Наследник Леонардо Да Винчи

      Воздух в новой комнате Северо был тяжелым и сухим, пропитанным запахом старой бумаги, сухой древесины и едва уловимым ароматом воска от свечей. Повсюду высились стопки книг в кожаных переплётах, а на полках теснились диковинные фигурки. Джулиано сидел рядом, не сводя глаз с сосуда. Он наблюдал, как тонкие, бледные пальцы Северо с невероятной скоростью вращали детали сложнейшего механизма. Металл тихонько пощелкивал — эти головоломки, созданные гением самого Леонардо да Винчи, поддавались мальчику без малейших усилий. Последний щелчок, и холодный металл в руках Северо расцвел, превратившись в изящную фигурку павлина: — Красавица… Настоящий шедевр! Спасибо, Северо! — Джулиано с восторгом коснулся металлических перьев, но тут же наткнулся на взгляд мальчика. Северо смотрел на него — бездушно, прямо, сквозь него. В этих глазах не было ни радости от успеха, ни гордости. Только звенящая пустота. — Хочешь еще одну? — Ну, да, — ответил без эмоций Северо. Двери со скрипом распахнулись. В комнату вошли живописцы и Даниеле. По телу мальчика пробежала едва заметная, мелкая дрожь, хотя лицо осталось неподвижной маской. Сандро Боттичелли первым заметил это движение. Он понял: инстинкты еще жили в этом теле, но эмоции были выжжены. Глубокие, темные глаза Северо казались бездонными колодцами, готовыми поглотить любого, кто подойдет слишком близко: — Не бойся, Северо, — Даниеле положил руку на плечо мальчика, но тот даже не вздрогнул. — С этого дня они твои учителя. Они передадут тебе всё, что знают. Знакомься, а нам с Джулиано пора по делам. Когда тяжелая дверь захлопнулась с гулким эхом, Сандро облегченно выдохнул. Он опустился на корточки перед мальчиком, чувствуя исходящий от него холод: — Ну, здравствуй. Я — Сандро, а это — Доменико. Ты знаешь, что такое имя? — Да, — голос Северо звучал монотонно, как капель воды о камень. — Даниеле говорил. И про года говорил. Что мы живем на земле, и это показывают морщины и седина. — Не только это… У каждого на роду написано, сколько прожить, — грустно улыбнулся Сандро. Доменико достал с полки старинную книгу. Ее пожелтевшие страницы пахли пылью и временем. Книга с глухим стуком легла на стол перед мальчиком: — Начнем с алфавита, чтобы ты мог говорить, читать и записывать свои мысли на бумаге. — А что такое алфавит? — Северо склонил голову набок, разглядывая переплёт. — Это семья букв, — Сандро сел рядом, чувствуя плечом неподвижность мальчика. — У нас в Италии их двадцать одна и пять добавочных. В других странах бывает больше тридцати, а у азиатов — тысячи! Давай начнем с первой, Aа.       Прошло несколько часов. Комната погрузилась в мягкие вечерние тени. Сандро и Доменико переглядывались с невольным восхищением: Северо впитывал знания, как сухая земля — воду. Ему трудно давались мягкие звуки I и N, но щипящие и согласные вылетали из его уст чётко и остро. С письмом сначала не ладилось — перо выскальзывало из пальцев, оставляя на бумаге жирные кляксы, пахнущие железом. Но стоило Сандро показать, как живописцы держат кисть, как пальцы Северо тут же переняли этот изящный хват. Сандро учил его рисовать. Он наблюдал, как этот пустой сосуд выводит на бумаге нежные лепестки цветов и яркое солнце. Мальчик рисовал красиво, идеально, но его лицо не дрогнуло ни разу. Ни тени улыбки, ни искорки интереса к искусству. В какой-то момент, когда Северо наклонился над листом, Сандро заметил на его шее тонкую зеленую жилку. Она пульсировала странным светом. В этот миг Боттичелли накрыло жуткое видение: он будто услышал крик того, прежнего Северо, который умолял не делать с ним этого. Но было поздно. Память мальчика была стёрта, чувства убиты, и теперь им управлял холодный разум, похожий на безупречный механизм. Сандро смотрел на нарисованные цветы и втайне надеялся, что 402 — как позже назвал его Даниеле — когда-нибудь проснётся. Когда в комнату зашёл Даниеле, он вёл себя как любящий отец: гладил Северо по голове, обнимал его, рассыпался в похвалах учителям. Сандро до боли сжал кулаки. Его бесила эта напыщенность вельможи, который смотрел на мальчика не как на ребенка, а как на удачный эксперимент. Живописцам было больно смотреть на Северо. Они представляли на его месте обычного мальчишку — живого, шумного, имеющего мечты. Но Даниеле и Вергилио отобрали у детей подвала всё, превратив их в подопытных крыс, которых изучали и убивали без тени жалости.       Сандро тяжело вздохнул, глядя, как Северо показывал ему свое мастерство, и постарался улыбнуться, ведь это пока первый день, и, возможно, мальчик сможет выразить свои эмоции: — Ну как, Сандро? — спросил Доменико, гладя больное запястье. — У тебя лицо не стало моложе, кажется, Даниеле уколол меня. — Северо красиво рисует, однако пока не проявил эмоций. А у тебя что? Ты молодо выглядишь! — Ах, расскажу!

***

      Доменико сидел в кабинете Даниеле, ожидая его, ведь Даниеле обещал сделать ему сюрприз. Доменико понимал, что это подозрительно, ведь Даниеле мог сделать что угодно, но Доменико не мог сопротивляться. Он уже договорился с Даниеле: он будет учить Северо, а Даниеле даст ему продление жизни и целебные сеансы. Кабинет Даниеле тонул в густых сумерках, которые не могли разогнать даже несколько догорающих свечей из дорогого пчелиного воска. В воздухе стоял тяжелый, многослойный аромат: здесь смешивался запах старого пергамента, горького миндаля, дорогого тосканского вина и едва уловимый, пугающий душок лекарственных трав, которыми обычно пахло в лазаретах. Доменико сидел в массивном кресле из темного дуба, вцепившись пальцами в резные подлокотники так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Каждое движение теней на стенах, обитых тисненой кожей с золотым узором, заставляло его вздрагивать. В углу мерно тикали старые, напольные часы — их маятник разрубал тишину, словно гильотина. На массивном столе из орехового дерева, заваленном картами и анатомическими набросками, стоял кубок. Доменико смотрел на него с подозрением: вино казалось слишком темным, почти чёрным, как запёкшаяся кровь. Он чувствовал себя птицей, добровольно зашедшей в золотую клетку. Даниеле обещал ему спасение, драгоценные годы жизни и исцеление от недугов, которые уже начали подтачивать тело художника. Но цена… цена этого сюрприза висела в воздухе немым вопросом. Доменико сглотнул вязкий ком в горле. Спина взмокла от холодного пота, а ворсистый ковер под ногами казался зыбучим песком. Он знал, что Даниеле — человек, способный на великое милосердие и на невообразимую жестокость. Ожидание тянулось , как смола, и каждый шорох за тяжелой дубовой дверью заставлял сердце Доменико биться о ребра, словно пойманного зверя. Он понимал - пути назад дороги нет. Договор скреплён не только словом, но и страхом смерти, который Даниеле так искусно умел усмирять. И вот, Даниеле открыл двери. Он держал в руках колбу, похожую на флакон духов, но на самом деле это было то самое зелье, которое сияло зеленым: — Не беспокойтесь, Доменико, о вас напишут книги, будут рассказывать о подвигах и искусстве, а теперь почувствуйте вкус молодости! — Даниеле резко схватил Доменико. — Эй, отпусти, что ты делаешь!? — Доменико сопротивлялся, однако почувствовал сначала противный запах, а затем сильный укол, который растекался по его венам на руке. Доменико хотел крикнуть, но горло сковал спазм. В нос ударил резкий, тошнотворный запах жжёной серы и гнилых трав, исходящий от темной жидкости в шприце Даниеле. Но стоило лекарству проникнуть в кровь, как по венам разлился нестерпимый жар, будто в руку плеснули расплавленное золото. — Терпите, Доменико, это огонь жизни, — прошептал Даниеле, его пальцы впились в плечо художника мертвой хваткой. Доменико завороженно смотрел в помутневшее зеркало. Глубокие морщины на лбу разглаживались прямо на глазах. Кожа, еще минуту назад дряблая и землистая, натягивалась, обретая здоровое сияние и упругость. Спина, сгорбленная годами работы у мольберта, выпрямилась с хрустом. Он чувствовал, как мышцы наливаются силой. Зрение стало острым. Его глаза, прежде выцветшие от времени, вспыхнули колдовским изумрудным светом. Но в момент пика этого триумфа жизни нутро Доменико внезапно скрутило ледяным узлом. Желудок подкатил к самому горлу: — Ах-ах… — Доменико согнулся пополам. Его резко и мучительно вырвало прямо на дорогой узорчатый ковёр. Из него хлынула густая, чёрная, словно дёготь, слизь, источавшая невыносимый смрад разложения и застоявшейся крови. Доменико дрожал, вытирая рот тыльной стороной ладони — теперь это была сильная, молодая рука без единого пигментного пятна. Даниеле, ничуть не смутившись, лишь брезгливо перешагнул через чёрную лужу , удовлетворенно кивнув: — Не пугайтесь, мой друг. Это всего лишь ваша немощь покинула вас, — он мягко коснулся плеча преобразившегося художника. — Вас только что стошнило самой смертью, той болезнью, что грызла вас изнутри. Посмотрите на себя… Вы снова готовы творить вечность. Доменико дышал тяжело и часто. В его груди теперь билось мощное сердце, но в душе поселился липкий, первобытный ужас. Он стал молодым, но чувствовал, что за этот дар он только что отдал нечто гораздо более ценное, чем просто прожитые годы. Даниеле помог ему встать и приказал: — Стража, уберите эту гадость! Доменико вздохнул, наконец-то насладившись воздухом.

