«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Дождь вперемешку со снегом превратил причал Лаймхаус в скользкое, черное поле боя. Хосок тащил Чонгука за собой через оцепление констеблей, и каждый шаг давался Гуку с трудом — не от усталости, а от липкого, первобытного ужаса, который сковывал внутренности. — Сэр! Сюда! — раздался резкий выкрик сержанта Скотленд-Ярда. — Мы зацепили что-то у третьей сваи! Намджун и Юнги, прибывшие на другом экипаже, уже были там. Намджун стоял у самого края пирса, его дорогое пальто намокло и потяжелело, но он не замечал холода. Он смотрел вниз, туда, где фонари констеблей выхватывали из темноты бурлящие потоки реки. — Тащи! Дружнее! — командовал инспектор. Из воды, под аккомпанемент тяжелого всплеска, на доски причала вытащили тело. Тэхён не выглядел как герцог. Он выглядел как выброшенный на берег обломок кораблекрушения. Мокрая одежда облепила его, став темной и тяжелой, лицо было белым, как мел, а губы — пугающе синими. Чонгук рванулся вперед, вырываясь из хватки Хосока. — Тэхён! — этот крик захлебнулся в лондонском тумане. Гук упал на колени прямо в грязь, глядя, как Намджун лихорадочно прижимает пальцы к шее брата. Вечность. Секунда тянулась как час. — Есть... — выдохнул Намджун, и его голос сорвался. — Пульс есть, но он почти неощутим. Он ледяной! Юнги, одеяла из кареты! Живо! В этот момент рука Тэхёна, безвольно лежавшая на досках, разжалась. Из его кулака, который он сжимал даже в бессознательном состоянии, выскользнул промокший в кашу клочок бумаги. Это был билет до Кале — его попытка исчезнуть, его неудавшееся бегство от самого себя. Тэхён внезапно содрогнулся. Его грудь поднялась в мучительном вдохе, и он вытолкнул из легких грязную речную воду, заходясь в хриплом, надрывном кашле. Он не открыл глаз, но его пальцы судорожно заскребли по дереву причала, словно он всё еще пытался за что-то ухватиться на дне. Гук протянул руку, желая коснуться его, согреть, вымолить прощение, но Намджун резко оттолкнул его ладонь. — Не трогай его, Чонгук, — голос герцога был сухим и острым, как осколок льда. — Ты хотел, чтобы он перестал быть «занозой»? Ты хотел правды? Посмотри на него. Вот она, твоя правда. Чистая и мертвая. Юнги подбежал с тяжелым меховым пледом. Они вдвоем с Хосоком подхватили Тэхёна, который продолжал хрипеть, мелко дрожа всем телом. — В карету! — скомандовал Юнги. — У нас есть минут десять, не больше, прежде чем его сердце остановится от холода! Тэхёна унесли, и на причале остались только Чонгук и Намджун. Герцог посмотрел на омегу, и в его взгляде была такая бездонная усталость, что Гук почувствовал себя крошечным и ничтожным. — Место омеги — рядом с его альфой, — произнес Намджун те самые слова, которые стали для Гука и спасением, и клеткой. — Ты едешь с нами. И если он умрет, ты будешь последним, кого он увидит. А если выживет... ты будешь его тенью, пока я не решу иначе. Садись в экипаж. Гук, не издав ни звука, поднял с мокрых досок остатки билета до Кале и зажал их в ладони. Его обет молчания начался именно здесь, под крики чаек и шум темной воды.

***

Слова Намджуна упали в тишину коридора, как тяжелые капли расплавленного металла. Он стоял, прислонившись спиной к резной двери покоев, и свет настенных бра подчеркивал глубокие тени у него под глазами. В этом жесте не было больше властности, только бесконечная, выматывающая усталость человека, который сделал всё, что мог, и теперь вынужден просто ждать. Чонгук замер. Он всё еще чувствовал на своих ладонях холод кожи Тэхёна и едкий запах речной воды, который не смывался ни мылом, ни дорогими благовониями особняка. — Теперь всё зависит от моего брата, — Намджун поднял взгляд на Гука. В его глазах не было ненависти, только сухая, безжалостная ясность. — Доктор сделал, что мог. Лихорадка — это только полбеды. Главное — захочет ли он сам вернуться в мир, который выжжен дотла. Он оттолкнулся от двери и сделал шаг к Чонгуку, сокращая дистанцию. — И на этот раз, Чон, он будет решать, подходишь ты ему или нет, — Джун произнес это медленно, вбивая каждое слово. — Ты требовал честности? Ты её получил. Тэхён стер себя ради твоей правды. Он больше не Герцог, на которого можно злиться, и не Ви, которого можно презирать. Он просто человек, который чуть не захлебнулся в Темзе из-за одного твоего слова. Намджун кивнул на дверь, за которой в полумраке боролся за жизнь его брат. — Иди. Твое место там, 24/7, как я и сказал. Но не надейся, что Охранная грамота или мой приказ сделают тебя его омегой. Когда он откроет глаза... если он их откроет... ты увидишь того Тэхёна, которого сам же и сотворил. И я искренне надеюсь, мастер, что тебе понравится твое «созидание». Чонгук молча склонил голову. Ему нечего было ответить. Вся его гордость, вся его колючая независимость и мастерская, оставшаяся где-то в другой жизни, теперь казались пылью. Он медленно нажал на ручку двери. Тихий щелчок замка отделил его от Намджуна, от Хосока, от всего Лондона. В комнате пахло уксусом, горячим воском и болезнью. Тэхён лежал на огромной кровати, и в этом море шелка и бархата он казался пугающе хрупким. Его дыхание было прерывистым, с хрипом, а пальцы, которые Гук тут же нашел в темноте, то и дело судорожно сжимались, словно всё еще пытались ухватиться за ускользающий билет до Кале. Гук опустился на колени у кровати, прижимаясь лбом к краю матраса. — Теперь ты решаешь, Тэ... — прошептал он в пустоту. — Теперь ты. Только вернись. Когда дверь за Намджуном закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, свистящим