Наследник Леонардо Да Винчи

Савойское герцогство, 1490 год. Город Шамбери.

      Ночь, тёмная ночь. Тучи покрыли небо, которое должно было светиться и дать надежду, однако этого не суждено было. Тёмные тучи, как вороны, закрыли свой свет, давая тем, кто страдал, горе и потерю. Стражи, как вестники смерти с огненными факелами, ходили по улицам, освещая каждую мелочь. Даже маленькая мышка не могла укрыться от света, однако она побежала в тюремную дырку решётки, где стекала сырая вода.       Комната, каменная, сырая и пустая, держала пятерых молодых ещё юных парней, которые сидели в тишине. Вся комната пахла мхом, гнилой едой, что недавно была свежей, рыбой, тухлой, сырой, как сама тюрьма. Мышка пробегала, приземлилась на скамейку, обтряхнула свои лапки и побежала за единственным светом, который находился в углу комнаты. Огонь, несмотря на то что должен был отдавать запах гари, не приглушал его, только давал отвратительный мерзкий запах, который, к сожалению, они не могли унюхать. Мальчики, разной внешности, волос, но в порванной одежде разных цветов, уставшие, с пустыми глазами смотрели только на мышку, которая стала им развлечением. Они были как куклы, ведь на их телах были видны ужасные синяки, кровавые раны, и глаза были такими, будто они не знали ничего, даже своего имени, прошлого, ничего. Слава богу, эти мальчики могли ощущать, что они ещё могут ходить, касаться, даже чуять запах, но они его не понимали Каждый смотрел на мышь по-разному, хоть с бедных, беззащитных детей, которые пострадали больше всего, были как оболочка.       Первый, серебряный парень, примерно ещё подросток. Его серебристые волосы висят безжизненными нитями, закрывая часть лица. Глаза — два мутных, белёсых омута, в которых не отражается ни одной мысли. Он смотрит на мышь, но не видит её сути; его зрачки не расширяются от интереса. На тонкой шее, как и у остальных мальчиков, были видны следы от препаратов, но он не чувствует боли. Его пальцы в фиолетовых лохмотьях слегка подрагивают, когда он вдыхает запах сырости, но его мозг не может дать этому запаху названия.       Второй же парень, того же возраста, как и с белыми, серебряными глазами, но сам рыжий, сидел рядом с ним на скамейке, тоже любуясь мышкой. Когда-то яркие волосы, которые сияли на солнце, теперь казались тусклыми и запылёнными. Его взгляд застыл в одной точке, чуть ниже того места, где пробегает мышь. В его осанке нет больше бунта — только мышечная память, заставляющая его сидеть прямо. Кровавые ссадины на его руках запеклись, но он не пытается их коснуться. Он смотрит сквозь грызуна, словно тот — лишь прозрачная тень, а тонкая шея с инъекцией подрагивала, несмотря на то, что парень не вздыхал..       Третий же парень уже постарше, с бывшими длинными красивыми волосами, как у девочки, тоже сидел на скамейке, как настоящая фарфоровая кукла. Его лицо, идеально симметричное и бледное, напоминало посмертную маску из воска. Золотые пряди обрамляли пустоту. Он дышал ровно и тяжело, кончик его носа чуть дергался, улавливая запах зверя, но в сознании не всплывало слово «мышь». Он — самая совершенная из кукол; его взгляд абсолютно статичен, лишен мерцания жизни, прикован к полу мертвой хваткой, как будто мышь была добычей, но он не знал всего этого.       Четвёртый, старше уже как мужчина, но ещё нет, с чёрными кудрявыми волосами, прижимал руки к себе, смотря, как на учителя, на мышь. Черные локоны скрывали глубокие синяки на висках — следы тех самых опытов, что стерли его, как пушинку. Его глаза походили на два пустых дверных проема в заброшенном доме, которые вот-вот провалятся. Он слегка наклонил голову в сторону шороха, ведомый инстинктом слуха, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Зеленая ткань его одежды пропиталась запахом сырости, гнильи и пыли, но для него это — единственная реальность, которую он не может осознать.       Самый маленький из них, в багровой рубахе, казался наиболее хрупким. Его взгляд был направлен на мышь с какой-то жуткой, автоматической фиксацией. Он не боялся, не удивлялся и не радовался. Его маленькие ладони лежали на коленях, как чужие предметы. Он чувствовал холод камня и тепло соседа, но эти ощущения для него лишены смысла — он просто лишенный имени и прошлого, превращенный в живой экспонат этой мрачной коллекции, подросток. Мышка же бегала и резко остановилась, как будто она слышала хорошие шаги, их вибрацию. За закрытой стеной были слышны мелкие тихие голоса, которые принадлежали стражникам и, как назывались, людям. Каменные стены поглощали этот звон, давая мальчикам просто смотреть на дверь. Сырые капли стекали с потолка и попадали на пятерых подростков, которые чувствовали, но не могли понять, что это.       Тем временем, в сияющем огнём тюремном коридоре знатного дома, который хранил кучу людей, детей и подростков от 12 до 18 лет, которые были пусты, как фарфор, ведь над ними проводились чудовищные эксперименты, которые были для дела одного богатого вельможи. В коридоре была кровь, которую служанки изредка по просьбе вельможи затирали, ведь богатый вельможа не мог терпеть противного запаха, особенно в тюремных комнатах. Свет от факелов, закреплённых на стенах, и того, что нёс впереди стражник, создавал вокруг вельможи живое, вибрирующее сияние. Стражник, облачённый в длинный коричневый плащ, перехваченный широким кожаным поясом, шёл чуть впереди, разгоняя тьму. Вельможа шёл по узкому коридору вместе со своим прислужником, и каждый его шаг казался вызовом этому мрачному месту. На нём был тяжёлый камзол из глубокого синего бархата, расшитый золотыми нитями, которые вспыхивали при каждом движении. Плечи его согревала роскошная меховая накидка, а на груди массивно покоилась золотая цепь — символ безграничной власти и богатства. Его тёмный берет с драгоценной брошью сидел безупречно, подчёркивая холёные черты лица и аккуратно подстриженные усы. Несмотря на внешнюю невозмутимость, вельможа едва сдерживал порыв прикрыть нос надушенным платком. Отвратительный запах тюрьмы — смесь гнили, застоявшейся сырости и немытых тел — обрушивался на него тяжёлой волной. Каждый вдох давался ему с трудом, вызывая едва заметную брезгливую гримасу на тонких губах. Глаза его, подведённые тёмным цветом для пущей выразительности, смотрели на грязные стены с нескрываемым высокомерием:

Какое ничтожное, зловонное место… Мои сапоги из тончайшей кожи касаются этой скверны. Но я должен терпеть. Всё это — лишь малая жертва ради великой цели. Скоро эти стены станут лишь неприятным воспоминанием, а мой план принесёт плоды, которые оправдают каждое мгновение, проведённое в этом аду.