***

      — Ну и ужас! — Сандро тяжело вздохнул, понимая, что Даниеле мог соврать, убить его друга, но что поделать, ничего не изменишь. Живописцы смотрели на Северо, который рисовал, и за это время ничего не проявил. И было жалко. Доменико, хоть и знал, что он мог умереть, но ему было больно за подростка, ведь в свои 16 лет он никогда не проявлял своих эмоций и чувств, даже характера. Север нарисовал бабочку, которая сияла ярким огнём и переливалась среди вечернего солнца, что было сейчас: —Живописцы, Северо пора отдохнуть, поесть. Вы же можете отдыхать, и служанка проведёт вас в ваши покои! — ответил Эдуардо, схватил руку подоспевшего Северо и отправился, закрыв шопотом дверь. Так вот, вам было интересно, что за целый день Северо, что с ним было. На самом деле, когда его учили, его интересовали многие вещи. Например, Сандро показал ему, как красиво проводить кисточкой. Северо запоминал слова: «Краски», «Цветочки», «Солнца». Ему просто было интересно, что значат эти слова, и благодаря Сандро он узнал, что краски — это цвета, что украшают мир. Цветы — это то, что растёт и видно во дворе, и именно цветы дают те запахи, что не мог понять Северо. И солнце, которое показывает время, светит и даёт живое тепло всему. Или когда Северо попробовал взять перо, он был поражён тем, как это необычно — держать его словно кисточку, такое тоненькое и лёгкое. А когда он вывел красивые надписи, то был изумлён, что буквы вырисовываются с ювелирной точностью. Сейчас же Северо смотрел на стража, который тянул его, смотря только вперёд. Северо уже привык, ничего не чувствовать , и просто идти, не задаваясь вопросом "куда". Страж крепко сжал плечо Северо, и его железные перчатки холодили кожу мальчика сквозь тонкую ткань одежды. Тяжёлые шаги воина гулко отдавались от каменных стен, но Северо шёл покорно, глядя в затылок конвоиру пустой, застывшей маской. Он не сопротивлялся и не спрашивал — в его мире больше не существовало любопытство, только выполнение команд. Когда тяжелые створки главного зала разошлись, в лицо ударил густой, удушливый дух. Здесь пахло не просто роскошью — мускусом и лилиями, — сквозь них пробивалось нечто острое, металлическое. Запах крепкого уксуса и жжёных масел безнадёжно пытался скрыть тот тошнотворный смрад чёрной желчи, которой совсем недавно исходил Доменико.       Даниеле сидел во главе длинного стола из полированного дерева. Он медленно вытирал рот белоснежным кружевным платком, на котором остались тёмные пятна. Заметив Северо, он замер, и на его помолодевшем, хищном лице промелькнула торжествующая улыбка: — Садись, моё творение, — голос Даниеле прозвучал бархатно, с вкрадчивыми нотками лисьей хитрости. — Подкрепись. Тебе нужны силы для великих дел. Страж с лязгом отошёл на шаг назад, застыв за спиной мальчика неподвижной статуей. Северо сел. Перед ним стояло блюдо с мясом под розмарином и фрукты в меду. Мальчик ел механически, без тени удовольствия, будто заправлял топливом сложный механизм. С набитым ртом он начал говорить.       — Буква А — первая в алфавите. Всего их двадцать одна. В других странах больше, — его голос лился ровно, без интонаций, как шум дождя.       — Линии цветка должны быть мягкими, но уверенными. Рука не должна дрожать. Сандро сказал, что я развиваюсь быстро. Даниеле подался вперёд, подперев подбородок ладонью. Он жадно ловил каждое слово, каждый безжизненный звук. В его взгляде не было отцовской теплоты — лишь холодный интерес ювелира, оценивающего огранку редкого алмаза. Он протянул руку и тонкими, теперь сильными пальцами лениво коснулся волос Северо, словно проверяя качество материала: — Быстро? О, ты становишься совершенным, — прошептал Даниеле, и в его глазах блеснул недобрый, лихорадочный огонь. — Рассказывай дальше. Не упускай ни одной детали. Северо продолжал монотонно перечислять уроки, глядя прямо перед собой. За его спиной страж сжимал рукоять меча, а в зале тяжёлый запах благовоний безуспешно пытался скрыть присутствие чего-то жуткого и противоестественного. — Вот, завтра Доменико и Сандро хотят провести для меня экскурсию по Милану, чтоб я заранее уже всё знал. Только сказали, что мне ещё рано видеть резиденцию Леонардо! — Правильно, мой ученик, тебе ещё рано, а вот погулять по Милану я разрешу, только при вас будет стража, чтобы никто тебя не похитил и живописцы не посмели сбежать! — Даниеле сделал глоток чая, затем погладил руку ученика. — А теперь, мой дорогой, умойся и ложись спать. Завтра новый день! Северо кивнул, отложил чистую посуду и отправился в ванную комнату: — Эдуардо, попросите служанок подготовить стол для массажа , вызовите Сандро и нашего лучшего массажиста! Эдуардо кивнул и отправился к самому живописцу.       Тем временем живописец проверял свою кровать, чтобы она не была пыльной. Сандро тяжело вздохнул, ведь он привык к обычной скромной обстановке, а тут ему предоставили огромную богатую комнату. Покои подавляли своей роскошью: высокие сводчатые потолки терялись в густой тени, а стены были завешаны тяжелыми гобеленами, от которых исходил едва уловимый дух старины и застоявшейся пыли. В воздухе висел густой, почти осязаемый аромат дорогого воска, ладана и сухих трав, которыми перекладывали постельное белье в богатых домах. Этот запах был слишком приторным для человека, привыкшего к резким ароматам красок и свежего дерева. Сандро медленно провел ладонью по покрывалу из тонкой шерсти, ощущая его непривычную мягкость. Остановившись, он задумчиво потер подушечками большого и указательного пальцев друг о друга. Это был его старый жест, машинальная привычка проверять качество пигмента или свежесть грунта на холсте, но сейчас в этом движении читалось лишь глубокое беспокойство и нежелание находиться в этой золотой клетке. Вдруг тишину бесцеремонно разорвал резкий грохот. Тяжелые дубовые двери распахнулись настолько внезапно, что створки ударились о косяки. На пороге стоял усатый стражник в буром монашеском одеянии с накинутым на плечи капюшоном. Его вид, суровый и неотесанный, резко контрастировал с изяществом комнаты: — Эй, Живописец! — грубо бросил он, не заботясь о приличиях. — Даниеле зовет тебя. Живо! Сандро вздрогнул от неожиданности, и его лицо тут же исказила гримаса гнева. Он был в ярости от того, что кто-то смеет так беспардонно врываться в его покои , не дождавшись ответа и не постучав: — В следующий раз научись стучать, прежде чем открывать рот, — резко ответил Сандро, сверкнув глазами в сторону стражника. — Я иду.       Сандро и стражники отправились в Тёмную комнату, сложенную из каменных стен. Сандро озирался, видимо, думая, что Даниэле играет с ним: — Так, Даниэле, это не шутка, я пришел, чего ты хочешь?! — Вдруг Сандро почувствовал руку на плече, как его руки держали за спину. — Эй, вы что, совсем! Сандро был зол, но его уложили на живот, снимая традиционный длинный наряд. Даниэле освещал комнату факелом, и оказалось, что около выхода стояли стражники, а за спиной Сандро находился мужчина с навыками массажа: — Ну, Лоренцо, что можете сказать о теле нашего гостя, живописца? Лоренцо, не спеша, провел широкими ладонями по лопаткам Сандро, а затем с силой надавил вдоль позвоночного столба. Живописец под ним весь напрягся, словно натянутая тетива: — Что я могу сказать, господин Даниеле… — голос массажиста был спокойным и низким. — Тело этого человека кричит о запущенности. Мышцы забиты так, будто он годами таскает на своём горбу каменные глыбы. Особенно здесь, в районе позвоночника — узлы напряжения такие тугие, что пальцы едва справляются. Видимо, работа за мольбертом в одной позе сыграла злую шутку с живописцем. Лоренцо надавил сильнее, прощупывая зажимы в пояснице. Сандро вспыхнул от ярости и унижения: — Хватит! Отпустите меня немедленно! — выкрикнул он, пытаясь упереться руками в кушетку и подняться, но опытный массажист навалился всем весом, мягко, но непреклонно, прижимая его обратно. — Лежите смирно, Живописец, иначе только навредите себе, — осадил его Лоренцо и, наклонившись к самому уху Сандро, спросил: — Скажите лучше, когда вам в последний раз прорабатывали тело? Сандро уткнулся лицом в ладони, издав глухой стон, в котором смешались бессильная злость и внезапно пронзившая тело боль в застоявшихся мышцах: — Три года назад… — выдавил он сквозь зубы, понимая, что сопротивляться бесполезно. — И если уж вам так угодно… жасмин. Я предпочитаю запах жасмина. Даниеле, наблюдавший за этой сценой при свете факела, лишь удовлетворенно хмыкнул, жестом приказав стражникам у дверей не расслабляться. Лоренцо достал масло жасмина, заставив Сандро вдохнуть аромат. Густой, сладкий запах мгновенно проник в легкие, и Сандро почувствовал, как его сознание слегка затуманилось: — Отлично, запах жасмина с успокоительным сработал. Теперь! — Лоренцо немного распылил масло на тело Сандро, затем, добавив еще на руки, начал массировать спину. Сандро все еще пытался сопротивляться — его гордость восставала против такого бесцеремонного обращения, а мышцы по привычке стремились сжаться в защитный комок. Он дернул плечом, надеясь сбросить чужие руки, но Лоренцо действовал уверенно и властно. Теплое масло начало растекаться по коже, пропитывая её своим ароматом, и это ощущение тепла в сочетании с запахом лишало воли к борьбе. Массажист работал виртуозно: он захватывал кожу кончиками пальцев, методично растирая её, словно разминая засохшую краску на палитре. Сандро чувствовал, как чужие пальцы с силой давят на позвоночник, проходясь по каждому позвонку, а затем широкими движениями распределяют масло по всей поверхности спины. С каждым новым нажатием ярость Живописца таяла. Ему хотелось кричать от того, как больно Лоренцо прорабатывал застарелые зажимы, но одновременно с этой болью приходило странное, почти забытое чувство легкости. Тело предательски размякало, становясь податливым под сильными руками мастера. Даниеле, глядя на это, не скрывал своего торжества. Ему доставляло истинное удовольствие видеть, как великий Сандро, славящийся своим непокорным и колючим характером, постепенно затихает. Гордый Живописец, который еще несколько минут назад метал молнии глазами, теперь лежал почти неподвижно, побежденный мастерством Лоренцо и дурманящим ароматом жасмина. Сопротивление было сломлено физическим блаженством, которое оказалось сильнее любого упрямства.       Сандро постепенно засыпал. Даниеле погладил Сандро по голове. Лоренцо закончил процедуру. — Вот и все, готово. Теперь отведите Сандро в комнату, ему предстоит покой! Даниеле, когда нужно будет Доменико сделать? — Стражники уводили Сандро из комнаты. — В это время, после посещения Северо Милана. А сейчас, Лоренцо, отдыхайте. И еще, раз вы из Милана, посмотрите маршрут Леонардо. Я не хочу, чтобы Северо его увидел, а Леонардо не захотел ползти до живописцев! — Хорошо, синьор Даниеле! Даниеле улыбнулся и решил подойти к своему подопытному, чтобы уложить его спать, как настоящий отец. Когда он вошел в комнату Северо, его встретил особенный аромат: здесь пахло чистотой, свежим постельным бельем и легким, едва уловимым запахом мела и бумаги — Северо много учился. Этот запах покоя контрастировал с тем хаосом, который Даниеле часто носил в своей душе.       Он подошел к кровати, где уже крепко спал номер 402. Глядя на мерно вздымающуюся грудь юноши, Даниеле почувствовал прилив странной, темной гордости. Северо рос поразительно быстро, впитывая знания и навыки, словно губка. В этом теле, которое Даниеле считал своим лучшим проектом, зрела сила, способная изменить расклад сил в их мире. Ты станешь тем ключом, который откроет любые двери! — пронеслось в мыслях вельможи. Он был уверен: с помощью Северо он достанет всё желаемое, будь то власть, месть или признание. Даниеле протянул руку и осторожно, почти нежно, погладил Северо по голове, пропуская пряди волос сквозь пальцы. Но это мимолетное тепло тут же сменилось ледяной горечью, стоило ему вспомнить имя Леонардо. Внутри закипела старая, неизлечимая ненависть. Если бы не упрямство этого человека, если бы Леонардо не зажал свое изобретение и передал его Вергилио, всё могло быть иначе. Боль от потери брата полоснула по сердцу, как острый нож. Вергилио был его кровью, его опорой, и он погиб только потому, что кто-то посчитал свои чертежи важнее человеческой жизни. Даниеле сжал челюсти так, что заныли зубы. Его брат лежал в холодной земле, а виновник всё ещё дышал. Глядя на спящего Северо, Даниеле поклялся себе, что больше не допустит слабости. Его названный сын, его 402-й, станет инструментом его воли, и никакие преграды, созданные гениями прошлого, больше не встанут у него на пути. Даниеле ушёл, а Северо чувствовал это, но не проявлял этих эмоций, ведь он их не понимал.