дыханием Тэхёна. Чонгук подошел к окну и плотно задернул тяжелые бархатные шторы, отсекая огни ночного Лондона. Теперь этот мир перестал для него существовать. Он посмотрел на свои руки — широкие, огрубевшие от работы, всё еще хранящие под ногтями угольную пыль мастерской. Эти руки умели разрушать и созидать металл, но они оказались бессильны перед хрупкостью человеческой жизни. В этот момент, глядя на разметавшегося по подушкам Тэхёна, Гук принял решение, которое стало его личным приговором. Он дает обет молчания. Ни одного слова оправдания. Ни одной просьбы о прощении. Ни одного вскрика боли. Если Тэхён стер себя из действительности ради его правды, то Чонгук сотрет свой голос, который эту правду требовал. Он станет тенью, он станет руками, которые лечат, и глазами, которые следят за каждым вздохом, но он больше не осквернит воздух своей гордыней. Это будет его смирение. Не перед Герцогом Кимом, а перед человеком, которого он едва не погубил своей «честностью». Гук опустился в кресло у изголовья. Он взял таз с ледяной водой и чистую холщовую ткань. Медленно, с той же сосредоточенностью, с которой он когда-то выводил узоры на ожерелье Пака, он начал обтирать горящий лоб Тэхёна. Тэхён дернулся в бреду. Его губы шевельнулись, выталкивая обрывки слов: — ...заноза... Гук... билет... — Его рука метнулась по одеялу, пальцы судорожно искали что-то, что он потерял в черной воде Темзы. Чонгук перехватил его ладонь. Он крепко сжал её своими пальцами, передавая всё свое тепло, всю свою силу. Его губы были плотно сжаты, превратившись в тонкую линию. Он хотел крикнуть: «Я здесь! Прости меня!», но обет сковал его горло. Весь этот бесконечный час, и следующий, и тот, что за ним, Гук не издал ни звука. Он двигался как бесплотный дух: менял компрессы, поправлял подушки, подливал масло в лампу. Когда Тэхён начинал хрипеть, Гук осторожно приподнимал его голову, давая капли целебного отвара. Он видел в свете лампы, как заострились черты лица Тэхёна. Без маски «Ви» и без герцогского лоска он казался пугающе молодым и беззащитным. «Теперь ты решаешь, подхожу я тебе или нет», — эхом отдавались слова Намджуна. Гук смотрел на альфу и понимал: если Тэхён проснется и прикажет ему уйти, он уйдет. Молча. Без борьбы. Потому что это и была та самая «чистая правда», которой он так жаждал — правда, в которой он оказался не судьей, а лишь подмастерьем у жизни. Под утро Тэхён затих. Лихорадка немного отступила, оставив после себя мертвенную бледность. Чонгук так и не сомкнул глаз. Он сидел на полу, прислонившись головой к краю кровати, всё еще сжимая руку Тэхёна. Его обет молчания стал его броней и его крестом. Он будет молчать до тех пор, пока Тэхён не позовет его. Если вообще захочет позвать. Тишина в комнате Тэхёна стала почти осязаемой. Она не была пустой — она была наполнена тяжелым запахом лекарств и тихим, прерывистым дыханием больного. Когда через несколько часов дверь осторожно приоткрылась, на пороге возникли Намджун и Хосок. Виконт Чон выглядел измотанным. Его всегда безупречный сюртук был помят, а в глазах застыла тревога за обоих: за Тэхена, лежащего в лихорадке, и за брата, которого он сам же притащил в этот дом железной хваткой. — Гук... — Хосок сделал шаг к креслу, где сидел младший. — Доктор сказал, что кризис может миновать к полудню. Ты хотя бы немного поспал? Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд был чистым, но в нем не было ни капли прежнего огня. Он посмотрел на брата и просто качнул головой из стороны в сторону. Нет. Хосок нахмурился, не понимая. — Ты голоден? Джин распорядился принести поднос, он в малой гостиной. Сходи, поешь, я посижу с ним. Чонгук снова качнул головой. Намджун, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за омегой. В его взгляде проскользнуло некое подозрение. — Чонгук, — негромко позвал герцог. — Тэхён пришел в себя, пока нас не было? Он что-нибудь говорил? Гук перевел взгляд на Намджуна. В его глазах не было обиды, только бесконечное, глухое смирение. Он качнул головой в знак отрицания. — Чон, я к тебе обращаюсь, — Хосок подошел ближе, кладя руку на плечо брата. — Почему ты молчишь? Ты злишься на меня за то, что я заставил тебя поехать? Или на Намджуна? Скажи хоть слово, не пугай меня. Чонгук посмотрел на свою руку, всё еще сжимающую ладонь Тэхёна, а затем снова на брата. Его губы были плотно сжаты, словно запечатаны невидимым клеймом. Он коротко кивнул, подтверждая, что слышит его, но ни одного звука не сорвалось с его уст. Хосок резко выпрямился, и его лицо залила краска гнева. Он развернулся к Намджуну, который продолжал стоять неподвижно, как статуя. — Что ты с ним сделал? — голос Хосока сорвался на рык. — Намджун! Пока я был внизу с Юнги, что ты ему наговорил? — Я лишь сказал ему правду, Хосок, — холодно ответил Ким. — Ту самую, которую он так ценит. — Ты его запугал! — Хосок шагнул к другу, сжимая кулаки. — Ты запугал моего брата до немоты! Он никогда не молчал, даже когда на него орали в мастерской, даже когда Фицрой угрожал ему . А сейчас он боится открыть рот в твоем доме? Ты решил сломать его, чтобы отомстить за Тэхёна? Намджун посмотрел на Гука. Омега даже не вздрогнул от криков брата. Он продолжал обтирать лоб Тэхёна мокрой тканью, действуя методично и тихо. В этом молчании не было страха перед Намджуном. В нем было нечто гораздо более глубокое и страшное — добровольное отречение от себя. — Посмотри на него, Джун! — Хосок указал на Чонгука. — Он не просто молчит. Он исчез. Ты добился своего? Теперь у Тэхёна вместо омеги — безмолвная тень? Намджун промолчал. Он видел, что Хосок ошибается. Это не был страх. Это был обет. Гук принял правила игры, которые Намджун озвучил в коридоре: теперь только Тэхён имеет право решать. И пока Тэхён молчит, Чонгук не позволит себе издать ни звука. Чонгук в этот момент почувствовал, как рука Тэхёна в его ладони едва заметно дрогнула. Он мгновенно подался вперед, игнорируя спор альф, и коротко, настойчиво закивал, привлекая внимание Хосока. — Он очнулся? — выдохнул Виконт, мгновенно забыв о гневе. Гук замер, вглядываясь в лицо альфы, и медленно покачал головой. Еще нет. Но рука была теплой. Хосок сорвался на крик, его голос метался между тяжелыми портьерами, но Чонгук даже не обернулся. Он продолжал держать руку Тэхёна, и в этом жесте было столько запредельного, фаталистичного спокойствия, что Намджуну стало не по себе. — Пойдем, Хосок, — Намджун взял друга за локоть, уводя от кровати. — Пойдем. Ты не понимаешь. — Что я не понимаю?! — Хоби едва не вырвался. — Мой брат... он же всегда был как огонь! А сейчас ты превратил его в пепел! Посмотри на него, Джун! Он даже не смотрит на меня! Намджун вывел Хосока в коридор и прикрыл дверь, оставляя Гука в его добровольной келье. — Это не я его запугал, — тихо сказал Намджун, глядя в глаза Виконту. — Это его собственная совесть заперла ему рот. Он дает Тэхёну право заговорить первым. Если Тэхён не захочет его слышать — Гук больше не произнесет ни слова в этом мире. Это обет, Хоби. Это страшнее любого испуга. Гук остался один. Всплеск эмоций брата за дверью затих, оставив его в вакууме. Он снова опустил взгляд на Тэхёна. Тот выглядел так, будто его высекли из бледного, холодного камня. Гук придвинулся ближе, почти касаясь губами уха альфы. Его горло болело от невысказанных слов, от рыданий, которые он запирал внутри себя уже несколько часов. Он хотел прошептать: «Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду твоим голосом, если ты потерял свой». Но он только коснулся лбом плеча Тэхёна. Это была его немая молитва. Вдруг пальцы Тэхёна, лежащие в руке Гука, слабо, почти неощутимо шевельнулись. Это не было судоргой. Это было движение человека, который пытается нащупать опору в пустоте. Тэхён приоткрыл губы. Сухие, потрескавшиеся, они едва заметно дрогнули. — ...холодно... — этот звук был больше похож на вздох умирающего ветра. Гук замер. Его сердце ударило в ребра с такой силой, что стало больно. Он должен был ответить. Должен был закричать, позвать доктора, Намджуна... но он молча натянул плед до самого подбородка Тэхёна и, не выпуская его руки, начал дышать на его пальцы, согревая их своим дыханием. Тэхён медленно, с нечеловеческим усилием, приоткрыл глаза. Туманные, затянутые лихорадочной дымкой, они долго блуждали по потолку, пока не нашли лицо Гука. Альфа смотрел на него долго, мучительно долго, не узнавая. А потом в глубине его зрачков мелькнула искра — та самая, острая, как у Ви... — Ты... здесь? — прошелестел Тэхён. — Почему... так тихо? Где... твоя гордость, мастер? Гук смотрел на него, и по его щекам, наконец, потекли слезы. Крупные, горячие, они падали прямо на одеяло. Но он не издал ни звука. Он только кивнул, глядя в глаза Тэхёну с такой преданностью, от которой у того перехватило дыхание. Тэхён попытался поднять руку, чтобы коснуться лица омеги, но силы оставили его. — Ты молчишь... — Тэхён горько, едва заметно усмехнулся. — Неужели... я всё-таки... умер? Гук энергично затряс головой, отрицая это. Он прижал руку Тэхёна к своей щеке, закрыл глаза и просто замер, давая альфе почувствовать: он живой. Они оба живы. И эта тишина — его самый дорогой подарок. Тишина в комнате стала другой. Она перестала быть склепом и превратилась в хрупкий кокон, где каждое движение Гука было наполнено осознанным служением. Тэхён смотрел на него — долго, не мигая, пытаясь осознать, не является ли этот безмолвный плачущий омега частью его лихорадочного бреда. Он помнил Гука другим: искрящимся яростью, брызжущим стальными словами, человеком, чей голос был громче его молота. А сейчас перед ним была тень. Прекрасная, измученная тень. — Ты... настоящий? — голос Тэхёна сорвался на хрип. Чонгук коротко, истово кивнул. Его пальцы судорожно сжали ладонь альфы, подтверждая — живой, из плоти и крови. Он взял со столика стакан с водой, осторожно приподнял голову Тэхёна, поддерживая его за затылок так бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Тэхён сделал глоток, не сводя глаз с лица омеги. — Почему ты молчишь? — Тэхён попытался нахмуриться, но это стоило ему слишком больших сил. — Джун... он запретил тебе говорить? Он угрожал тебе? Гук покачал головой. Нет. — Тогда почему? — Тэхён задыхался, каждое слово давалось ему с боем. — Где твое «убирайся», мастер? Где твое расторжение? Я ведь... я ведь всё сделал. Я пуст. У меня ничего не осталось... даже имени. Гук смотрел на него, и его губы дрожали, сдерживая рвущийся наружу стон. Он не мог сказать, что его «мастерская» теперь здесь, у этой кровати. Он не мог сказать, что его гордость сгорела в ту ночь на причале. Он просто прижал ладонь Тэхёна к своему сердцу. Тэхён почувствовал, как под его пальцами бешено, надрывно бьется сердце омеги. Оно говорило громче любых слов. Это был ритм жизни, ритм искупления. — Ты... даешь мне обет? — Тэхён, кажется, начал понимать. В его глазах отразился ужас, смешанный с болезненным восторгом. — Ты наказываешь себя за мою глупость? Чонгук... не надо. Мне не нужна твоя тишина. Мне нужен твой смех. Мне нужно, чтобы ты... снова меня ненавидел... лишь бы