      Огненные факелы выхватывали из темноты золотое шитьё на рукавах вельможи, заставляя их искриться, будто они были сотканы из самого огня, а тени причудливо ломались на каменных сводах, когда свет дрожал от сквозняков, но фигура дворянина оставалась центром композиции — ярким, надменным и пугающе спокойным. Вельможа осматривал каждую закрытую дверь и, не смотря на это, чуял этот запах гнили, к которому ему не привыкать. Он вытер нос своим носовым платком и ответил своим грозным, но бархатным голосом: — Значит, с пятью подростками эксперимент удался успешно? — Вельможа ходил статной походкой, не обращая внимания на прислугу, который был спокоен и нёс перед собой факел. — Да, синьор, мы осмотрели тех пятерых парней, и они приняли инъекцию идеально, даже никаких чужих примесей, болезней нет. Они просто как куклы, но не беспокойтесь: ходить, трогать, по нужде и есть мы их научили! — И командам научили? — спросил Вельможа, думая о том, что наконец-то, после долгих десяти лет правления прошлого вельможи и пяти лет его трудов, они не прошли зря. — Да, не беспокойтесь! — Стражник начал ключом открывать ту дверь.       Тяжёлая дверь, стонавшая ржавыми петлями, наконец поддалась, и в душный полумрак камеры хлынул поток неестественно яркого света. Пятеро мальчиков, сидевших в ряд, даже не зажмурились. Их глаза, лишённые внутреннего света, были похожи на мутные стеклышки — в них не отражалось ни любопытства, ни надежды. Они замерли, как восковые фигуры в лавке старьёвщика, чьи мысли были стёрты добела. И в этот момент на пороге возник он. Вельможа казался живым воплощением роскоши, ослепительным пятном на фоне серых, покрытых липкой плесенью стен. Его высокая фигура в глубоком синем бархате почти полностью перекрыла дверной проём. Золотое шитьё на его груди вспыхивало при каждом движении, а тяжёлая цепь с массивным кулоном мерно покачивалась, словно маятник, отсчитывающий последние секунды их прежнего существования. Его холёное лицо с острой бородкой выражало холодное спокойствие — он смотрел на них не как на людей, а как на ценное имущество, которое только что приобрёл. Вместе с ним в комнату ворвался чужой, почти агрессивный запах. Пыльный, затхлый воздух темницы, пахнущий мокрой известью, старым тряпьём и солёной сыростью, был мгновенно вытеснен ароматом дорогого парфюма. Это была густая смесь амбры, сандала и тонкой выделанной кожи. Запах был настолько сильным и чистым, что он казался здесь почти физически ощутимым объектом, подчёркивающим пропасть между этим человеком и пятью безмолвными куклами, сидящими перед ним. Вельможа, почесав свой подбородок, был благодарен: ведь он видел их целыми, не болезненными, просто голодными, уставшими и исхудавшими детьми, на которых были видны раны, кровь, следы сырости и особенно свежая рана на шее от укола. Он предвкушал, как благодаря одному из этих парней он получит своё, чего так страстно желал. Его глаза, гордые и хищные, медленно скользили по их лицам. С хитрым, изучающим прищуром он оценивал чистоту их кожи под слоем грязи, блеск волос и крепость костей, словно ювелир, рассматривающий необработанные, но крайне редкие камни. — Мы им дали код, чтоб вы не перепутали: беловолосый — 402, рыжий — 404, блондин — 401, черноволосый — 403 и наш маленький коротышка — 405-й номер! — ответил страж, освещая своему синьору этих пустых и прелестных парней. Синьор лишь едва заметно улыбнулся кончиками губ. Его взгляд задержался на номере 401, затем перешёл к остальным, фиксируя каждую деталь их изнеможённого облика. В то время как юноши смотрели в пустоту, Вельможа видел в них инструменты своего будущего триумфа, уже мысленно переодевая их из рваного тряпья в расшитый золотом бархат. Вельможа поизучал и сразу его привлек юноша под номером 402 — он казался почти призрачным на фоне сырых стен. Его длинные, спутанные волосы цвета выцветшего снега беспорядочно спадали на плечи, обрамляя худое, испачканное пылью лицо. Несмотря на лохмотья и общую измождённость, в его чертах угадывалась былая породистость: тонкий прямой нос, резко очерченные скулы и пустой, отрешённый взгляд светлых глаз, в которых не осталось даже страха — лишь бездонная усталость. Вельможа, облачённый в тяжёлый синий бархат и меха, медленно подошёл к нему. Его унизанная перстнями рука, пахнущая дорогими маслами и табаком, резко взметнулась вверх. Кончиками пальцев он крепко перехватил острый подбородок парня, вынуждая того поднять голову. Юноша не сопротивлялся, его тело обмякло, послушно следуя за движением чужой руки. Вельможа слегка повернул его лицо из стороны в сторону, подставляя тусклому свету, словно оценивал качество редкого фарфора или породистого пса. На губах мужчины заиграла хитрая, едва уловимая усмешка — он нашёл именно то, что искал. В этом сочетании абсолютной внутренней пустоты парня и хищного интереса господина чувствовалась скрытая угроза: —Да, вот он! — Вельможа дал улыбку, такую, что в мыслях ликовал: его план будет исполнен во всей красе, и никто не помешает. — Стражник, ведите этого паренька в ванную, прикажите служанкам привести его в порядок и накормите, затем отведите ко мне в кабинет! Надеюсь, вы сделали ему укол разума? — Конечно, синьор! — Страж поклонился, подошёл к пареньку и сказал: — Встань, 402! Парень вздрогнул, но это движение было скорее механическим, чем осознанным. Его взгляд оставался остекленелым, лишённым всякой искры — та самая пустота, которую обещал укол.       