и вовсе сполз с пуфа и забил ладонью по ковру, не в силах вымолвить ни слова. — Я не знаю, что делать, — Гук толкнул языком в щеку и с яростью посмотрел на фужер с вином. — Я же чувствую его возбуждение каждую ночь! У меня скоро синяки будут от его «усталости» на бедрах… — В смысле? — отсмеявшись, Джин стал серьезным. — Весь дом уверен, что младший Герцог уже заделал себе наследника. На кухне даже споры начались: альфочка будет или омежка… А Намджун так и вовсе деликатно кашляет, когда проходит мимо вашей двери. Неужели… совсем ничего? — Совсем… — отрезал Чонгук, и его щеки вспыхнули алым. — Он обнимает, тискает, целует в висок или лоб. Потом шепчет «спокойной ночи, Чонгук» и засыпает. Ну, или делает вид. А я лежу и слушаю, как его сердце выбивает чечетку, и понимаю, что он просто… он просто издевается надо мной. Мстит мне за те слова в мастерской. Джин снова расхохотался, отставляя бокал. — О боги, какая тонкая месть! Наш Инкубище решил взять тебя измором. Он знает, что ты ждешь. Он знает, что ты девственник и не рискнешь сделать первый шаг сам. Он заставляет тебя желать его так сильно, чтобы ты в итоге сам сорвал с него одежду. Он хочет полной капитуляции омеги Чона. — Но это нечестно! — рыкнул впервые Гук, и Чимин аж подпрыгнул на ковре. — Он использует это мое «рядом», чтобы превратить каждую ночь в пытку. Я же чувствую… я чувствую, что он хочет меня. И он при этом имеет наглость желать мне «сладких снов». Какие тут могут быть сладкие сны?! — Он Альфа, Гук-и, — мягко сказал Джин, хотя в глазах плясали чертики. — Он питается твоим волнением. Он чувствует твой запах, твое прерывистое дыхание, и для него это как лучший десерт. Он наслаждается своей властью над твоим телом. — Хватит, — Чонгук решительно поставил бокал на стол. В нем окончательно проснулся кузнец, который не терпит брака в работе. — Если он хочет игры в «благородного лорда», он её получит. Но на моих условиях. Раз он так дорожит своим покоем и моей «безопасностью», я избавлю его от этой ноши. Джин хитро прищурился. — И что ты задумал? — Сегодня я не приду к нему. Вообще. Я закрою дверь в восточное крыло, и я лягу спать один. Пусть обнимает свою подушку и целует её. Посмотрим, на сколько хватит его «рыцарства», когда в постели станет холодно, а то, что упиралось все ночи в мои бедра и ниже, начнет чесаться без моего присутствия. — Вот это по-нашему! — Чимин в восторге захлопал в ладоши. — Это будет лучшая закалка для его самомнения. — И никакой пощады, — добавил Джин. — Мы подготовим тебя так, чтобы запах твоего ухода преследовал его по всему дому. Чимин, неси то масло… И скажи слугам, чтобы перенесли вещи Чонгука. Сегодня Герцог Ким Тэхён будет спать в одиночестве. После всех приготовлений и напутствий старших омег, Чонгук вошел в свои покои. Гук устроился в постели. В голове была странная легкость. Он не собирался ждать. Он просто закрыл глаза и, вопреки всем ожиданиям, уснул мгновенно — крепким сном человека, который честно выполнил свою работу. В комнате Тэхёна камин бросал длинные тени на пустую кровать. Тэхён, уже переодевшись в шелковые панталоны и халат, лениво поправил вторую подушку, ожидая привычного робкого шага у двери. Он даже заготовил фразу про «ужасную ломоту в плече», которая потребует особенно тесных объятий Чонгука… Но в коридоре было тихо. В его голове сценарий был прописан до мелочей: Гук придет, будет неловко топтаться у двери, и Тэхён снова проявит «великодушие», позволяя ему остаться, но сохраняя дистанцию. Реванш за «занозу» обещал быть сладким. Прошел час. Второй. Тишина в коридоре стала подозрительной. Тэхён встал, подошел к двери — пусто. Нахмурившись, он направился к восточному крылу. Он шел ведомый ароматом своего омеги. Дернул ручку гостевой спальни. Заперто? —Так, значит? — хищно прошептал Тэхён. — Ну что ж… Ты забываешь, что я все еще помню, как лазать по стенам. Тэхён быстро вернулся в свои покои. Для человека, знавшего доки и знатные дома, запертая дверь была лишь мелким неудобством. Тэхён вышел на балкон. Ночной лондонский туман лип к коже, но он, почти не чувствуя холода, перемахнул через перила. Прыжок на карниз, пара уверенных движений по лепнине — и вот он уже у окна Гука. Окно поддалось с едва слышным щелчком. Тэхён скользнул внутрь, готовый обрушить на омегу всё свое ироничное возмущение. Он ожидал увидеть Гука, который ворочается от бессонницы и кусает губы. Но реальность ударила его под дых. Чонгук спал. По-настоящему. Он лежал, откинув одну руку, и его лицо было абсолютно спокойным в лунном свете. В комнате пахло лавандой, которая заставляла кровь Тэхёна бурлить. — Чонгук… — выдохнул он, чувствуя, как его грандиозный план рушится. Зачем было лезть в окно, если зритель спит и не собирается аплодировать? Его появление превратилось в нелепость. Тэхён почувствовал себя мальчишкой, которого не позвали на праздник. Он медленно разделся, глядя на спящего. В этой тишине он вдруг остро почувствовал смысл всех тех ночей, когда Гук грел его, не прося ничего взамен. Это была высшая форма силы — быть рядом и не брать. Тэхён осторожно скользнул под одеяло. Матрас едва качнулся. И тут случилось то, чего он боялся больше всего: Гук, почувствовав родное тепло, во сне инстинктивно притянулся к нему. Он обхватил Тэхёна руками и ногами, прижался всем телом и издал довольный, сонный вздох, уткнувшись носом прямо в шею альфы. — Черт… — Тэхён замер, глядя в потолок и боясь пошевелиться. Его «чего-то» немедленно и твердо уперлось Гуку в живот. Это была пытка. Самая изысканная пытка в его жизни. Он пришел сюда завоевателем, а превратился в заложника, который до самого рассвета не смел пошевелить даже пальцем, сгорая от близости девственного, пахнущего лавандой омеги, который победил его, даже не проснувшись.

***

Рассвет застал Тэхёна в том же положении — он так и не сомкнул глаз, боясь, что малейшее движение превратит его из « породистого барана» в первобытного зверя. Когда первые лучи солнца коснулись лица Чонгука, тот медленно открыл глаза и обнаружил, что его ночной план «спать в одиночестве» потерпел крах. Тэхён смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде, красном от бессонницы, было столько смиренной ярости, что Гук не выдержал. Он приподнялся, сокращая те самые миллиметры, и вместо «уточки» просто коснулся губ Тэхёна — мимолетно, как обещание. — Доброе утро, Ваше Сиятельство, — прошептал Гук, — Как спалось? Подушка не слишком твердая? Тэхён хрипло рассмеялся, откидываясь назад. — Чонгук, если мы сейчас же не выйдем к карете, я клянусь — в Кент ты поедешь вдовцом, потому что я просто умру от воздержания на этом самом месте.