ты был прежним. Гук медленно, решительно покачал головой. Он опустился на колени у самого лица Тэхёна, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде была такая глубина, такая бездонная покорность судьбе, что Тэхён замолчал. Он увидел в зрачках Гука свое отражение — человека, который только что вернулся с того света ради этого безмолвного прощения. В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Намджун. Он увидел Тэхёна с открытыми глазами и замер. — Тэ? — голос герцога дрогнул. Тэхён перевел взгляд на брата, но руку Гука не выпустил. Наоборот, он сжал её настолько сильно, насколько позволяли остатки сил. — Джун... — прошептал Тэхён. — Скажи ему... скажи ему, чтобы он перестал. Он... он не дышит. Он не говорит. Он убивает себя ради меня. Намджун посмотрел на Чонгука. Омега даже не обернулся. Он продолжал смотреть на Тэхёна, и в этом взгляде Намджун прочитал то, чего не смог понять Хосок. Это не был страх перед Кимом. Это была любовь, которая решила замолчать, чтобы дать другому право на первый крик в новой жизни. — Я не могу ему приказать, Тэхён, — Намджун подошел ближе, кладя руку на изножье кровати. — Это его воля. И его способ... созидать. Тэхён закрыл глаза, и слеза скатилась из уголка его века. — Amantes amentes, — прошептал он. — Безумцы... Чонгук коснулся губами его ладони. Прошло три дня. В особняке Кимов воцарилась пугающая, склепная тишина. Лихорадка Тэхёна отступила, оставив после себя сильную слабость, но настоящая трагедия теперь разворачивалась не на кровати, а рядом с ней. Чонгук таял. Его скулы стали острыми, как лезвия, под глазами залегли тяжелые синяки, а кожа приобрела пергаментную бледность. Он сидел в одном и том же положении часами, держа Тэхёна за руку. Подносы с едой, которые Джин и Чимин в отчаянии приносили в комнату, уносились нетронутыми. Стакан воды стоял на бюро, покрываясь пылью. — Гук, пожалуйста... хотя бы глоток бульона, — Джин стоял за его спиной, и его голос дрожал от слез. — Тэхёну не станет лучше, если ты упадешь рядом с ним. Чонгук даже не повернул головы. Он только коротко качнул головой, не отрывая взгляда от лица Тэхёна. Это «нет» было окончательным. В полдень в комнату ворвался Хосок. Он не стал церемониться — он подошел и рывком попытался поднять брата с кресла. — Хватит! — сорвался на крик Виконт. — Ты посмотри на себя! Ты же призрак! Ты хочешь, чтобы Тэхён очнулся и увидел твой труп? Ты этого добиваешься своей «правдой»? Гук вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки. Он посмотрел на брата — взгляд был сухим, воспаленным и полным такой нечеловеческой решимости, что Хосок отпрянул. В этом взгляде читалось: «Я не уйду. Я не прерву тишину. Я буду его дыханием, пока не иссохну сам». Тэхён, спавший тяжелым, прерывистым сном, пошевелился. Он открыл глаза и увидел склоненного над ним Хосока и изможденное лицо Гука. — Уведи... его... — прохрипел Тэхён, пытаясь оттолкнуть руку Чонгука, но у него не хватило сил даже на это. — Хоби... забери его. Он умирает... я чувствую, как его жизнь... уходит в меня. Я не хочу... такой цены. Гук услышал это и затряс головой, прижимая ладонь альфы к своим сухим губам. Его глаза умоляли: «Не прогоняй. Позволь мне исчезнуть в тебе». — Джун! — закричал Хосок, оборачиваясь к двери. — Делай что-нибудь! Он же убьет себя прямо здесь! Намджун вошел в комнату. Он долго смотрел на эту картину: на брата, который возвращался к жизни, и на омегу, который добровольно уходил в небытие. — Он не ест, Тэхён, — тихо сказал Намджун, подходя к кровати. — Три дня. Он не спит и не прикоснулся к воде. Он считает, что это его честная плата за твою ночь в Темзе. Тэхён посмотрел на Гука. В его глазах отразилась такая невыносимая боль, что он на мгновение зажмурился. — Чонгук... — Тэхён позвал его по имени так нежно, как никогда раньше. — Мастер... посмотри на меня. Гук поднял глаза. — Если ты не выпьешь воды... сейчас... из моих рук... — Тэхён тяжело сглотнул, — я перестану бороться. Я просто закрою глаза и позволю лихорадке вернуться. Ты хочешь этого? Чтобы твой обет стал моей могилой? Гук замер. Его плечи мелко задрожали. Это был удар ниже пояса — Тэхён использовал единственное оружие, против которого у Гука не было защиты. Тэхён дрожащей рукой потянулся к стакану на столике. Вода плеснула на одеяло, рука альфы ходила ходуном. Намджун хотел помочь, но Тэхён остановил его взглядом. — Сам... — выдохнул он. Тэхён поднес край стакана к губам Чонгука. — Пей. Ради меня. Разрушь свою тишину хотя бы этим глотком. Или мы уйдем в туман вместе. Прямо сейчас. Гук смотрит на дрожащий стакан в руках Тэхёна. Он видит воду, видит, как плещется жидкость, и чувствует, как пересохшее горло сжимается в спазме. Но вместо того чтобы сделать глоток, он медленно закрывает глаза и отворачивается. Он не может. Не потому что не хочет жить, а потому что каждый глоток для него сейчас — это предательство той боли, которую Тэхён испытал на дне реки. Он наказал себя отсутствием голоса, а теперь наказывает отсутствием жизни. — Гук... — голос Тэхёна обрывается на хрип. Стакан выпадает из его ослабевших пальцев, вода разливается по дорогому шелковому одеялу, впитываясь в ткань темным пятном. — Ты... ты упрямый... невыносимый... Тэхён из последних сил пытается приподняться, но падает обратно на подушки. Его дыхание снова становится рваным. — Намджун! — Хосок срывается с места. Он подлетает к брату и хватает его за плечи, тряся так, что голова Гука безвольно болтается. — Ты что творишь?! Ты же его убиваешь! Посмотри на него! Он выкарабкался