Медленно, будто каждое сочленение его тела превратилось в ржавый механизм, он начал подниматься со скамьи. Его худые ладони уперлись в шершавое дерево, пальцы побелели от напряжения. Колени мелко дрожали, отказываясь держать вес истощённого тела. В какой-то момент равновесие окончательно покинуло его: плечо резко дёрнулось в сторону, и парень едва не рухнул обратно, опасно наклонившись. Его лицо при этом не изменилось — ни страха падения, ни боли, лишь прядь пепельных волос упала на пустые глаза. Прежде чем он успел коснуться пола, тяжёлая рука усатого стражника, стоявшего впереди всех, жёстко перехватила его. Пальцы воина сомкнулись на тонком, почти прозрачном запястье паренька, как стальные тиски. Это не было жестом помощи — скорее, грубым рывком кукловода, возвращающего марионетку в вертикальное положение: — Смирно, — холодно бросил страж, не ослабляя хватки и чувствуя под пальцами лишь сухую кожу и выступающую кость. — И ещё, Эдуардо, постарайся не поранить этого паренька, он — моя цель. Остальных вы, пожалуйста, накормите и напоите, я не хочу, чтоб они умерли! — Вельможа шёл впереди, пока парень под номером 402 и стражник шли за ним. Парень не чувствовал, но впервые увидел сияние факелов, которых он никогда не видел за тёмной деревянной дверью. Чувствовал запах свежей гари от огня и сухости, а не той сырости или гнилой рыбы, что давали. Затем парень почувствовал ступеньку, начал медленно подниматься, пока его руки за спину держал стражник. Парень смотрел на спину вельможи, который скрестил руки в необычной позе и ходил размашисто, как король. Вельможа же чувствовал шаги паренька, чувствовал запах цели. Он был благодарен: после 5 лет его трудов и 10 лет прошлого вельможи, наконец-то, после 15 лет, появились здоровые 5 экземпляров, которыми можно попользоваться. Но сейчас трудной целью было для него найти репетитора, чтоб научить парня всему — от азбуки и письма до самой физики, астрономии и так далее. Но самое важное — чтоб этот парень логически думал. Ведь Леонардо да Винчи, выдающийся человек, никогда не возьмёт такого паренька, да и не будет брать. Вельможа скривил губы, ведь если бы не проницательный ум Леонардо и его привередливость в выборе учеников, он бы давно получил то, чего желал. Вельможа теперь не ошибётся. Они все трое дошли до улицы, и вот оно.       Паренёк прикрыл свои глаза, ведь какой-то маленький подвал, напоминавший склад, не мог прикрыть его глаза, а паренёк тем более уже давно не видел яркого света — только тюремную камеру, смену ночи и дня и крысу, что недавно веселила его и четырёх парней. Солнце освещало ярко, не щадя глаза подростка, так что тот с силой сопротивлялся и шёл дальше. Вельможа же, понюхав свежий запах деревьев, что росли в его дворе, прислушался к шагам, почуял, что кому-то тяжело ходить, понял, что парень не может терпеть солнца: — Тихо, не смотри долго на солнце, смотри немного вперёд! — Вельможа остановил паренька, хрупного, невинного, ноги дрожали, как осиновые худые палки, и смотрели только на вельможу с пустотой. — Насладись пару минут природой и красотой моего двора! Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки спелого персика и топлёного молока. В этом мягком свете итальянская вилла казалась не просто строением, а живым памятником ушедшей эпохи. Её стены, сложенные из тёплого песчаника, впитывали последнее дневное тепло, а окна, похожие на глубокие тёмные зеркала, отражали безмятежность вечернего сада. Архитектура дома дышала симметрией и достоинством. Изящные башенки с коническими крышами устремлялись ввысь, а парадный фасад был украшен тонкой резьбой и классическими арками. По камням, словно затейливое кружево, карабкался плющ, местами полностью скрывая кладку и превращая здание в часть самого леса, подступавшего к поместью. Перед входом раскинулся регулярный парк, где царил абсолютный порядок. Ровные дорожки, выложенные светлым булыжником, сходились к центру — величественному мраморному фонтану. Вода в нём не била шумным ключом, а плавно перетекала из чаши в чашу, создавая едва уловимую симфонию прохлады. Вокруг, в строгих лабиринтах живых изгородей, цвели алые розы, чей аромат густо смешивался с запахом хвои и сырой земли. Белоснежные статуи, застывшие в грациозных позах, казались безмолвными стражами этого покоя. Всё здесь — от каждой выстриженной веточки туи до шпиля на крыше — говорило о вечности, тишине и уединении, которое может подарить только старинное родовое гнездо.       Парень всё это осматривал, чувствовал запах цветов, что росли тут рядом и неподалёку. Он сам не понимал, что это за запахи, он ничего не понимал, что это за красота, он просто стоял, хотя если бы он был живым, он бы почувствовал всё это, захотел бы прикоснуться хотя бы к розе и понюхать её, понять. Но он не мог, а страж силой потащил его, пока вельможа пошёл в другом направлении, радостный, как будто ему принесли богатство. Стражник держал крепко паренька, ведь он понимал, что если парень начнёт чем-то не нужным интересоваться, он может убежать, хоть и был пустым, как прекрасная фарфоровая хрупкая кукла. Поэтому, чтоб он не сбежал, он вёл по красному двору к самой ванной, в которой, слава богу, были служанки. Парень с пустым взглядом принюхивался к запаху, который он не понимал, но это исходило от розового прямоугольного мыла, лежавшего на краю ванны, от каких-то склянок и баночек. Наверно, опять будут над ним эксперимент делать или ещё хуже: — Эдуардо, это кто? — спросила служанка, девушка с блондинистыми волосами, заплетёнными в пучок. — Синьор Даниэле приказал вам умыть этого паренька и подобрать ему одежду, я буду стоять рядом, чтоб отвести до нашего господина! — Эдуардо силой кинул 402, так что тот оказался на руках доброй блондинки. Служанка осторожно притянула паренька к себе, стараясь не делать резких движений. Его одежда висела лохмотьями, едва держась на худых плечах, но парня это, казалось, совершенно не заботило. Она заглянула ему в лицо, надеясь увидеть там испуг, протест или хотя бы тень любопытства, но наткнулась на стену. У него были глаза, ясные и светлые, но смотрели они с пугающей, абсолютной пустотой. В этом взгляде не было чувств — ни боли от того, что его только что грубо швырнули, ни интереса к новой обстановке. Он смотрел на неё, как на неодушевлённый предмет, просто фиксируя её присутствие, но не осознавая его. Девушка невольно вздрогнула. Ей уже приходилось видеть страх, но эта безэмоциональность пугала куда сильнее. Парень лишь слегка повернул голову, принюхиваясь к розовому прямоугольнику мыла на краю ванны. Его ноздри чуть трепетали, но лицо оставалось неподвижной маской, лишённой малейшего проблеска человеческой эмоции: — Как же с тобой быть?.. — тихо выдохнула она, чувствуя, как по коже пробегает мороз от этой тишины в его глазах. Эдуард за спиной оставался безучастным, как