***

      На следующее утро Северо, Сандро и Доменико усадили в карету. Даниеле был рад, ведь Лоренцо сообщил ему траекторию Леонардо заранее, и Даниеле смог её изменить. Теперь Северо не сможет увидеть Леонардо: — Ну что, Северо, желаю тебе хорошей дороги. Вы, живописцы, не говорите тайну, о которой я вас предупредил! Стража, сохраняйте их и не отходите, узнаю — убью! — Даниеле отошел от кареты, провожая. Карета мерно покачивалась, унося их все дальше от Шамбери в сторону величественного Милана. За окном разворачивалась грандиозная смена декораций: суровые, серовато-голубые оттенки альпийских предгорий постепенно уступали место сочной, залитой солнцем зелени долин. Снежные шапки гор на горизонте ослепительно сверкали белизной, а по мере спуска краски становились теплее — от глубокого изумруда лесов до золотистой охры дорожной пыли и терракотовых крыш редких деревень. Северо прильнул к окну кареты, внимательно разглядывая меняющийся мир. Его взгляд цеплялся за каждую деталь, но лицо оставалось пугающе неподвижным: — Что это за дерево с широкими листьями и белыми цветами? — спросил он, не оборачиваясь. — Это каштан, Северо, — мягко ответил Доменико. — Посмотри, как свет играет на его кроне, создавая тысячи оттенков зеленого. Спустя время мимо окна пролетела яркая бабочка, чьи крылья отливали небесной лазурью: — А эта крылатая бабочка? Как называется ее вид? — так же монотонно продолжал расспрашивать мальчик. Живописцы наперебой пускались в объяснения, стараясь вложить в свои слова всю страсть к красоте природы. Они описывали строение крыльев, игру света, древние легенды о растениях, втайне надеясь увидеть в глазах ребенка хотя бы искру восторга или мимолетную улыбку. Но Северо лишь принимал информацию, как сухие факты для архива. Его вопросы звучали механически, словно он заучивал мир, а не чувствовал его. Живописцам становилось не по себе от этой ледяной рассудительности; им было искренне жаль, что вся эта живая роскошь не вызывает у мальчика и тени эмоций. Когда густые сумерки окутали дорогу. Северо, наконец, забылся глубоким сном, прислонившись головой к обивке кареты. Наступила тишина, нарушаемая только стуком копыт и скрипом колес. Живописцы сидели молча, глядя в окно на ночное небо. Луна в эту ночь сияла необычайно ярко, заливая окрестности холодным серебром. Она казалась огромным светящимся фонарем, который сопровождал их в пути, выхватывая из темноты силуэты кипарисов и далекие очертания ломбардских земель. В этом безмолвном сиянии было что-то мистическое, и художники долго не могли отвести глаз от небесного светила, гадая, что ждет их и этого странного, лишенного чувств мальчика в Милане.       Доменико решил все-таки поговорить с Сандро: — Сандро, я понимаю, что нам нельзя, но нам нужно поговорить с Леонардо, он нас выслушает! Он поймёт и поможет мальчику! — Как, Доменико, Даниеле приложил путь, чтоб мы не встретились с Леонардо, и еще стража будет за нами! Мы не сможем. Я понимаю, но нам еще рано, это только второй день кончился! — Ах, просто подросток так и не проявил эмоций, я даже не знаю, как ему помочь! — Мы ему и не поможем. Я заметил на его шее жилу, светится зеленым, да еще дергается, это была сильная инъекция! — Сандро указал на шею Северо. — Ясно, ладно, завтра новый день, мы должны показать Северо красоту Милана! — Живописцы заснули сладким сном. На следующий день Северо смотрел снова на прекрасные места, на прекрасную траву. Сандро и Доменико разговаривали о своем, и тут резко карета остановилась: — Сандро, Доменико, побудьте с Северо, впереди бандиты, мы с ним разберемся! — Эдуардо на своем коне резко побежал к бандитам. Северо посмотрел на Сандро и Доменико, которые были напуганы, и у него закралось слово «Бандиты»: — А кто такие бандиты? — спросил монотонно Северо, не меняя голоса. — Бандиты, воры, это люди, которые готовы на все ради добычи, крадут и убивают — Сандро посмотрел в бок, глядя на деревья.       Были слышны крики. Стража Даниеле и их приспешники — десять слуг в поношенных дублетах и грубых штанах, вооруженные чем попало — безжалостно убивали бандитов. Все происходило на пустынном участке дороги между Шамбери и Турином, где сосны стояли немыми черными свидетелями, а луна холодно освещала кровавую работу на песке. Эдуардо, усатый, с жесткими чертами лица, даже без доспехов казался скалой. Его камзол был распахнут, на груди виднелись старые шрамы, блестевшие в поту. Он не фехтовал — он рубил. Его длинная, тяжелая кавалерийская шпага со свистом рассекала воздух и наотмашь входила в шею бандита, пытавшегося зажать его у кареты. Удар был такой силы, что перерубил позвонки и почти отсек голову. Она откинулась назад, держась лишь на клочке кожи и сухожилий, когда тело рухнуло. Фонтан горячей крови хлестнул по лицу Эдуардо, залил его темные усы, стекая с них густыми каплями на уже липкую от крови рубаху. Он даже не моргнул. Вокруг кипела своя бойня. Десять слуг, озверевшие от страха и ярости, набросились на бандитов с топорами, ножами и молотками. Один из них, рыжий детина, зашел сзади к сражающемуся бандиту и всадил ему под лопатку длинный окованный шипом кол, пробивая легкое. Бандит захрипел, изо рта повалила алая пена. Другой слуга, ловкий и тощий, повалил противника на землю и, присев ему на грудь, методично, с хрустом, долбил заостренным камнем по лицу, пока оно не превратилось в кровавое месиво. Стража, лишенная лат, полагалась на скорость и смертоносную точность. Они двигались как тени, уворачиваясь от ударов, и отвечали короткими, убийственными тычками. Один из них, с лицом шулера, ловко поймал руку бандита с ножом, резко выкрутил ее, сломав запястье, и тут же воткнул собственный стилет противнику в ухо. Тот замер и осел, как подкошенный. Кровь была повсюду. Она стекала с клинков, рук, лиц. Она сочилась из десятков ран, пропитывая песок, превращая его в липкую, черно-красную кашу. Она текла по складкам одежды, капала с кончиков волос и усов. Воздух гудел от предсмертных хрипов, сдавленных криков, тяжелого дыхания и сочных, мокрых ударов стали и железа по плоти и костям. И когда последний бандит, с перерезанным горлом, захлебнувшись собственной кровью, упал лицом в грязь, наступила тишина.       Эдуардо подошел к Сандро, который прижимал Северо, был удивлен: — Он… — Да, он проявил чувство! — ответил Сандро, гладя по голове. На самом деле, пока это все происходило, Северо решил посмотреть, как выглядят эти бандиты. Но когда он увидел, какое кровавое месиво осталось на дороге, внутри него будто что-то сдетонировало. Этот резкий, сухой щелчок в сознании отозвался физической болью в груди. Пустота, которую он привык считать своей сутью, внезапно заполнилась ледяным, липким ужасом — чувством, которого он никогда прежде не знал. Мир вокруг стал слишком громким, слишком ярким. Северо, не осознавая своих движений, резко развернулся и буквально ворвался в карету. Его дыхание стало прерывистым, а руки дрожали. Он практически рухнул на сиденье рядом с Сандро, отчаянно и крепко обнимая его, словно пытаясь спрятаться от увиденного или найти опору в реальности, которая только что дала трещину. Северо уткнулся лицом в плечо Сандро, и его голос, всегда ровный и бесстрастный, теперь звучал надломлено: — Что со мной?.. Мне… страшно. В этом коротком признании было столько растерянности, что стало ясно: пустой сосуд Северо больше не был пустым. Он впервые столкнулся с осознанием смерти, и этот первобытный страх навсегда изменил его: — Сандро, он проявил эмоцию?! — Доменико был удивлен. — Тихо, Северо, ты просто испугался, все это нормально, сейчас успокаивайся, сейчас даже можешь поспать! Северо немного успокаивал себя, начал немного засыпать. Эдуардо был в шоке и быстро написал письмо для Даниеле:

Дорогой Синьор Даниеле, ваш сосуд, Северо, проявил первую эмоцию — страх. Боюсь, ваш план может быть под откос, если подросток разовьет все эмоции, да еще и рано. Что делать? Я пока сопровою, но вы заранее что-нибудь придумайте, пока не поздно!

Ваш верный слуга Эдуардо

      Эдуардо привязал письмо к голублю и дал ему улететь. Эдуардо очень боялся, ведь он не хотел, чтобы план его верного господина провалился, да еще так рано. Эдуардо видел эмоцию Северо, и она была живой. Это было противно видеть, ведь сосуд только должен был проявить через 2-4 года, не раньше. Эдуардо сжал кулаки, тяжело вздохнул, дал команду дальше ехать. Карета поехала дальше.

***

      Даниэле сжимал в руках измятое письмо, и его пальцы заметно дрожали. Строчки расплывались перед глазами: его пустой сосуд, его идеальный Северо, проявил живую эмоцию слишком рано. Даниэле годами лелеял мечту о том дне, когда Северо начнет чувствовать, но этот внезапный проблеск жизни в его глазах сейчас казался катастрофой. Если он познает вкус чувств, он познает и вкус свободы— пронеслось в голове Даниэле. Страх того, что верный инструмент начнет сопротивляться и выйдет из-под контроля, ледяной хваткой сжал его сердце: — Проклятье… — прошептал он, меряя шагами кабинет. — Придется использовать инъекцию. Но она слишком хрупкая, один неверный жест — и всё превратится в пыль. Тяжелый вздох сорвался с его губ, когда в дверях показался Джулиано. Его спокойный, уверенный голос немного разрядил густую атмосферу тревоги: — Друг, оставь беспокойство. Я сам отправлюсь в Милан и передам состав лично в руки. Ты же знаешь, я не подведу. Даниэле посмотрел на друга, в его глазах читалось смятение. Он бережно, почти с благоговением, протянул Джулиано флакон с переливающейся смесью. — Прошу тебя, поспеши, — голос Даниэле дрогнул. — Северо не должен сорваться раньше времени. Еще слишком рано для его пробуждения. Когда Джулиано ушел, Даниэле почувствовал лишь кратковременное облегчение. Он сел за стол, перо неистово заскрипело по бумаге, оставляя рваные следы чернил:

Дорогой Эдуардо, Джулиано встретит вас в Милане. Он передаст состав. Немедленно введите его Северо — мы не можем позволить его эмоциям взять верх сейчас! Ты должен подавить этот огонь, пока он не выжег всё наше дело. Защищай Живописцев и Северо любой ценой. Жду отчета.

Твой господин,

Даниэле Де Челентано

      Даниэле бережно свернул свиток. Его сердце билось неровно — он чувствовал, как невидимая связь с Северо вибрирует от чужого, новорожденного страха, доносящегося издалека. Он привязал письмо к лапке голубя и выпустил птицу в сумеречное небо, долго глядя ей вслед.