ради тебя, а ты... ты просто угасаешь назло нам всем?! Гук открывает глаза. В них нет злости. В них — пустота. Он смотрит на Хосока так, словно тот говорит на языке, которого Гук больше не понимает. Он не «назло». Он просто считает, что его больше нет. Что он — лишь функция, тень, которая должна исчезнуть, как только альфа окрепнет. Намджун подходит медленно. Он отстраняет Хосока, который уже готов ударить брата от бессилия и страха. Герцог приседает перед Чонгуком, заставляя того смотреть себе в лицо. — Слушай меня внимательно, мастер, — Намджун говорит тихо, и в его голосе слышится пугающая власть. — Твой обет молчания — это твоя воля. Но твой голод — это самоубийство. И я не позволю тебе совершить его в моем доме. Намджун берет за руку Тэхёна, который в полузабытьи шепчет имя омеги. — Посмотри на его ладони, Гук. На них шрамы от канатов и камней причала. Он сражался за право вернуться к тебе. А ты сейчас сдаешься без боя. Ты хочешь «чистой правды»? Правда в том, что ты сейчас — трус. Ты боишься жить с тем, что ты совершил, и поэтому решил просто тихо умереть. Эти слова — «трус» — заставляют Гука вздрогнуть. Впервые за три дня в его глазах вспыхивает искра того самого, прежнего Чонгука. Он резко поднимает голову, и в его взгляде Намджун видит протест. — Трус? — беззвучно, одними губами переспрашивает Гук. — Да, — Намджун не отступает. — Если ты сейчас не выпьешь этот чертов бульон и не поспишь, я прикажу слугам вынести тебя из этой комнаты. И Тэхён больше никогда тебя не увидит. Я скажу ему, что ты ушел в свою мастерскую, потому что тебе стало скучно. Я превращу твой обет в очередную ложь. Выбирай. Чонгук смотрит на Тэхёна. Тот лежит неподвижно, из его глаз катятся слезы, теряясь в подушках. Альфа действительно сдается. Он видит, как Гук тает, и его собственное желание жить гаснет вместе с ним. Гук делает глубокий, судорожный вдох. Его грудь содрогается. Он медленно протягивает руку к подносу, который оставил Джин. Его пальцы дрожат так сильно, что он едва удерживает маленькую пиалу. Он подносит её к губам. Глоток кажется ему жидким свинцом. Он давится, кашляет, но заставляет себя проглотить. Еще один. И еще. Сделав три глотка, он ставит пиалу обратно. Его обет молчания не нарушен — ни одного звука не сорвалось с его губ. Но он сделал выбор в пользу жизни. Намджун выдыхает. Хосок закрывает лицо руками, сползая по стене. Гук снова берет Тэхёна за руку. Он коротко кивает альфе, закрывая глаза. «Я здесь. Я буду жить. Но я буду молчать». Дверь в покои Тэхёна не просто открылась — она распахнулась с таким изящным треском, словно её пнул ангел в туфлях от лучшего лондонского мастера. На пороге стоял Чимин. В руках он держал поднос, но судя по выражению его лица, он принес не еду, а приговор. Чимин сделал один шаг внутрь, замер и тут же прижал к носу надушенный платок из тончайшего шелка. — Боги милосердные... — голос Чимина из-под платка прозвучал приглушенно, но крайне выразительно. — Намджун, я всё понимаю: верность, скорбь, обет молчания... Но почему это всё должно пахнуть как хлев, который залило нечистотами из Темзы? Намджун и Хосок, застигнутые врасплох этой атакой, синхронно моргнули. Чимин, не дожидаясь ответа, решительно прошествовал к окну и одним рывком сорвал тяжелые шторы. Солнечный свет бесцеремонно ворвался в комнату, подсвечивая пылинки и изможденные лица присутствующих. — Чимин, Тэхёну нужен покой, — попытался вставить Хосок, но Пак лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Тэхёну нужен кислород, а не компания двух мрачных альф и одного омеги, который решил превратиться в кусок заскорузлой кожи! — Чимин подошел к Чонгуку и демонстративно сморщил свой аккуратный носик. — Мастер Чон, я преклоняюсь перед вашей преданностью, правда. Но от вас пахнет горелым углем, кислым потом и... это что, запах застоявшейся речной воды? Или протухшей селедки? Гук медленно поднял на него взгляд. Он хотел бы возмутиться, но обет... Обет заставил его лишь недоуменно моргнуть. — О, не надо на меня так смотреть, — Чимин поставил поднос на столик, бесцеремонно отодвинув лекарства. — Ваша тишина — это прекрасно, это очень поэтично. Но ваши волосы выглядят так, будто в них поселилась семья портовых крыс. Тэхён идет на поправку, а значит, он скоро захочет видеть рядом с собой прекрасного омегу, а не... это. Чимин обернулся к Намджуну: — Джун-и, забери Хосока и идите пить коньяк. Вы оба выглядите так, будто вас жевали и выплюнули. А я займусь этим... памятником смирению. — Чимин, он не уйдет, — вздохнул Намджун, уже зная упрямство Гука. — А я и не прошу его уходить! — Чимин выудил из кармана флакон с лавандовым маслом. — Я приказал принести ванну прямо в соседнюю комнату. Если наш Мастер не хочет говорить, это не значит, что он не может помыться. Гук, если ты сейчас же не пойдешь в воду, я прикажу лакеям раздеть тебя прямо здесь, на глазах у твоего немощного альфы. Выбирай: или ты идешь мыться сам, или мы устраиваем здесь публичное шоу. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот, кажется, впервые за три дня издал звук, похожий на слабый, хриплый смешок. — Иди... — прошептал Тэхён, прикрывая глаза. — Он... он не отстанет. От него... пахнет лучше... чем от нас двоих. Гук посмотрел на свои грязные руки, потом на Чимина, который уже приготовил губку и мыло с запахом вербены, и тяжело, обреченно вздохнул. Он медленно встал на затекшие ноги и, сохраняя свое торжественное молчание, коротко кивнул Чимину, соглашаясь на капитуляцию перед чистотой. — Вот и славно! — просиял Чимин, выпихивая Гука . — Намджун, проследи, чтобы Тэхён не съел поднос от голода, пока мы возвращаем человеческий облик его «занозе». — Мочи, вам туда, — Джун кивком головы указал в соседнюю комнатку. — Уйти в соседнюю комнату? — Чимин театрально вскинул бровь, глядя на Намджуна. — Джуни, ты действительно думаешь, что я позволю этому упрямому кузнецу оставить пост? Он же там утопится от горя в первой же лохани. Нет, мы устроим всё здесь. Прежде чем Намджун успел вставить хоть слово о «приличиях» и «герцогском достоинстве», в покои вошли четверо крепких лакеев, таща огромную медную ванну. Следом, как в почетном карауле, двигались горничные с ведрами дымящейся воды, в которой плавали веточки розмарина и цедра лимона. — Чимин, это перебор... — прохрипел с кровати Тэхён, но в его глазах впервые за долгое время блеснул живой интерес. — Перебор — это когда от твоего омеги разит за версту, как от подгоревшего копыта! — отрезал Чимин. — Ставьте здесь. Прямо у изножья. Чтобы Его Светлость мог лично контролировать процесс очищения своего сокровища. Хосок, поняв, что сопротивление бесполезно, просто прикрыл глаза рукой. Намджун, решив, что лучше капитулировать, чем спорить с Чимином, молча взял Хоби за локоть и потащил к выходу. — Идем. У Пака сегодня режим «Верховный Инквизитор Красоты», нам здесь не выжить. Когда дверь за альфами закрылась, Чимин обернулся к Чонгуку. Тот стоял, вкопанный в ковер, и смотрел на дымящуюся ванну с таким видом, будто ему предложили искупаться в расплавленном золоте. — Итак, Мастер Тишины, — Чимин начал медленно закатывать шелковые рукава. — Либо ты снимаешь с себя это тряпье сам, либо я зову Патрика, и он снимает его с тебя вместе с кожей. Тэхён, дорогой, не закрывай глаза, тебе полезно вспомнить, за что ты чуть не утоп. Чонгук бросил затравленный взгляд на Тэхёна. Тот, приподнявшись на локтях, смотрел на Гука — жадно, открыто, и на его бледных щеках впервые проступил слабый лихорадочный румянец, на этот раз вовсе не от болезни. Гук понял: обет молчания не защищает от наглости Пака. Он медленно, со стоном, который остался внутри, потянулся к пуговицам рубашки. Пальцы, привыкшие к молоту, дрожали. Чимин бесцеремонно помог, сорвав рубаху и бросив её в угол с таким видом, будто это была ядовитая змея. Когда Гук остался в одних штанах, Чимин плеснул в воду целое море масла вербены. — В воду. Живо! — скомандовал Пак. Гук залез в ванну под пристальным взглядом Тэхёна. Горячая вода обожгла кожу, заставляя мышцы наконец-то расслабиться. Чимин взял жесткую мочалку и начал тереть спину омеги так, словно хотел содрать с него всю вину последних дней. — Посмотри на него, Тэхён, — приговаривал Чимин, работая мочалкой. — Видишь эти плечи? Видишь эту шею? А ведь через пару дней здесь могла быть только кость, обтянутая копотью. Гук, не смей тонуть, держи голову выше! Тэхён не отрывал взгляда. Напряжение в комнате из трагического превратилось в густое, электрическое. Гук сидел в пене, его кожа покраснела от жара и стараний Чимина. Он посмотрел на Тэхёна сквозь пар, и его взгляд был таким красноречивым, что никакие слова не были нужны. В нем была и мольба, и смущение, и то самое «я всё еще здесь», которое Тэхён так боялся потерять. — А теперь — голова! — Чимин щедро вылил на кудри Гука ароматный шампунь и начал массировать их, создавая на голове омеги целое облако белой пены. Тэхён вдруг слабо протянул руку в сторону ванны. — Дай... дай мне... — выдохнул он. Чимин замер, хитро улыбнулся и протянул Тэхёну губку, полную мыльной пены. — О, ну наконец-то! Хоть какой-то прогресс. Мастер Чон, пододвинься к кровати. Твоему альфе скучно просто смотреть. Гук, всё еще храня обет, послушно подплыл к краю ванны, оказавшись в паре дюймов от лица Тэхёна. Альфа, дрожащей рукой, коснулся пены на голове Гука, а затем медленно провел губкой по его плечу, смывая грязь последних дней. — Чисто... — прошептал Тэхён, глядя прямо в глаза Гуку. — Теперь... по-настоящему чисто. Гук закрыл глаза, подставляя лицо под слабую руку альфы, и в этот момент в комнате пахло уже не смертью, а свежей вербеной и чем-то, что было гораздо сильнее любого обета. Чимин, видя, как Гук с облегчением погружается в горячую воду, на мгновение замер. Его взгляд, полный хищного прищура, медленно скользнул от расслабленных плеч омеги к его... влажным штанам. — Так, так, так... — Чимин задумчиво прикусил кончик пальца. — Мастер Чон. А что это у нас? Мы решили, что «обет молчания» распространяется и на чистоту нижней части твоего драгоценного тела? Или ты планировал выходить из ванны в мокрых подштанниках, чтобы потом героически заболеть воспалением легких? Гук, который уже успел закрыть глаза и почти раствориться в ароматной пене, резко открыл их. Он посмотрел на Чимина, затем на свои мокрые штаны. Его глаза расширились. Он хотел сказать, что ему и так неплохо, но... обет. Чимин выжидающе смотрел на него. Его взгляд, словно невидимая стрела, пронзил насквозь. — Мне позвать Джина? — голос Чимина был сладок, как мед, но в нем слышался скрежет стали. — Джин-и прекрасно умеет справляться с нежными созданиями, которые стесняются своей... природной растительности. Я уверен, он с удовольствием поможет тебе с «депиляцией души». Гук судорожно сглотнул. Джин. Этот омега, способный взглядом заставить расцвести даже засохший пень, обладал пугающим умением доводить начатое до конца. И «депиляция души» в его исполнении явно подразумевала не только удаление волос . Чонгук бросил взгляд на Тэхёна. Альфа лежал на кровати, приподнявшись на