скала, ожидая, когда начнется выполнение приказа. Служанка принялась аккуратно снимать с паренька остатки рваной ткани, но он даже не помог ей, оставаясь обмякшим и абсолютно безучастным к происходящему. Служанка понимала, что этот парень был подопечным Вельможи и исправить его было очень тяжело, поэтому, сняв с него порванную одежду, начала мыть бедного 402-го, который просто осматривал комнату. Ванная комната была пропитана запахами, которые никак не вязались с прошлой жизнью 402-го. Здесь пахло терпким бергамотом, согретым на солнце средиземноморским розмарином и дорогим флорентийским мылом, чей аромат напоминал распустившиеся бутоны лилий. Этот густой, обволакивающий пар смешивался с едва уловимой сыростью старого мрамора, создавая атмосферу тяжелой, удушающей роскоши. Пока служанка аккуратно снимала с него клочья грязной ткани, парень медленно обводил помещение взглядом. Его глаза двигались плавно, без тени узнавания или интереса. Он осматривал золочёные краны, изогнутые в форме лебединых шей, с которых лениво капала вода, мозаику на полу, выложенную причудливыми узорами из лазурита и белого камня, и тяжёлые зеркала в резных рамах, в которых отражалось его собственное худое тело и сосредоточенное лицо блондинки. Для 402-го всё это было лишь набором форм и световых пятен. Золото не казалось ему ценным, а чистота — спасительной. Когда тёплая вода коснулась его кожи, он даже не вздрогнул. Его разум, привыкший к боли и холоду лабораторий, просто фиксировал новые данные, оставаясь запертым за стеной абсолютного безразличия. Служанка видела, как он смотрит на лепнину потолка, будто пытается найти там выход, но в этом поиске не было надежды — только механический расчет. Она понимала: Вельможа сломал в нём не только волю, но и саму способность чувствовать этот мир.       Служанка отмыла 402-го, дала ему красивую аристократическую одежду и отдала Эдуарду, который с силой потянул паренька, схватив руки за спину, и они пошли по коридору к самому важному владельцу дома. Паренек же просто осматривал красивые коридоры, вещи, пока страж вел его к главному. Скоро послышались вибрации бархатного смеха и немного грубоватый голос. Паренек посмотрел вперед. Одной рукой страж держал двери, другой постучал по двери: — Входите! — сказал тот самый бархатный голос Вельможи. Страж толкнул дверь, затем паренька, заставив его идти вперед. За дверью открылось пространство, дышавшее роскошью флорентийского чинквеченто. В центре зала стоял массивный стол из темного ореха, инкрустированный перламутром и костью — истинное произведение искусства мебельных мастеров. Вокруг него располагались тяжелые кресла с высокими спинками, обитыми тисненой кожей и украшенными золотыми гвоздиками. Джулиано II Медичи сидел, непринужденно опершись локтем на резной подлокотник, заканчивающийся головой льва. В его движениях чувствовалась порода: он медленно поднес к губам изящную чашу, пока его собеседник заходился в очередном приступе веселья. Вельможа, чей бархатный смех эхом отражался от кессонного потолка, едва не опрокинул кубок, когда его мощная рука ударила по столу от избытка чувств. — Клянусь всеми святыми, Джулиано, это была лучшая шутка года! — пробасил он, и его немного грубый голос заставил хрусталь на столе тонко звякнуть. Джулиано, не отрывая взгляда от гостя, сделал глоток и мягко ответил: — Юмор — это единственное оружие, которое не оставляет ран, но побеждает врагов. В этот момент страж толкнул паренька вперед. Тень от высокой мебели и тяжелых гобеленов на мгновение скрыла вошедшего, пока он не оказался в круге теплого света, падающего на шахматный мраморный пол. Оба мужчины замолчали, и Вельможа, всё еще с улыбкой на лице, обернулся к двери, рассматривая того самого паренька, который выбрал: —Отлично, спасибо, Эдуардо. Передай и служанке, что мыла его! — Даниэле постучал ложкой по кружке, смотря на реакцию Джулиано. — Джулиано, хочу вам сказать, что эксперимент моего брата после 15 лет выдался успешным. Этот парень и ещё 4 — идеальные сосуды, без примесей и ничего. Они разумны, но пусты! — Ты, Даниэле, до сих пор пытаешься добиться цели своего брата? — спросил Джулиано, смотря на пустого паренька, который стоял ровно и осматривал просто округу. — Нет, я сделал то, что хотел брат. Я же хочу другого. 402, подойди ко мне! — Даниэле показал пальцем, чтобы подойти к нему. Паренек послушался, медленно подходя к вельможе. Джулиано Медичи слегка приподнял бровь, наблюдая, как подопытный — или, как выразился Даниэле, сосуд — послушно сокращает дистанцию. Внутри у Джулиано не шелохнулось ни капли сочувствия. Его не трогала ни юность паренька, ни его пугающая покорность; для человека его круга люди часто были лишь фигурами на шахматной доске политики или науки. Однако лёгкое удивление всё же проскользнуло в его взгляде: он не ожидал, что эксперименты покойного брата Даниэле действительно зайдут так далеко. Разумны, но пусты… — эхом пронеслось в голове Медичи. Он с холодным любопытством рассматривал паренька, словно тот был редкой антикварной вазой или породистым скакуном, отмечая отсутствие живого блеска в глазах, который обычно выдаёт человеческие мысли. Даниэле, наслаждаясь моментом триумфа, подался вперёд, едва не задев тарелку. Его глаза горели азартом: — Ну же, 402, покажи нашему гостю, что ты не просто кукла. Скажи что-нибудь! — приказал он, откидываясь на спинку инкрустированного кресла. Паренек остановился в паре шагов, его взгляд на мгновение сфокусировался на вельможе. Голос прозвучал ровно, без единой лишней интонации, словно шелест сухой листвы: — Слушаю, синьор Даниэле. Услышав своё имя из уст идеального сосуда, вельможа расплылся в широкой, торжествующей ухмылке. Он так сильно ударил ладонью по дубовому столу, что фарфоровая чашка Джулиано звякнула о блюдце. — Видели?! — воскликнул Даниэле, не сводя радостного, почти безумного взгляда с паренька. — Чистая форма! Никакого сопротивления, никакой гордыни, только абсолютное признание господина. Ну разве это не само совершенство, Джулиано? Медичи лишь молча поднёс чашку к губам, скрывая за краем чаши свою тонкую, едва заметную усмешку. Его забавляла страсть