***

      Прошло несколько дней. Джулиано приехал в Милан, Эдуардо получил письмо и был благодарен. Северо больше не проявлял эмоций, даже когда находился в Турине. В Турине живописцы купили важное, а стража пополнила запасы. Затем, через пару дней, они наконец-то прибыли в Милан. Сандро держал руку Северо, пока тот просто осматривал сам город и горожан. Милан встретил их не только роскошью, но и тяжелым ощущением неизбежности. Северо сидел неподвижно, его взгляд был прикован к мелькающим за окном кареты фасадом палаццо, но в этом взгляде больше не было того живого, пугающего страха. Инъекция, введенная Эдуардо по приказу Даниеле, подействовала быстро: эмоции, едва успевшие расцвести, оказались скованы ледяным панцирем. Сандро чувствовал это оцепенение кожей. Он не выпускал ладонь Северо, надеясь нащупать хотя бы слабый ответный жест, но пальцы юноши оставались податливыми и безжизненными, как у фарфоровой куклы. Карета остановилась у постоялого двора, где их уже ожидал Джулиано. Он выглядел уставшим после успешной скачки, но в его глазах читалось удовлетворение от выполненного долга. Джулиано подошел к дверце, слегка поклонившись: — Всё прошло гладко? Я вижу, Северо присмирел! Эдуардо кивнул, выходя первым и поправляя дорожный плащ: — Да, вовремя. Он снова стал тем, кем должен быть. Пустым. Сандро и Доменико тяжело вздохнули, ведь они всё это видели, но сопротивляться не могли. Им было больно видеть, как Северо, обретя новое чувство, снова стал бездушным сосудом: — Ребята, Даниеле хочет, но Северо ещё рано проявлять эмоции, поэтому подождите хотя бы 2-3 года! — Живописцы ничего не сказали, продолжая свой путь уже без кареты. Джулиано шел чуть впереди, его уверенная походка выдавала человека, привыкшего к городскому ритму, в то время как Северо превратился в живую тень. Инъекция сделала свое дело: его разум работал чисто и бесстрастно, словно сложный часовой механизм.       Северо шел по Милану, и его глаза, лишенные теперь блеска страха, непрерывно сканировали толпу. Он видел мир в деталях, которые обычный человек пропускает. Он замечал, как у одного из купцов нервно дергается веко, когда тот спорит о цене. Фиксировал резкий контраст между загорелой, обветренной кожей наемников и бледными, почти прозрачными лицами монахов-доминиканцев. Его взгляд цеплялся за грубую мешковину крестьянских рубах и то, как солнечный свет путается в ворсе дорогого лионского бархата на плечах проходящего мимо дворянина, а рынок гудел. Северо слышал всё одновременно, но звуки больше не сливались для него в пугающий шум. Он классифицировал их, запоминая интонации и акценты: — Ты посмотри на эти оливки, они же сморщились, как лицо моей тещи! — доносился язвительный смех торговца. — Господин, молю, всего одно медное за ради Христа… — тихий, надтреснутый шепот нищенки у стен храма. — Если герцог не откроет ворота для новых поставок зерна, к зиме мы будем есть солому, — мрачно шептались двое мужчин в тени арки. Северо проходил мимо них, не замедляя шага. Он запоминал каждое слово, каждое движение рук, каждый мимолетный взгляд, но внутри него не рождалось ни сочувствия, ни интереса. Для него это была лишь сухая информация, которую он позже мог бы перенести на холст с пугающей точностью, не вложив в это ни капли души. Сандро и Доменико шли позади, переглядываясь. Им было не по себе от того, с каким равнодушием Северо взирал на кипящую вокруг него жизнь. Он был в этом городе, но он не был его частью. Он был лишь зеркалом — холодным, чистым и абсолютно пустым. И было больно, однако стражи были везде, пристально охраняя их, как ценную вещь. Стражи ни на минуту не позволяли Сандро выходить, как и Доменико, и Сандро пришлось говорить, куда идти.       И вот, Сандро шел молча вперед, как вдруг Северо сказал: — А это случайно не Леонардо да Винчи? — Живописцы были в шоке, увидев спокойного, но заинтересованного Леонардо. До этого, Леонардо шел по узким улочкам Милана, бережно прижимая к себе сверток со свежим пигментом. В голове его, как всегда, роились тысячи идей: он размышлял о преломлении света на водной глади и о том, как передать неуловимую улыбку на новом портрете. Слухи, услышанные на рынке от болтливого купца, он списал на обычную городскую суету: —Боттичелли и Гирландайо здесь? Вряд ли они покинули Флоренцию ради прогулки под присмотром тяжелой стражи — думал мастер, поднимаясь по каменной лестнице своего дома. Но стоило ему достичь площадки, как он замер. Прямо перед ним стояла странная группа. Северо остановился первым, его взгляд, лишенный живого блеска, столкнулся со взглядом Да Винчи. Следом замерли и остальные: — А это случайно не Леонардо да Винчи? — голос подростка прозвучал пугающе ровно, без тени удивления или восторга. Леонардо не ответил сразу. Как истинный исследователь, он начал жадно изучать представшее перед ним явление. Его острый взгляд художника и анатома подмечал детали, которые скрылись бы от любого другого:       Глаза мальчика были подобны глубоким колодцам, в которых не отражалось ничего, кроме окружающего мира. Ни души, ни тепла, ни искры жизни. Мастер заметил бледные контуры шрамов и едва затянувшиеся раны на руках, выглядывающих из-под рукавов, но больше всего его поразила тонкая, пульсирующая зеленоватая жилка на шее — явный признак химического вмешательства. Мастер почувствовал, как внутри него всё похолодело. Он мгновенно сложил пазл. Де Челентано. Этот род славился своими жуткими амбициями и тем, что Вергилио, затем его брат, проводили эксперименты над детьми: —Значит, этот ребенок — их творение. Идеальный инструмент, лишенный воли, — горько подумал Леонардо. Он перевел взгляд на спутников мальчика и испытал настоящий шок. Рядом с этим сосудом стоял Сандро — его старый знакомый, чья упрямая натура и мягкое сердце всегда были ему известны. И Доменико, великий Гирландайо, чей талант теперь служил этой странной цели: — Сандро? Доменико? — Леонардо медленно опустил сверток. — Я не верил слухам, пока не увидел это своими глазами. Он смотрел на Северо, и в его душе поднималась буря, профессиональное любопытство ученого боролось с глубоким состраданием человека. Он понимал, что этому мальчику нужна помощь, которую не даст ни один флакон с инъекцией. Но как спасти того, кто даже не понимает, что он в плену? — Извините, Леонардо да Винчи, но сейчас мы заняты, не могли бы отойти от дороги! — спросил Эдуардо. — Извините меня, стража, но мне нужно обговорить с Сандро! — Сандро отвернул лицо, прикрывая Северо. — Извините, но мы не можем. До свидания, Сандро, Доменико, пойдемте другой дорогой! — Эдуардо отводил компанию подальше, но Леонардо не сдался. Леонардо не просто смотрел — он препарировал взглядом каждое движение. Воздух в тесном пролете каменной лестницы стал тяжелым, пропитанным запахами пыльного камня, скипидара и свежей льняной олифы, исходящей от свертков мастера.       Сандро стоял, опустив плечи. В его душе разливалась горькая, вязкая тоска — то самое разочарование в самом себе, которое грызло его с самого выезда из Флоренции. Он чувствовал себя не творцом, а пленником, вынужденным оберегать сосуд для чужих, темных целей. Внезапно Леонардо сделал резкий шаг вперед. Его пальцы, длинные и сильные, привыкшие к точному движению кисти, мертвой хваткой сомкнулись на запястье Сандро. Это прикосновение было требовательным и горячим. Через тонкую кожу запястья Сандро почувствовал мозоли на ладони Леонардо и ту пульсирующую энергию, которой всегда был полон этот человек: — Сандро, стой! — голос Да Винчи прорезал тишину. — Ты же не такой! Почему ты покорно идешь в тени этих псов? Стража отреагировала мгновенно. Десять фигур в тяжелых коричневых рясах с глубокими капюшонами, скрывающими лица, пришли в движение. Шуршание их грубого сукна напомнило свист косы. Эдуардо и его люди, похожие на фанатичных монахов-палачей, преградили путь. Один из них, не выпуская из рук тяжелого арбалета, грубо оттолкнул Леонардо, заставляя его разжать пальцы на руке друга: — Назад, мастер! Не мешайте проходу, — прорычал стражник из-под тени капюшона. Его рука в кожаной перчатке легла на рукоять короткого клинка. — Да послушайте вы! — выкрикнул Леонардо, не отступая. — Я лишь хочу поговорить со старыми друзьями! Неужели в Милане слово художника больше ничего не значит перед вашими арбалетами? Напряжение достигло предела, когда вперед вышел Джулиано II. Он выглядел почти расслабленным на фоне этих угрюмых людей в рясах: — Эдуардо, — негромко произнес Джулиано. — Я полагаю, старым друзьям стоит обсудить свои дела. В этом нет угрозы. Я возьму Северо под свою опеку на пару часов и покажу ему город. Пусть художники отведут душу. Эдуардо тяжело вздохнул, его челюсть под капюшоном была плотно сжата. — Ладно, — процедил он. — Но я не оставлю сосуд. Я и двое моих лучших людей пойдем с вами. Остальные — глаз не спускать с этих живописцев! Сандро почувствовал, как хватка страха чуть ослабла, но стыд перед Леонардо остался. Он посмотрел на мастера. Тот все еще стоял напротив, его рука, только что сжимавшая запястье Сандро, медленно опустилась, но взгляд оставался таким же пронзительным. Теперь им предстоял разговор, которого Сандро боялся больше всего. Доменико и Сандро пошли за Леонардо, Северо без чувств смотрел за этим, думая, что происходит, и этот Леонардо был необычным: — Ну что, Северо, познакомился со своим будущим учителем? Пойдем, покажу тебе всю красоту Милана! — Джулиано взял руку Северо, и они со стражей пошли дальше.