локтях, и его глаза, хоть и туманные от слабости, сверкали неприкрытым весельем. На его губах, несмотря на слабость, играла слабая, но абсолютно искренняя улыбка. Тэхён не смел засмеяться в голос — он понимал, что это окончательно сломит Гука — но его взгляд говорил красноречивее любых слов. «О, нет, Мастер. Ты влип. И я вижу всё». Гук понял, что находится между молотом и наковальней. Он медленно, с достоинством, которое в таких обстоятельствах выглядело почти комично, потянулся к завязкам своих подштанников. Его руки дрожали. Аккуратно, с преувеличенной деликатностью, словно он разбирал взрывное устройство, он начал стягивать с себя ткань. Он пытался сделать это максимально незаметно для Тэхёна, но альфа, который мог читать чужие мысли на молекулярном уровне, всё видел. В большом зеркале, висевшем напротив кровати, отражалась фигура Чонгука, медленно освобождающаяся от последних остатков одежды. Тэхёну не нужно было даже смотреть прямо — весь спектакль разворачивался у него перед глазами. Чимин, упиваясь своим триумфом, расплылся в довольной улыбке. — Отлично! Теперь ты выглядишь как настоящий омега, Мастер Чон! Полное очищение, как я люблю. А теперь — иди сюда, я натру тебя мочалкой так, что ты забудешь про все свои печали! Гук, полностью обнаженный, погрузился глубже в пену. Его лицо пылало огнем стыда, но он чувствовал, как Чимин уже натирает его тело жесткой мочалкой, безжалостно смывая не только грязь, но и остатки его напускного сдержанности. Тэхён на кровати, прикрыв глаза, беззвучно, но со всей искренностью, рассмеялся. Его плечи мелко дрожали, а на губах играла улыбка. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему живым. — Мочи, малыш?! Ты мне срочно нужен, — голос Юнги, словно гром среди ясного неба. — Потерпишь, альфа, у меня тут Божественная Комедия, я если такое пропущу, век себе этого не прощу, — моментально отозвался Пак, сияя , словно начищенный пенс. — Пак Чимин, это касается бала и свадьбы, - прорычал Мин у дверей. — Бал? Свадьбы?— Чимин сорвался из комнаты Тэхена с такой скоростью, что Гук аж рот открыл. Дверь за Чимином захлопнулась с коротким щелчком. Гук проводил его взглядом, полным немого отчаяния, а затем посмотрел на то место, где должно было лежать полотенце. Белоснежный кусок ткани сиротливо белел у самых дверей, в добрых пяти метрах от ванны. Вода медленно остывала. Гук чувствовал, как тепло уходит, оставляя его кожу чувствительной к малейшему движению воздуха. Но гораздо сильнее его обжигало другое — взгляд Тэхёна. Тэхён не просто смотрел. Он изучал. Теперь, когда Пак перестал тараторить, в комнате воцарилась тишина, в которой каждый вдох казался громом. И в этой тишине начал просыпаться их истинный язык. Первым отозвался запах. Слабый, едва уловимый из-за вербены, но настойчивый аромат кедра начал заполнять пространство вокруг кровати. Он смешивался с теплыми, лавандовыми нотками кожи Гука, создавая коктейль, от которого кружилась голова. Тэхён медленно, с вызовом приподнял одну бровь. В этом жесте было всё: и насмешка над положением Гука, и немой вопрос — «И что ты теперь будешь делать, мой гордый мастер?» Гук почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Волнение, которое он подавлял три дня, вспыхнуло с новой силой. Он неосознанно толкнул языком в щеку, пытаясь совладать с собой. Этот характерный жест — признак его внутреннего упрямства и растерянности — заставил Тэхёна затаить дыхание. Тэхён, не сводя глаз с омеги, медленно, почти гипнотически обвел кончиком языка свою нижнюю губу. Это было так просто и так невыносимо откровенно. Его губы, всё еще бледные после лихорадки, теперь казались Гуку центром вселенной. Чонгук замер. Он не мог оторвать взгляда от рта альфы. Его обет молчания теперь казался ему кандалами, которые мешали просто выдохнуть его имя. В ванне было тесно, в комнате было слишком много света, а расстояние до полотенца казалось непреодолимым. Гук медленно поднялся. Вода с шумом заскользила по его плечам, по крепкой груди, стекая вниз крупными каплями. Он стоял перед Тэхёном абсолютно обнаженный, прикрытый лишь редеющей пеной, которая быстро таяла на коже. Тэхён смотрел на него снизу вверх. Его взгляд скользил по каждой линии тела Гука, по каждому изгибу мышц. Альфа тяжело дышал, и его феромоны теперь окутывали ванну плотным коконом. Кедр стал густым, смолистым, властным. Гук сделал шаг из ванны. Мокрые ступни оставили четкий след на дорогом ковре. Он должен был пойти к двери, забрать полотенце и скрыться, но он не мог двинуться. Взгляд Тэхёна держал его крепче, чем любые цепи. Тэхён слабо протянул руку в сторону Гука. Его пальцы дрожали, но в них была такая жажда, что Гук, забыв обо всём, сделал шаг не к двери, а к кровати. Он подошел вплотную. От него пахло мылом , горячей водой и тем самым первобытным омежьим ароматом лаванды, который сводил Тэхёна с ума. Гук стоял, возвышаясь над альфой, мокрый и безмолвный. Капля воды сорвалась с его подбородка и упала прямо на ключицу Тэхёна. Тэхён вздрогнул. Его взгляд поднялся к глазам Гука. — Ты... — прошептал альфа. — Ты всё еще молчишь? Даже сейчас? Гук медленно опустился на край кровати. Прямо так — мокрый, обнаженный, не издающий ни звука. Он взял руку Тэхёна и приложил её к своей мокрой щеке. Его глаза кричали о том, что слова больше не нужны. Феромоны говорили за них. Аромат лаванды — терпкий, прохладный и успокаивающий — внезапно заполнил комнату, вступая в борьбу с тяжелым смолистым кедром Тэхёна. Это был запах чистого, обнаженного сердца, которое наконец-то