собеседника, но сам номер 402 интересовал его теперь лишь как инструмент, который можно было бы использовать в большой игре. — Я понимаю, Даниэле, вы профессионал. Однако Леонардо да Винчи не глуп и может об этом догадаться. Вы хоть имя ему придумали? Научили его быть живым? — Джулиано думал, что предпримет этот вельможа. — Имя я ещё не придумал, а по поводу обучения на 3–4 года — я как раз к тебе хочу обратиться. У тебя есть знакомые известные, лучшие репетиторы, которые могли бы научить паренька всему: от азбуки с письмом до физики, астрономии и так далее? — Хм, много известных людей у меня есть. Они известны на всю Италию и являются живописцами! Сандро Боттичелли, например, он как раз мог бы показать мальчику настоящую красоту! Доменико Гирландайо, Корреджо! Даниэле выплюнул чай в тряпку, удивившись тому, что Джулиано предложил ему тех художников, что, возможно, никогда не согласятся учить ученика, да ещё за деньги. Да, возможно, они даже не приедут: — Джулиано, они даже не приедут и не согласятся, они даже за деньги не согласятся! — Даниэле был в напряжении, усаживая подростка на колени. — Уговорю. Только вот, сколько подростку лет-то? — спросил Джулиано. Паренек хоть и не чувствовал, но хотел знать, что такое лет, кто такой живописец, ведь ему никогда ничего не рассказывали. Да, мальчик был пустым, как оболочка, но незнакомые слова частично его интересовали, хоть он молчал и сам мозг не шёл на укол: — Шестнадцать. А зачем тебе это? — спросил вельможа, подозрительно смотря на своего друга. — Не беспокойся, Даниэле. Я уговорю. Тебе сколько и кого пригласить? По поводу остального — я попрошу их научить. Ну, ещё куплю книги, будет пополнение твоей библиотеки! — Джулиано собирал свои вещи. Даниэле скривился так, будто проглотил кусок горького лимона. Усадив шестнадцатилетнего юношу на колени, как бездушную манекенщицу, он с нескрываемым раздражением наблюдал за тем, как Джулиано Медичи невозмутимо пересчитывает монеты в тяжёлом кошельке. Звенящее золото, которое обычно ласкало слух вельможи, сейчас лишь усиливало его досаду. — Книги? Ещё больше книг?! — Даниэле всплеснул руками, едва не задев плечо паренька. — Моя библиотека и так ломится от фолиантов, которые никто не открывает. Теперь мне придётся забивать полки всяким хламом только ради того, чтоб мой великолепный сосуд научился складывать буквы? Это пустая трата места и флоринов, Джулиано! Мои предки собирали редчайшие рукописи, а теперь я буду засорять залы учебниками? Он нервно заёрзал в кресле, поправляя роскошный камзол. Сама мысль о том, что его личное пространство превратится в учебный класс, приводила его в бешенство: — А живописцы? — продолжал Даниэле, чей голос стал ещё более резким. — Ты хоть представляешь, кого ты называешь? Доменико Гирландайо завален заказами от Торнабуони, Корреджо ещё лесятилетний, а Сандро Боттичелли… этот вообще как баран по характеру! Они не приедут, Джулиано. Даже если ты завалишь их золотом, они могут просто рассмеяться мне в лицо, услышав, что им нужно учить подростка, да ещё заподозрят, что он пустота. Это удар по моей репутации, если они узнают, что это я сделал с подростком! Джулиано, между тем, закончил проверять вещи. Он затянул кожаный шнурок на кошельке и перекинул его через руку, бросив на Даниэле короткий, почти хитрый взгляд. Паренек же, сидя на коленях вельможи, не шевелился. Он замер, затаив дыхание, и его взгляд был прикован к Медичи. Внутри этой пустоты впервые зашевелилось нечто похожее на смутный вопрос. Лет… Живописец… Книги… Слова падали в его сознание, как камни в глубокий колодец, не рождая эмоций, но пробуждая странную, механическую потребность понять их значение. Кто эти люди с красивыми именами? И почему ради него нужно брать книги в библиотеку? Библиотека… Джулиано поправил воротник и направился к выходу, бросив через плечо: — Позволь мне беспокоиться о гордости Боттичелли, мой друг. Твоё дело — подготовить место. Даниэле тяжело вздохнул, посмотрел на мальчика и ответил: — Не беспокойся, 402. Если откажут, моя стража научит. Но ты теперь запомни: с этого дня тебя зовут Северо, и тебе 16 лет! — Даниэле хмыкнул, радуясь своему сосуду, и гладил по голове того, который посмотрел на него спокойно, с пустотой, но губы дрожали. — Ты хочешь спросить? — Да, синьор. А Северо — это так людей называют? И что такое лет? — монотонно ответил Северо, хоть и понимал, что вельможа никогда не ответит, ведь он был из богатого рода, и 402 не должен был спрашивать у великого синьора. Вместо гнева, которого можно было ожидать от человека его статуса, на лице Даниэле расплылась самодовольная, хитрая ухмылка. Он чувствовал себя творцом, чьё изваяние внезапно обрело голос, оставаясь при этом послушным инструментом: — О, ты заговорил сам… — протянул Даниэле, и в его голосе послышалось почти отеческое превосходство. Он положил тяжёлую ладонь на голову Северо, медленно и властно поглаживая его по волосам, словно поощряя породистого пса. Эта ласка не была наполнена теплом, в ней сквозила лишь гордость владельца за дорогую вещь, которая оказалась умнее, чем предполагалось: — Северо — это имя, мой дорогой сосуд. Твой личный знак отличия в этом мире, — Даниэле чуть наклонился к уху паренька, делясь с ним тайной, доступной лишь господам. — А лет, или, правильнее выразиться, годы… это мера того, сколько времени ты топчешь эту землю. У обычных людей они оставляют морщины и усталость, но для тебя шестнадцать лет — это лишь цифра, означающая, что твоя оболочка наконец созрела для великих дел. Вельможа перевёл взгляд на Джулиано, безмолвно хвастаясь:

Вот, он учится, он впитывает, но остаётся таким же пустым, как я хотел.

Его пальцы продолжали перебирать пряди волос Северо, демонстрируя полную власть над этим существом: — Ты — идеален, Северо. Ты спрашиваешь, но в твоём голосе нет дерзости. Ты хочешь знать, но остаёшься таким же, как и прежде, и это, конечно, меня радует, Северо! Северо продолжал сидеть неподвижно, запечатлевая в своей пустой оболочке новые понятия. Теперь у него было имя и число, определяющее его существование, хотя само ощущение времени всё ещё оставалось для него загадкой.