***

      Мастерская Леонардо встретила друзей тишиной, которая после уличного шума казалась почти осязаемой. Воздух здесь был густым и многослойным: терпкий аромат свежего кипарисового дерева смешивался с едким запахом скипидара, сухих трав и едва уловимым, сладковатым шлейфом старой пергаментной бумаги. Повсюду лежали чертежи, детали механизмов и эскизы, к которым хотелось прикоснуться, чтобы почувствовать биение живой мысли. ​Сандро и Доменико, оставшись без надзора стражи, наконец выдохнули. Напряжение, сковывающие их плечи последние дни, начало медленно отступать, сменяясь тихим, меланхоличным спокойствием. Они рассказали всё: ​​— Значит, я был прав, — негромко произнес Леонардо. Он подошел к столу и коснулся кончиками пальцев холодного металлического циркуля. — Я знал Даниеле давно. Он постоянно торопил меня с доработкой изобретений его брата, но я предупреждал: человеческую природу нельзя ускорить без потерь. Значит, у него пять таких идеальных сосудов? ​​— Да, — Доменико тяжело опустился на деревянный табурет, чувствуя его шероховатую поверхность. — Северо — один из них. Номер 402. Ему шестнадцать, и это всё, что нам известно о его прошлом. Он поразительно талантлив, он учится быстрее любого человека. Недавно он проявил настоящий, живой страх… Но они тут же вкололи ему эту смесь. Сказали, что еще слишком рано. ​​Леонардо внимательно посмотрел на Гирландайо, подмечая ясность его взгляда, необычную для его лет: — А тебе, Доменико… они действительно продлили жизнь? ​​— Да, — ответил за друга Сандро, и его голос теперь звучал ровно. — Нам запрещали говорить об этом под страхом смерти, мы подписали бумаги. Но теперь ты знаешь правду. Ты знаешь, в какое дело нас втянули. ​​Леонардо подошел к друзьям. В его душе бушевал шторм возмущения против жестокости Де Челентано, но внешне он оставался скалой. Глядя на этих уставших мастеров, он принял решение: он не оставит Северо. Он изучит этот сосуд и найдет способ вернуть ему душу, даже если на это уйдут годы. Это стало для него не просто загадкой ученого, а долгом человека. ​​Он положил свои широкие, теплые ладони на плечи Сандро и Доменико. Это прикосновение было наполнено такой уверенностью и силой, что живописцы невольно выпрямились: ​​— Не беспокойтесь, друзья. Теперь вы не одни, — его голос стал мягким, обнадеживающим. — Пока просто продолжайте учить его. Вкладывайте в него красоту, как делали это всегда. Вы всё рассказали, и теперь ваша совесть чиста. Через два-три года, когда вы снова вернетесь в Милан, я найду способ разбудить его эмоции окончательно. Я обещаю вам — мы спасем этого мальчика. ​​— Спасибо, Леонардо, — одновременно прошептали они, и в этот момент в мастерской, среди запахов красок и старых книг, им впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно. ​Сандро и Доменико ушли, а Леонардо задумался об этом мальчике. Леонардо долго стоял у окна, провожая взглядом уходящих друзей. Когда стук их шагов окончательно затих, он обернулся и обвёл глазами свою мастерскую. Здесь всё дышало жизнью: в углах теснились причудливые механизмы, на мольбертах замерли наброски человеческих лиц, а воздух был пропитан запахом льняного масла и сухих трав. Но мысли мастера всё возвращались к Северо. ​​Он вспоминал ту пугающую тишину, что исходила от мальчика. Для Леонардо, который привык видеть в каждом человеке движение душевных помыслов, Северо казался загадкой, которую не только хотелось, но и было необходимо разгадать: ​​— Идеальный сосуд… — негромко произнес он, подходя к столу и касаясь кончиками пальцев холодного металла циркуля. — Даниеле, ты всегда был слишком самонадеян. Ты думаешь, что можно вытравить чувства инъекциями, оставив лишь чистый разум и талант. ​​Леонардо ясно видел ту невидимую стену, которую воздвигли вокруг сознания подростка. Он чувствовал в Северо колоссальную мощь — талант, способный затмить многих мастеров, но этот дар был скован льдом. Эксперименты Де Челентано превратили живое пламя в холодный блеск драгоценного камня: красиво, совершенно, но мертво. ​Мастер сел в свое любимое кресло, прикрыв глаза. Он думал о том, что искусство невозможно без страдания, а знание — без любви. Лишить Северо эмоций означало обречь его на вечное одиночество среди собственного гения. ​​— Ты не просто инструмент, мальчик, — прошептал Леонардо в полумрак комнаты. — В тебе течёт жизнь, которую они пытаются превратить в свинец. ​​Он знал, что впереди годы ожидания, но решимость уже пустила корни в его сердце. Леонардо не просто собирался обучать его ремеслу через два года — он планировал битву за саму душу Северо. Он был готов стать тем, кто разобьёт этот сосуд, чтобы освободить то, что спрятано внутри, даже если это причинит боль. Ведь боль — это тоже доказательство того, что ты жив. ​В этой тихой решимости мастера было что-то торжественное. Теперь каждый его чертеж, каждое новое исследование механики будет лишь подготовкой к тому дню, когда Северо снова вернется в его дом — и на этот раз не как объект эксперимента, а как человек. Леонардо сжал кулак, собираясь через 2-3 года помочь Северо.