открылось. Тэхён почувствовал этот прилив лаванды каждой клеткой своего тела. Он вдохнул его, и на мгновение ему показалось, что лихорадка вернулась, но на этот раз она была сладкой и желанной. Гук сидел на краю кровати, мокрый и неподвижный. Капли воды стекали по его рельефному животу, исчезая в складках простыней. Он не двигался, ожидая вердикта своего альфы. Его обет молчания теперь звенел в ушах как натянутая струна, готовящаяся лопнуть от одного прикосновения. Тэхён медленно, словно боясь спугнуть это видение, протянул руку. Его пальцы, всё еще бледные, коснулись мокрого бедра Гука. Омега вздрогнул, его кожа покрылась мурашками — не от холода остывающей воды, а от этого обжигающего контакта. — Ты пахнешь как поле после грозы... — прохрипел Тэхён, и его голос вибрировал от сдерживаемого желания. — Лаванда. Моя любимая лаванда... Тэхён приподнялся на локтях, превозмогая слабость. Он не сводил глаз с губ Чонгука, которые тот закусил до белизны, сдерживая рвущийся наружу выдох. — Подойди ближе, — приказал Тэхён. Это не был приказ герцога, это был зов мужчины, который нашел свою опору. Гук подчинился. Он медленно переполз на середину кровати, нависая над Тэхёном. Мокрые волосы омеги рассыпались по плечам, капая на грудь альфы. Запах лаванды стал невыносимо густым, он окутывал их, отсекая весь остальной мир.Тэхён схватил Гука за затылок, притягивая его лицо к своему. Их дыхание смешалось. — Всё еще молчишь? — прошептал Тэхён прямо в его губы. — Твое тело кричит, Чонгук. Твой запах умоляет меня... А ты всё еще играешь в святого? Гук в ответ лишь сильнее зажмурился, прижимаясь лбом ко лбу Тэхёна. Его ладони уперлись в матрас по обе стороны от головы альфы. Он дрожал. Каждая мышца его тела была напряжена до предела. Он хотел заговорить, он хотел закричать, что любит его больше жизни, но обет был его последним щитом. Тэхён резко подался вперед и коснулся языком пульсирующей жилки на шее Гука. Омега издал звук — не слово, а низкий, гортанный стон, который он не смог сдержать. — Я слышу тебя, — торжествующе прошептал Тэхён. — Я слышу твою правду, мастер. И она не в тишине. Тэхён одной рукой потянул на себя край тяжелого одеяла, приглашая Гука внутрь, в свое тепло. — Забудь про полотенце. Оно тебе не понадобится. Я сам тебя высушу. Гук на мгновение заколебался, глядя на дверь, где лежало спасительное полотенце, а затем решительно нырнул под одеяло, прижимаясь своим влажным, прохладным телом к горячей коже альфы. Лаванда и кедр окончательно сплелись в один неистовый аромат. Тэхён обнял его, зарываясь лицом в мокрые, пахнущие шампунем волосы. — Теперь ты никуда не уйдешь, — выдохнул он в макушку омеги. — Даже если будешь молчать вечность. Я научусь слушать твое сердце. В комнате стало тихо, но это была уже не тишина больничной палаты. Это была тишина перед бурей, которая вот-вот должна была смести остатки их прошлого. Тишина, которая воцарилась в комнате после ухода Пака, теперь стала мягкой и глубокой, как бархат. Гук, чьё тело последние трое суток было натянуто, как струна, поддался этому теплу мгновенно. Стоило ему почувствовать под щекой мерный стук сердца Тэхёна и укрыться тяжелым одеялом, как сознание просто погасло. Лаванда окутала их обоих, умиротворяющая и сонная. Тэхён, напротив, не мог сомкнуть глаз. Слабость всё еще сковывала его мышцы, но разум был пугающе ясным. Он лежал, боясь шевельнуться, и смотрел на Чонгука. В неверном свете догорающих свечей омега казался совсем юным. Его ресницы подрагивали во сне, а губы, которые он так упрямо сжимал всё это время, наконец расслабились. Тэхён медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по скуле Гука, спускаясь к шее, где всё еще влажно поблескивала кожа после ванны. Он касался его плеч, ощущая каждый бугорок мышц, каждую линию, которую он чуть не потерял навсегда. Гук во сне лишь глубже зарылся носом в изгиб шеи Тэхёна, неосознанно тулясь к нему всем телом, ища защиты от кошмаров прошедших дней. В этот момент дверь тихо, почти бесшумно скрипнула. На пороге замер Намджун. Герцог зашел без стука, движимый беспокойством — тишина в покоях брата после ухода шумного Чимина показалась ему подозрительной. Он ожидал увидеть что угодно: новую ссору, пустую ванну или Тэхёна в забытьи. Но он увидел картину, которая заставила его сердце на мгновение пропустить удар. Тэхён, бледный, но живой, лежал в объятиях спящего омеги. Запах лаванды и кедра в комнате был таким плотным, что его можно было почувствовать на вкус. Это была не сцена из жизни лордов, это была сцена из жизни двух выживших душ. Тэхён медленно поднял взгляд на старшего брата. Его глаза блеснули в полумраке. Он не произнес ни звука, чтобы не нарушить покой того, кто наконец-то уснул. Тэхён просто приложил указательный палец к губам, а затем едва заметно кивнул в сторону двери. Короткий, властный жест, который говорил: «Уходи. Он спит. Не смей его будить». Намджун застыл на пороге. Он посмотрел на расслабленное лицо Чонгука, на руку брата, которая собственнически обнимала омегу за плечи, и почувствовал, как ком, стоявший в горле все эти дни, наконец рассосался. Герцог Ким медленно, скрывая затеплившуюся в уголках губ улыбку, склонил голову. В этом поклоне было признание. Он осторожно, стараясь не издать ни единого звука, потянул ручку на себя и вышел, оставив их в золотистом полумраке. За дверью Намджун прислонился к стене и закрыл глаза, выдыхая. — Pacta sunt servanda, — прошептал он в пустой коридор. — Договоры должны соблюдаться. И, кажется, они заключили свой собственный.