***

      Флоренция. Высокие своды мастерской Сандро Боттичелли тонули в полумраке, но центр зала был залит ярким, беспощадным светом, падающим на колоссальный холст. Это был не просто заказ — это был проект, призванный перевернуть представление о величии, и ради него два титана Возрождения пошли на серьезные технические хитрости. Сандро Боттичелли и Доменико Гирландайо находились в воздухе. Под самым потолком были закреплены мощные железные крюки, через которые перекидывались толстые пеньковые веревки. Художники сидели в узких, грубо сколоченных деревянных люльках, которые мерно покачивались при каждом движении кисти. Их положение было одновременно величественным и мучительным. Сандро, чье лицо вблизи казалось почти прозрачным от усталости, а золотистые кудри были припорошены известковой пылью, обеими руками держался за направляющий канат, чтобы его не отнесло в сторону. Доменико, напротив, действовал жестко: он упирался коленями в планку, прижимаясь к холсту, и наносил размашистые тени своим характерным сосредоточенным взглядом. С высоты десяти локтей они казались птицами, запертыми в сложной паутине из канатов и амбиций. — Посмотри на этот изгиб, Доменико, — негромко произнес Боттичелли, и его голос мягким эхом разнесся по пространству. — В этой линии не хватает жизни. Нам нужен кто-то, кто видит мышцы под кожей так же ясно, как мы видим эти нити. Кто-то с дерзким взглядом. — Я уже говорил тебе, — отозвался Гирландайо, не отрывая взгляда от тени, — юный Микеланджело. В моей мастерской он уже перерос своих учителей. Если мы позовем его, он вдохнет в этот проект ярость. Он будет висеть здесь рядом с нами, и его рука не дрогнет перед таким масштабом. Они продолжали говорить о будущем, о мальчике-скульпторе, который должен был стать их продолжением, пока скрип блоков создавал странную, почти медитативную музыку. Но этот разговор о грядущих веках был резко оборван. Снизу раздался звук, не имеющий ничего общего с искусством — тяжелый, бесцеремонный стук кованых сапог по каменным плитам. Это не был визит друга или ученика. Дверь захлопнулась с лязгом, и по залу разнеслось эхо уверенных, властных шагов. Джулиано II Медичи вошел в мастерскую, не дожидаясь приглашения. Его облик мгновенно заполнил собой все пространство внизу. С характерным длинным носом, темной бородой и тяжелым, оценивающим взглядом из-под черного берета, он выглядел как человек, привыкший подчинять. Через его плечо была перекинута большая кожаная сумка, плотно набитая свитками, которая при каждом движении издавала глухой, тяжелый звук. Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, превращаясь в невидимую стену напряжения. Веревки, на которых висели мастера, вдруг показались им не опорой, а опасными путами. Напряжение стало почти осязаемым, когда Джулиано начал медленно обходить зал, глядя вверх на парящих живописцев, словно на диковинных зверей. Его шаги были размеренными и давящими, заставляя художников замереть в своих люльках. Вместе с ним в комнату ворвался запах, который мгновенно отравил воздух. До этого мастерская благоухала творчеством: тонким ароматом льняного масла, свежей древесины и терпким запахом сухих пигментов. Но теперь живописная комната наполнилась неприятным, едким духом. От Медичи исходил запах старой, дорогой выделанной кожи, пропитанной мускусом, и холодный, металлический аромат, исходивший от его сумки и пряжек. Этот дух власти был настолько тяжелым, что казалось, будто воздух в комнате стал пустым, лишенным искры вдохновения. Джулиано остановился прямо перед огромным портретом. Он стоял неподвижно, закинув голову и впиваясь глазами в работу, пока художники наверху чувствовали, как их мечты о будущем и юном Микеланджело разбиваются о холодную реальность присутствия Медичи. Комната, еще минуту назад живая и полная планов, превратилась в безмолвную клетку. — Так, Джулиано II Медичи, как я понял! — Сандро сделал презрительный вид, ведь он знал Джулиано, он был готов выкуп на деньги сделать, только чтоб ему сделали работу, и это было противно, ведь Сандро хотел распространять искусство честным людям, а не этому выскочке. — Сразу говори, Джулиано, зачем пришел? — громко недовольно крикнул Доменико, ведь этот богатый герцог не просто так пришел. — Живописцы, чего вы грозны ко мне, пришел я к вам в гости, поболтать?! — Джулиано сел на стул, смотря на прекрасную живописную картину. — Ага, или должок просишь на пару монет, нам не нужны богатства, мы работаем над общим проектом, так что пошел вон и не мешай! — крикнул Сандро так, что стены задрожали, в лицо было в гневе, красные щеки аж горели. — Сандро, Доменико, я понимаю, много вам забил, но я просто пришел вам предложить и поговорить! — Джулиано, увидев кружку, заварил кружку чая. — Я же не зря тратил время от Савойского герцогства до вас! — Ладно, говори, Сандро, не кипятись, послушаем его, чего хочет, ведь он не уйдет! — Доменико спустился вниз, собираясь привести себя в порядок. — Ладно, не буду кипятиться, только по-быстрому! — Сандро спустился по веревке вниз, хотя еще был недоволен, даже по лицу было видно. — Вот и поговорим! — Джулиано сделал глоток. — Вы знаете Даниэле Де Челентано? — Хм, первый раз такого слышу, Доменико, знаешь такого аристократа? — Доменико отрицал, ведь он правда не знал. — Хм, а его брата Вергилио Де Челентано, знаете? — усмехнулся Джулиано.       Сандро как раз поднес к губам флягу, чтобы смыть горечь раздражения, но имя Вергилио подействовало на него как удар под дых. Жидкость фонтаном выплеснулась изо рта куда-то вбок, забрызгав старые чертежи, на которые ему сейчас было совершенно плевать. Доменико, стоявший рядом, застыл на месте. Его глаза резко округлились, став похожими на два медных гроша, а все тело неестественно напряглось, будто он внезапно превратился в каменную статую. По комнате пронесся невидимый холодок, и обоих мастеров ощутимо передернуло. Репутация Вергилио Де Челентано была не просто жуткой — она была темным саваном, окутывающим любого, кто переходил ему дорогу. О нем не говорили вслух в приличных домах, его боялись больше, чем чумы и папского гнева вместе взятых. Джулиано же, глядя на их реакцию, лишь расплылся в довольной, почти кошачьей улыбке: — Судя по вашим лицам, — вкрадчиво произнес Джулиано, неспешно помешивая чай, — в представлении этот человек не нуждается. — Ты… ты с ума сошел? — голос Сандро сорвался на хриплый шепот, а краска гнева на его щеках сменилась мертвенной бледностью. — Зачем ты произносишь это имя в нашем доме? Если этот общий как-то связан с Вергилио, то я лучше прямо сейчас сожгу все наработки и уеду в монастырь на край света! Доменико наконец обрел дар речи, хотя его руки все еще мелко дрожали, когда он вцепился в край стола: — Джулиано, это не шутки, — глухо произнес он. — Про Вергилио говорят, что он не знает слова нет и не прощает ошибок. Его влияние… оно безгранично и беспощадно. Зачем тебе понадобилось связывать нас с ним? Джулиано поставил кружку на стол с тихим, зловещим стуком и подался вперед: — А кто говорил, что Вергилио вообще существует? Он умер, вместо него его брат Даниэле, не беспокойтесь, он более нормальный! И я не за проектом, а за учёбой! — Чего? — Сандро не мог понять Джулиано. — Дело в том, что у Даниэле есть парень, который… как бы вам сказать, он знает, как ходить, умеет говорить, по нужде есть и пить, но он не выражает эмоций, да и многое не знает! Он как сосуд! — Че за бред, если такой паренек пустой, чего нам его учить? — спросил Доменико. — Вы должны помочь, научите этого пустого сосуда-паренька живописи, если не захотите, можете научить его читать и писать! Просто мой друг хочет, чтоб сосуд стал учеником Леонардо да Винчи. — Ха, да пустой парень никогда не станет учеником Леонардо, да и как он может, если умом не блещет? — Сандро был зол, но Доменико его остановил. — Доменико, ты чего? — Постой, Сандро. Джулиано, почему парень-подросток пустой? Ведь человек должен что-то чувствовать и знать, от чего это? — Ну… ах… Слушайте и никому не говорите, — Джулиано рисковал информацией, но надо было. — Дело в том, что Вергилио проводил опыты над детьми с 12 до 18 лет, чтоб они были очень умные логически, но потеряли память, они ничего не знали, только быстро учились и умные были в головоломках! Он умер, и 5 лет продолжил его брат, и вот, через 15 лет, появились 5 подростков, которые были удачными, без примесей и не умерли. Даниэле выбрал одного, имя пока не дал, но ему 16 лет. — Господи, мама не горюй, так зачем же так с детьми? — Сандро был просто зол, как можно было издеваться над детьми, невинными.       Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и вязким, будто всё пространство вокруг Сандро превратилось в раскаленное железо. Его грудь вздымалась рвано и резко, с утробным, свистящим хрипом, словно легкие превратились в кузнечные мехи, извергающие пламя. С каждым его выдохом запах старой бумаги и чая бесследно исчезал, вытесняемый резким, металлическим ароматом адреналина и горячей меди. Казалось, само дыхание Сандро стало пахнуть озоном и едким дымом, как бывает перед разрушительным ударом молнии. Атмосфера в помещении сделалась настолько плотной и душной, что Доменико невольно отшатнулся, чувствуя, как от Сандро исходит почти физическое, обжигающее сияние ярости. Взгляд Сандро застыл, зрачки сузились до крошечных точек, а вены на шее вздулись, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Этот запах ярости — кислый, гневный, пропитанный ощущением надвигающейся бури — заполнил каждый угол, не оставляя места для оправданий или логики. Это была не просто злость, это был первобытный протест человека, чья душа содрогнулась от осознания содеянного с невинными: — Bastardo! Вы невинных детей трогаете! — Сандро, это для общего блага, Даниэле не хочет войны, которая начнётся совсем скоро! Ведь вы слышали, что врач предсказал смерть Лоренцо Медичи Великолепного и Фердинанда, а вот Лодовико Мария Сфорца хочет занять место Джана Галеаццо Сфорца, своего племянника! — Да, мы все это слышали, да и мою кончину предсказали, так что я не понимаю, чем мы можем помочь этому мальчику! — ответил Доменико, смотря на Джулиано, который смотрел на живописцев изучающе. — Я понимаю, что мальчик как бы пустой, но он не совсем бездарный, мне говорил Даниэле, что ему вкололи инъекции ума, так что головоломки и обучение его будут интересовать! — Джулиано кивнул. — Я понимаю, живописцы, вы на деньги не согласитесь, но хотя бы помогите моему другу и товарищу, а я обещаю вам, я вам помогу найти известного Микеланджело! Сандро молчал, и это молчание давило на присутствующих сильнее, чем его недавний крик. Он перевёл взгляд с Джулиано на Доменико, который тоже смотрел на него. Инъекции ума, пустой мальчик — слова Медичи звучали для художника как описание алхимического гомункула, а не живого существа. В его глазах это было святотатством, искажением божественного замысла, который он привык воспевать на своих полотнах. Однако за пеленой недоверия и гнева проснулось иное чувство. Сандро, как никто другой, умел видеть скрытую красоту и трагедию там, где остальные видели лишь форму. Если этот мальчик, как описал Джулиано, — чистый холст, изуродованный чужими амбициями, возможно, именно искусство сможет вернуть ему подобие души? Сандро медленно выдохнул, чувствуя, как ярость сменяется горькой решимостью. Он не верил Джулиано ни на грош; обещание найти Микеланджело выглядело как блестящая приманка, а Сандро прекрасно знал, что Медичи всегда берут больше, чем дают. Но его зацепила мысль о пустоте. Сможет ли он, мастер света и тени, запечатлеть то, чего нет? Станет ли этот ребёнок его величайшим вызовом или его проклятием? — Хорошо, — голос Сандро прозвучал хрипло, — я согласен. Но не ради ваших политических игр и не ради встречи с Буонарроти. Я сделаю это, потому что хочу увидеть, осталась ли в этом совершенстве хоть капля человеческого. Доменико вздрогнул от холодного тона друга. Его собственное сердце разрывалось. Представление о том, что где-то в подземельях Даниэле де Челентано томятся другие такие же «пустые» дети, лишенные права на чувства, вызывало у него почти физическую тошноту. Мы учим их смешивать краски, — подумал Доменико, — но как научить того, кто не знает боли или радости, чувствовать тепло солнечного луча на холсте? Он не хотел иметь ничего общего с властью, которая ломает людей ради общего блага, но оставить этого ребёнка на произвол судьбы он не мог. — Пару лет, Джулиано, — добавил Доменико, стараясь не смотреть Медичи в глаза. — Мы дадим ему ремесло. Но если я замечу, что инъекции, что сделали ребёнку, выжигают в нём остатки жизни, я заберу его отсюда, и никакие связи вам не помогут. Джулиано Медичи едва заметно улыбнулся — тонкая, торжествующая улыбка человека, который привык получать желаемое: — Ну, я соглашусь, однако забрать ребёнка вы не сможете, как и детей, которые на экспериментах были. Как так, Савойский Герцог, Карл I Савойский, подписал заключение, и никто не имеет права без разрешения Даниэле брать детей, а тем более забирать от экспериментов! — Джулиано допил чай. — Хорошо, приезжайте через три дня в Савойское Герцогство около Собора, я вас встречу и приведу до двора! Джулиано ушёл, а Доменико, когда никого кроме Сандро и его не осталось, резко встал и начал высказывать: — Сандро, как так можно? Почему Герцог подписал документ Вергилио? Как так можно с юными детьми поступать, они же должны быть живыми! Как и мы, а не пустыми куклами! А может, из-за экспериментов, которые длились 15 лет, пострадали миллионы детей, представь: это кара, пытали, да ещё мутантные дети… — Доменико чуть не падал, пока его не придержал Сандро. — Давай пока это забудем, я понимаю, да, это жестоко, но мы против вельможи не встанем, потому что на документе стоит подпись Герцога Карла I Савойского! Давай сделаем так, к сожалению, если мы расскажем, нам будет крах, мы пока сохраним секрет, через 3 дня лично приедем к Даниэле и все выскажем! Доменико вытер слезы, кивнул и согласился на уговоры своего друга. Они вдвоём скажут этому магнату, покажут, что так нельзя с невинными детьми.

***

      И так прошло 3 дня. За это время Даниеле купил юному Северо кучу книг, которые не нужны были. Ну что поделать, надо было ради сосуда. Он редко проводил время с Северо, однако, несмотря на редкость, Даниеле интересовался учеником. Вот, например, Даниеле дал просто маленькую фигурку, которую создал для него Леонардо. Вельможе было лень открывать, и он просто кинул фигурку Северо. Проходило время, которое Даниеле пил чай и просто слушал звуки шелеста. Однако Даниеле даже не успел подумать о пташке, как мальчишка сказал: — Я сделал, синьор! — Даниеле был поражён, увидев перед собой красивую сложную фигурку лебедя, а не кубик. Даниеле был поражён, порадовался, ведь его план очень быстро воплотится. Даже взял Северо на руки, сказав: — Умница!       И вот 4-й день, солнечный день пятницы. Даниеле разговаривал с Джулиано, пока Северо собирал кубик Рубика, который подарил снова Леонардо да Винчи: — Джулиано, ты же понимаешь, что эти художники начнут каждому жаловаться, да ещё и Леонардо расскажут?! Зачем ты сказал, что Северо и дети были под экспериментом, да ещё напомнил о моём брате?! —Даниеле был зол, что получал по кулаку. — Не горечись, Даниеле, они не посмеют. Я им сказал, что подписал договор герцог, они не встанут против власти! Они могут пожаловаться только тебе, но ты же умен! — Джулиано намекнул другу. Даниеле успокоился, ведь Джулиано сразу его подбодрил. Он же не зря дружил с ним, ведь Даниеле обладал необычным стилем речи. Даниеле любил Джулиано, хоть он немного болтал ненужной инфой, но благодаря ему план удался, и многие люди соглашались. Северо тем временем уже собрал кубик рубика, смотря на цветные квадратики, которые он узнал от Даниеле: что квадрат — это такая фигура, которая есть в предмете под названием математика и искусство, даже в какой-то физике. Северо ничего этого не понимал, просто пусто смотрел на мужчин, что болтали про известных живописцев, которых Северо вообще не знал. И тут двери открылись: — Даниеле де Челентано, Джулиано II Медичи, пришли Сандро Боттичелли и Доменико Гирландайо! — ответил стражник, держа двери. — Пусть заходят! — Стражник открыл двери, и тут как раз стояли они, двое живописцев. Сандро Боттичелли и Доменико Гирландайо подошли к столу вплотную. Атмосфера в кабинете стала тяжёлой. Сандро, чей взгляд был затуманен яростью, не стал дожидаться начала официального разговора. Он резко сократил дистанцию и с глухим стуком ударил кулаком по деревянной поверхности стола прямо перед Северо. От удара чашка с чаем дрогнула, а несколько капель чая выплеснулись на стол. Северо даже не моргнул. Его тело, продолжавшее выделять пот из-за биологической реакции на стрессовую ситуацию, оставалось неподвижным. Он смотрел в одну точку, не фокусируясь на кулаке художника. Доменико Гирландайо, разгорячённый этим жестом, набрал в лёгкие воздуха. Он широко открыл рот, собираясь выкрикнуть первую жалобу и обрушиться с критикой на присутствующих, но Сандро резко выставил руку в сторону, преграждая товарищу путь: — Замолчи, Доменико, — холодно отрезал Сандро, не оборачиваясь. Его взгляд теперь был прикован исключительно к Северо. Живописец всматривался в пустые глаза юноши, пытаясь найти в них хоть какой-то отблеск души или страха, но видел лишь бездонную, кукольную пустоту. Даниеле, продолжая медленно гладить Северо по плечу, наблюдал за этой сценой с неизменной хитрой улыбкой. Он чувствовал под пальцами, как подрагивают мышцы куклы, но внешне Северо оставался абсолютно безучастным к происходящему: — Синьор, кажется, этот живописец хочет пожаловаться на вас, этот же просто спокоен! — Северо указал сначала на Доменико, потом на Сандро. — Это я и живу, мой маленький. Джулиано, увидите Северо — поиграйте с ним, а я поговорю с живописцами! — Даниеле хитро улыбнулся. — Даниеле, нам Джулиано рассказал об эксперименте, который ты проводил с детьми! Ты не понимаешь, что дети должны иметь чувства, как и мы, а не быть пустыми куклами! Ты посмотри, что ты сделал с этим ребёнком, а я как понимаю, у тебя ещё много таких детей! — Доменико, у меня только он и 4 детей в подвале идеальны, остальные за 15 лет были либо с примесями, либо умирали! — Джулиано с Северо ушли, Даниеле был спокоен. — Да ты отвечай!— Доменико хотел напасть, но Сандро остановил его. — Стой, Доменико, не надо! — Сандро крепко держал друга. — Доменико, я отвечу тебе и Сандро, только успокойся. Ведь я знаю, что тебе сказали: ты проживёшь только 4 года из-за болезни! — Даниеле улыбнулся. Сандро был в шоке, ведь он не знал об этом, а Доменико не знал, что Даниеле об этом знает. — Какая болезнь, Доменико, это правда? — На ответ Сандро Доменико с горечью кивнул. — Я всё знаю. Ты, Сандро, известный живописец, однако твой любимый старший брат Симоне ди Мариано Филипеппи встал на сторону власти и он обидел вашу семью! Я прав, Сандро?       Сандро сглотнул. Кажется, вельможа знал все их больные нити, и это было противно живописцу. Он вспоминал то прошлое, когда Симоне сказал: — Вы никто, piccoli proprietari! — Это было больно слышать, что Сандро сжал даже зубы. Даниеле спокойно пил, продолжил: — Я понимаю, живописцы, ваше недовольство, но скоро начнётся война с Испанией и Францией, а вы понимаете, война длится долго. Мой брат и правда был жесток, я же продолжил его дело не ради того, чтоб издеваться, а для того, чтоб сосуд достал мне изобретение Леонардо да Винчи, которое могло спасти не только вас, живописцев, но и всех бедных и богатых! Наша бы страна стала независимой! Даниеле начал ходить из стороны в сторону: — Ну как вы понимаете, Леонардо не согласится. Я решил эксперимент брата сделать с целью, что я смогу спасти Италию, а для этого мне пришлось так делать! — Но как же дети, просто… — Доменико прижал к лицу руки, однако Даниеле подошёл и дотронулся до плеч живописцев. — Иногда надо рисковать, мои дорогие. А сейчас я прошу: научите этот сосуд всему — от познания мира до вашей живописи. Я же попробую поискать ещё учителей! — А что мы получим? Мы можем помочь, но я знаю, что вы сделаете нам цель, и то можете обмануть! — Сандро вздохнул, ведь как же напрягало его разговор с вельможей. — Я, Сандро, прославлю твою семью и твоего невинного брата спущу на землю. Я даже обещаю тебе лечебные сеансы. Ты же, Доменико, получишь сыворотку, и твою жизнь немного продлим, и лечебные сеансы тоже будут! Живописцы тяжело вздохнули, ведь они не откажут, а если откажут, то документ с печатью герцога заставит, даже стража: — Мы согласны. Всё равно если встанем против, стража или герцог заставят! Мы никому не скажем про эксперимент! — Сандро спокойно вздохнул, прижав руки к себе. — Даниеле, я постараюсь забыть, но мне тяжело, я представляю всё это… — Живописец прижал руки к груди, однако Даниеле сказал: — Не беспокойтесь. Я, моя стража, служанки и занятия с Северо помогут вам забыть! Кстати, живописцы, я назвал сосуд Северо, ему 16 лет, раньше он был 402-м номером! — Так вы ещё детям номера давали? Ну хотя бы совсем маленьких и взрослых не берёте! — Сандро и Доменико встали. — Пойдёмте, я покажу вам ум Северо. Он уже разгадал две головоломки Леонардо да Винчи! — Даниеле был рад, что его ум, проницательность и хитрый язык убедили этих художников, ведь они могли и отказать. Теперь его план исполнится во всей красе.