***

      Прогулка по Милану была наполнена контрастами: тёплый свет ломбардского солнца спорил с холодными тенями, которые отбрасывали фигуры стражников. Джулиано шел непринужденно, его голос лился легко, пока он описывал величие соборов и тонкости миланской школы живописи. Северо двигался рядом — безупречный, тихий, впитывающий информацию с жадностью губки, но без тени эмоций. Когда они остановились у небольшой лавки, Джулиано купил напиток — яркий коктейль из фруктовых соков и мёда. Северо сделал глоток, и его брови на мгновение дрогнули. Он чувствовал сладость, терпкость и холод, но не мог подобрать слов, чтобы описать послевкусие, ведь для него вкус был лишь химической реакцией, а не удовольствием. — Не беспокойся, Северо, — Джулиано ободряюще похлопал его по плечу. — Скоро ты начнёшь понимать не только состав, но и саму суть вкуса. А теперь пойдем, я познакомлю тебя с настоящей жизнью! На губах Джулиано заиграла хитрая, почти озорная улыбка. Он направился в сторону квартала, где из дверей заведений доносился гул голосов и звон посуды. Однако путь им преградил Левонтий. Стражник в своей тяжёлой коричневой рясе казался высеченным из камня; его капюшон скрывал глаза, но голос звучал подобно удару молота. Он властно положил руку в кожаной перчатке на плечо Северо, удерживая его: — Герцог Джулиано, — Левонтий произнёс это с тяжёлым предостережением. — Если вы вознамерились отвести мальца туда, где предаются пороку и пьянству, мы этого не дозволим. Мы здесь, чтобы оберегать чистоту сосуда, а не потакать вашим прихотям. Северо замер, переводя взгляд с сурового стражника на заинтригованного Джулиано. Слово пьянство в его сознании связалось с медицинским термином, но обстановка вокруг требовала иного определения. Он посмотрел прямо в тень под капюшоном Левонтия и совершенно серьёзно, без тени иронии спросил: — А что такое паб? Это место, где изучают влияние напитков на разум? На мгновение на улице стало так тихо, что было слышно лишь шуршание знамён на ветру. Левонтий, закалённый в боях и привыкший к самым разным грехам, просто онемел. Его челюсть едва заметно дрогнула под тканью капюшона — он был в полном шоке от того, что шестнадцатилетний подросток, обладающий почти божественным талантом, не имеет ни малейшего представления о самых приземлённых вещах. Джулиано не выдержал. Его плечи затряслись, и из груди вырвался первый смешок, который мгновенно перерос в громогласный, искренний хохот. Он согнулся пополам, хватаясь за бока, пока эхо его смеха отражалось от стен богатых палаццо: — О, Левонтий! Посмотри на себя! — Джулиано едва не падал, держась за бока. — Ты боишься, что он развратится, а он даже не знает, зачем люди переступают порог кабака! Он ищет цель в пьяной драке! Клянусь, Даниеле создал нечто настолько чистое, что это граничит с безумием! Северо продолжал стоять неподвижно. Он смотрел на смеющегося герцога, фиксируя его мимику, и на шокированного стражника, не понимая, почему его простой вопрос вызвал такую бурную реакцию: — Так, Северо, паб — это место, где вот такой магнат-выскочка пьёт, напивается и… — Джулиано резко забрал Северо от Левонтия. — Левонтий, не беспокойся, мои друзья ему всё!       Доменико Гирландайо стоял перед Джулиано, тяжело дыша, и его грудь ходила ходуном от переполнявшего его гнева. Тот болезненный, измождённый мастер, каким его знали раньше, исчез. Теперь перед всеми предстал человек, чьи мышцы налились новой, пугающей силой, а взгляд стал острым и беспощадным. Доменико крепко сжимал холодное запястье Северо, чувствуя под пальцами пульс мальчика, и эта связь только разжигала его защитный инстинкт. Удар был такой силы, что голова Джулиано мотнулась в сторону. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь испуганным шёпотом толпы. Изо рта Медичи вылетела капля слюны, смешанная с кровью, и он пошатнулся, едва удерживая равновесие: — Ты чему учишь Северо?! — выкрикнул Доменико, и в его голосе звенела неприкрытая ненависть. — Прихотям? Грязи этого города? Ты, назойливый и высокомерный Медичи, возомнил, что можешь играть судьбой этого ребёнка ради своего минутного развлечения! Горожане, ставшие свидетелями этой сцены, в ужасе прижимались к стенам домов. Люди обсуждали увиденное дрожащими голосами, боясь даже смотреть в сторону разгневанного художника и людей в коричневых рясах: — Посмотрите на него… — шептались в толпе. — Гирландайо ударил Медичи… Откуда в нем столько ярости? Он же выглядит как оживший мертвец с кулаками кузнеца. Джулиано, прижимая ладонь к горящей щеке, медленно повернул голову. На его лице не было гнева — лишь хитрая, торжествующая ухмылка. Он слизнул кровь с разбитой губы, глядя на Доменико с нескрываемым интересом. Он понял: Даниеле не просто продлил жизнь этому человеку, он превратил его в нечто гораздо более опасное: — А ты стал крепким, Доменико, — прошипел Джулиано, продолжая улыбаться. — Твой удар теперь стоит десяти твоих картин. Северо же оставался неподвижным центром этой бури. Его взгляд, пустой и лишённый всякого понимания происходящего, переходил с яростного лица учителя на разбитое лицо герцога. Для него этот конфликт был лишь набором физических действий: замах, столкновение, звуковая волна крика. В его сосуде не отразилось ни капли страха за Доменико, ни тени возмущения поведением Джулиано. Он просто стоял, позволяя Доменико сжимать свою руку, и ждал, когда эта бессмысленная для него сцена придёт к своему логическому завершению.       Сандро резко отвел друга и Северо. Эдуардо вытер слюну Джулиано: — Извините, дорогой Джулиано II Медичи, Доменико не хотел… — Я даже и не зол и его понимаю, простите, художники, но можно при вашем присмотре, всё-таки показать друзьям Северо! Доменико и Сандро кивнули. Сандро взял руку Северо и пошёл к Джулиано в паб.       Как только они переступили порог остерии, Сандро едва не отшатнулся. После свежего миланского воздуха его буквально сшибла с ног тяжелая, липкая волна жара и тошнотворного смрада. Внутри не было окон — лишь крошечные щели, затянутые мутным бычьим пузырем, которые не пропускали свет, а лишь подчеркивали царящий полумрак. Воздух в помещении был густым, как кисель. Плотный сизый слой дыма от огромного очага и коптящих сальных свечей висел под самым потолком. Этот дым нещадно ел глаза, заставляя их слезиться, и смешивался с едким запахом прогорклого жира, немытых тел и кислого пролитого вина. Под ногами хрустела и чавкала старая солома, засыпанная прямо на утоптанную землю; она служила губкой для всего, что падало со столов: от обглоданных костей до плевков. Сандро чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он судорожно прижал к носу надушенный платок, стараясь не разжать пальцы на запястье Северо. Подросток же стоял неестественно прямо. Его пустые глаза методично сканировали это пространство, не выражая ни брезгливости, ни интереса. Джулиано в этом хаосе преобразился. С него мгновенно слетела аристократическая спесь, уступив место вальяжной, опасной уверенности. Он расталкивал плечами потных наемников, весело откликаясь на грубые выкрики, и его смех легко сливался с общим гулом — звоном оловянных кружек, грохотом игральных костей о тяжелые дубовые доски и лаем собак, грызущихся под скамьями: — Смотри, Северо! — выкрикнул Джулиано, перекрывая шум и по-хозяйски занимая место на краю грубой скамьи. — Здесь нет места притворству и высоким речам. Только жажда и истинная натура! Он чувствовал себя здесь абсолютно свободным, в то время как Сандро до боли сжимал руку мальчика, пытаясь оградить его от этого торжества порока. Боттичелли пугало то, с каким ледяным спокойствием Северо впитывал эту грязь. Подросток смотрел на пьяные драки и оскаленные лица так же, как до этого смотрел на шпили собора — как на набор сухих фактов, лишенных смысла. Он был в самом сердце этого смрадного места, но оставался бесконечно далек от него, запертый в своем стерильном, бездушном сосуде. Тут резко один из играющих в кости увидел Джулиано: — Дружище, сколько лет, сколько зим! — мужчина похлопал Джулиано по плечу. — Опа, сам Сандро Боттичелли, известный художник! Сандро резко прикрыл Северо: — Друзья мои, эксперимент Даниеле Де Челентано выдался успешным, перед вами Северо, подопытный, и у него еще 4 таких! — Джулиано сел на стул рядом с пятью друзьями. — Сандро, садись, посади Северо на колени!       Сандро был против, однако взял Северо на руки и сел, смотря на пьяных друзей Джулиано: — Сандро, идут слухи, что ваша сила в руках, даже толстого повалить, а ваш ум не вообразить. Может, сыграете с нами? — один усатый мужчина, напившись пива из деревянной кружки, протянул руку для армрестлинга. — Нет, я откажусь! — Сандро отвернул голову. — Ну, Сандро, освободитесь, будьте свободны, поиграйте, мы ведь никогда не видели вас в пабе! — ответила женщина, которая села напротив Сандро. — Да хватит уже! — Сандро был зол, взял Северо и собирался уйти, но ему прикрыли дорогу трое известных мужчин.       Сандро был в шоке, ведь это были три брата из рода Виноров, которые были прославлены как могущественные советники, главы банд, и один из них был князем Сардинии. Семья Виноровых и их ближайшее окружение всегда считались опорой стабильности, но каждый из братьев и их союзник Алонзо шли к этому статусу своим уникальным путем. Михель — старший из братьев, чей разум подобен идеально настроенному часовому механизму. Его называют главным по винному делу, но за этим скромным титулом скрывается контроль над крупнейшим экономическим сектором страны. Для Михеля вино — это не просто напиток, это жидкая валюта, открывающая двери в любые кабинеты. С юных лет он осознал, что открытая война обходится слишком дорого. Его главным достижением стал договор с Сильным Союзом — могущественной коалицией вольных городов и наемных гильдий, которые десятилетиями терроризировали границы. Михель не подавил их силой, он сделал их своими партнерами, привязав их благосостояние к процветанию дома Виноровых. Теперь союзники охраняют те самые караваны, которые раньше грабили.       Гаспаро — полная противоположность брату в методах, но его верный соратник в целях. Известный как тренер для физического духа, он превратил самосовершенствование в своего рода религию. Гаспаро убежден, что империя падает не тогда, когда у нее кончаются деньги, а когда ее защитники становятся слабы душой. Гаспаро провел годы в аскезе, обучаясь у мастеров восточных единоборств и северных берсерков. Он создал систему подготовки, где атлетизм сочетается с железной психологической устойчивостью. Его ученики — это элита, способная сохранять ледяное спокойствие в эпицентре сражения. Он лично тренирует гвардию Виноровых, превращая людей в живые инструменты воли.       Алонзо — фигура загадочная, мозг в тени братьев. Хотя его фамилия Висперо, он настолько глубоко интегрирован в структуру семьи, что его называют Алонзо Виноров. Он — дипломат, ученый и шпион в одном лице. Его биография тесно переплетена с мировой элитой. Имея прямые связи с Лоренцо Медичи, Алонзо обеспечил семье культурное и политическое признание на международной арене. Но его истинная сила — в образовании. Он заключил союз со многими учителями, основав сеть школ и университетов, где преподают не только науки, но и верность идеям Виноровых. Через знания он управляет умами молодежи, создавая будущее, которое выгодно его семье. Сандро тяжело сглотнул, ведь его взгляд встретил Михель Виноров. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Сандро почувствовал, как по спине пробежал холодок: от этого человека веяло абсолютной, легализованной властью. Михель, известный как главный по винному делу, смотрел не на Сандро, а как будто сквозь него, просчитывая его ценность, словно новую строку в том самом договоре с Сильным Союзом. Сандро ощутил себя песчинкой в огромном механизме экономики и политики, которым управлял этот человек. Это было чувство благоговения перед тем, кто может одним словом остановить торговлю в целой стране. Справа же от брата возвышался Гаспаро Виноров, смотря на Сандро. Если Михель был разумом семьи, то Гаспаро был ее плотью и яростью. Сандро заметил, как под простой, но качественной одеждой перекатываются мышцы этого человека. Как тренер для физического духа, Гаспаро излучал такую концентрацию и дисциплину, что Сандро невольно захотелось выпрямить спину. Перед ним стоял атлет, который не знал усталости и страха. Сандро почувствовал инстинктивную тревогу — так чувствует себя человек рядом со спящим львом, который может проснуться в любую секунду. Но самым загадочным в этой троице был Алонзо Висперо. Он не обладал массивностью Гаспаро или ледяным величием Михеля, но от него исходила аура опасной просвещённости. Зная, что Алонзо имеет прямые связи с самим Лоренцо Медичи, Сандро ощутил робость. Взгляд Алонзо был мягким, но удивительно острым — так смотрят люди, которые знают о тебе больше, чем ты сам. Его союз со многими учителями сделал его хранителем мудрости, и Сандро казалось, что каждое его движение в этой комнате уже было предсказано и записано в какой-то тайной книге.       Сандро вздохнул, ощутив напряжение, пока Северо смотрел на учителя: —Ну и куда мы собрались, Сандро Боттичелли, известный живописец? Ты обычно не убегал, а теперь ты такой! —ответил Алонзо. —Извини, но мы не можем тебя отпустить, пока ты не сразишься с нами! Давай так: если ты победишь одного из нас в трех играх, мы тебя отпустим с этим пареньком, если же нет, мы будем держать тебя! —ответил Гасперо. Атмосфера полумрачного паба в мгновение изменилась. Шум захмелевшей толпы на заднем плане будто отодвинулся, утонул в густом тумане, оставив Сандро один на один с его врагами. Запах эля и жареного мяса теперь смешивался с едким ощущением озона в воздухе — так пахнет гроза за секунду до удара молнии. Сандро замер, его дыхание стало прерывистым и тяжёлым. В ушах, заглушая слова Алонзо, зазвучал призрачный, насмешливый голос старшего брата: Ты — ничто, Сандро. Твоя кисть — лишь палка, твоя семья — никчемная обуза. Эта старая, застарелая боль, копившаяся годами под слоями красок и холстов, вдруг вспыхнула ослепляющим пламенем. Его челюсти сжались так сильно, что зубы начали буквально накаляться от внутреннего жара, а в висках застучала кровь. Ярость, тёмная и неуправляемая, затопила его сознание. Не глядя, он резко, почти судорожно, прижал Северо к себе, укрывая его своим телом от этих хищных взглядов. Пальцы художника впились в плечо мальчика — не от злости на него, а от отчаянного желания защитить то единственное, что ещё имело значение. Спустя мгновение Сандро так же резко отпустил Северо, словно выталкивая его из зоны поражения, и медленно повернулся к братьям. Его глаза, обычно мечтательные и мягкие, теперь горели диким, первобытным огнём. Он посмотрел на Виноровых с такой неприкрытой злостью, что даже случайные посетители паба потянулись к выходу.       Виноровы, однако, не двинулись с места. Они осматривали его, как редкий экземпляр, каждый оценивая ситуацию через призму своих целей: Михель Виноров слегка приподнял бровь. Как человек, привыкший к договорам, он видел в этой ярости опасную переменную. Для него Сандро перестал быть просто живописцем и превратился в актив, который внезапно стал слишком дорогим и рискованным. Гаспаро Виноров поправил свои кожаные наручи, и на его губах появилась хищная усмешка. Как тренер для физического духа, он был в восторге. Он видел, как дух художника наконец-то закалился, превратившись в боевой клинок. Для Гаспаро это была не проблема, а долгожданный вызов. Алонзо Висперо лишь плотнее сжал свои тонкие губы. Его связи с Медичи и знания, полученные от учителей, говорили ему, что человек, ведомый личной болью, непредсказуем. Он уже не видел в Сандро легкую добычу — он видел проблему, которую нужно либо решить хитростью, либо уничтожить. Сандро сделал шаг вперёд, и тяжёлый деревянный пол паба скрипнул под его сапогом: — Вы хотите игр? — его голос прозвучал низко, почти как рычание. — Вы хотите проверить, насколько никчемным может быть человек, которому больше нечего терять? Он выпрямился во весь рост, игнорируя дрожь в руках, и бросил вызов прямо в их надменные лица: — Я согласен, но если я выиграю, вы больше не полезете ко мне, к Северо и к людям Даниеле Де Челентано! Жители паба разразились возгласами: — Величайшая битва! — Да, давайте! Сандро отдал Северо, Доменико, который был на выходе. Доменико был в шоке, увидев ярость Сандро: — Что там происходит? — Доменико, сохраняй Северо, я разберусь кое с кем! Сандро вошёл и, как он понял, с ним будет сражаться Алонзо, самый трудный из всех троих, ведь он имел связи и мог манипулировать Сандро: — Ну что, первая битва, армрестлинг? Покажи свою силу! — Алонзо сел на стул, где была бочка.       Шум в пабе мгновенно стих, когда Сандро и Алонзо сцепили ладони над старой дубовой бочкой. Дерево под их локтями жалобно скрипнуло. Сандро чувствовал, как от ладони Алонзо исходит неестественное, пугающее спокойствие — этот человек не просто собирался давить силой, он собирался сломать его волю. Сандро сел напротив, и когда он освободил свою правую руку, по залу прошел шёпот. Для многих он был лишь изнеженным живописцем, работающим с тонкими кистями, но реальность оказалась иной. Его рука была мощной, покрытой рельефными мускулами — результат долгих часов работы над массивными фресками, где требовалась сила кузнеца и точность ювелира. Схватка началась. Для Сандро этот поединок превратился в личный ад. Каждый сантиметр его предплечья горел, вены вздулись, а пальцы впились в холодную кожу оппонента. Ему было невыносимо тяжело: ярость, вспыхнувшая минутой ранее, теперь давила на плечи свинцовым грузом. В ушах всё ещё звенел голос брата, твёрдивший о его никчемности, и эта боль мешала дышать. Но Сандро не сдавался. Он вымерял свою силу, как художник вымеряет пропорции на огромном холсте, не тратя весь запас мощи сразу, а короткими, концентрированными импульсами сдерживая натиск. Он изучал врага через это прикосновение, пытаясь понять, где Алонзо прячет свою слабость. Алонзо же сидел неподвижно, его лицо оставалось маской ледяного безразличия. Его глаза, острые и проницательные, впились в лицо Сандро, считывая каждое движение его зрачков. Он не просто боролся — он анализировал. Он чувствовал, как дрожит рука художника, как капли пота скатываются по его виску, и понимал, что Сандро на пределе. Для Алонзо это была шахматная партия. Его связи с Медичи и уроки лучших учителей научили его, что победа куется не в мышцах, а в умении выждать момент, когда враг сломается психологически. Рука Сандро начала медленно, миллиметр за миллиметром, крениться к поверхности бочки. Боль в плече стала острой, как удар ножа. Северо, стоявший рядом, сжал кулаки так, что побелели костяшки, боясь даже вздохнуть. В этот критический момент Сандро перестал видеть перед собой человека. Алонзо стал для него тем самым никчемным прошлым, которое нужно было победить раз и навсегда. Он закрыл глаза, отсек все страхи и сконцентрировал всю свою боль в одной точке — в центре своей ладони. Бочка под их руками треснула, и по залу разнесся глухой звук ломающегося дерева. Это была битва двух миров: холодного расчёта и горящего сердца, и никто не собирался отступать первым. Сандро применил всю свою силу, успокоил свою душу и резко наклонил руку врага. Враг это почувствовал, сопротивлялся, но Сандро смог ударить первым: — Да, вот это мощь живописца! — Хм, в силе ты силён, а давай попробуем в удаче. Поиграем в карты! Алонзо раскинул карты, которые как раз были валеты, бубны, черви и трефы: — Я, как понимаю, играем в дурака? — спросил Сандро, беря карты. — Да. Ну что, вы первый, живописец! — Алонзо решил дать ход Сандро.       Сандро сжимал карты так сильно, что края картона начали гнуться. В руках — сплошной ромбовидный блеск: одни бубны. Ни единой червы, ни одной спасительной козырной карты, которая могла бы перекрыть натиск врага. Это был тупик. Алозе сидел напротив с пугающим спокойствием. Он медленно перебирал свой веер, в котором кроваво-красные черви перемешались с острыми бубнами. Сандро кожей чувствовал: это не просто везение, это мастерски расставленный капкан. Сандро бросил на стол семерку бубен. Алозе, даже не глядя на свои карты, тут же накрыл её десяткой той же масти: — Слишком предсказуемо, Живописец, — мягко произнес он, и в его голосе проскользнула нотка ленивого превосходства. — Вы нервничаете. Дыхание сбилось, а пальцы дрожат каждый раз, когда вы касаетесь центральной карты. Напряжение внутри Сандро росло, превращаясь в липкую, душную неприязнь. Его раздражало всё: то, как Алозе читал его мысли, и особенно этот запах. От него исходил тяжелый, приторный аромат старой пудры, смешанный с чем-то едким, напоминающим запах формалина. Этот дух забивался в ноздри, вызывая тошноту и мешая сосредоточиться. Каждый раз, когда Алозе делал ход, взмах его руки приносил новую волну этого удушливого амбре: — Ваша очередь, — процедил Сандро сквозь зубы, чувствуя, как пот катится по виску. Алозе усмехнулся и выложил даму червей. — Бьётесь? Или берете? У Сандро не было червей. Ему пришлось гореть — скидывать ценные бубны, пытаясь защититься, но Алозе тут же подбрасывал новые. — Я изучал вас, Сандро, — продолжал Алозе, глядя в упор своими цепкими глазами. — Ваша манера игры так же прямолинейна, как мазки на холсте. Вы ставите на решительность, но забываете о гибкости. Сандро чувствовал себя загнанным зверем. Ему казалось, что Алозе видит его насквозь, до самой последней косточки, и это полное отсутствие тайны пугало его сильнее, чем сам проигрыш. Сандро думал, что делать, понимал, что тут он окончательно проиграет, ведь было трудно из-за запаха паба ориентироваться. Алозе увидел его состояние, понял, что Сандро тяжело, решил полушепотом прошептать: — Сандро, сделай свой нос менее реагируемым, попробуй меньше дышать! Сандро последовал странному совету и стал дышать реже, делая лишь короткие, поверхностные вдохи. Удушливое облако старой пудры и формалина наконец отступило, перестав туманить разум. Голова прояснилась, а тошнота, мешавшая сосредоточиться, медленно угасла. Теперь перед ним были только карты и затихший зал паба. Смирившись с участью, Сандро протянул руку к колоде. Он ожидал увидеть очередную бесполезную пустышку, но, когда пальцы коснулись картона, по телу пробежал электрический разряд. Среди серой череды неудач блеснули они — две спасительные козырные карты. В этот миг Сандро едва не вскрикнул от захлестнувшего его восторга. Сердце забилось в бешеном ритме, но уже не от страха, а от чистого, концентрированного счастья. Фортуна, так долго издевавшая над ним, наконец сменила гнев на милость. Алозе, внимательно наблюдавший за лицом противника, тут же заметил перемену. По тому, как расширились зрачки Живописца и как плотно сомкнулись его губы, пытаясь сдержать торжествующую улыбку, он понял — расклад изменился. Алозе слегка прищурился. Вместо того чтобы усилить натиск, он решил подыграть, делая вид, что всё еще полностью контролирует ситуацию и не видит опасности. Сначала Сандро осторожно отдавал мелкие карты, имитируя скорое поражение. Он намеренно медлил, заставляя Алозе поверить в свою окончательную победу. Но когда наступил решающий момент, Сандро резко выпрямился. Тени под его глазами больше не казались признаком слабости — теперь в них горел азарт: — Извини, Алозе! — воскликнул он, и его голос прозвучал звонко и твердо. Одним резким движением Сандро бросил на стол свои козыри. Карты ударились о сукно с победным хлопком, ставя жирную точку в этой изнурительной дуэли. Виноровы были в шоке. Подойдя к брату, они спросили на ушко: — Брат, зачем ты подыграл, тебе же в карты нет равных? — спросил Гаспаро. — Я вижу его азарт, не беспокойтесь, Гаспаро. Ты потом будешь проверять Доменико, но ещё рано. Следующий раз, когда они будут в Милане! Жители паба перешептывались. Алозе решил проверить игрока на концентрацию. Сандро нервно стучал пальцами по столу. Его всегда отличал взрывной темперамент, и затяжная партия в душном зале паба окончательно вывела его из равновесия. Раздражение бурлило внутри, мешая сосредоточиться на быстрых движениях рук противника: — А теперь поиграем в шкатулки с кубиками! — провозгласил Алозе, его голос звучал уверенно и спокойно. — Правила просты: я прячу кубики под стаканы и перемешиваю их. Ты должен угадать, где спрятано самое большое число. Кто выкинет больше, тот и победил.       Алозе взял шесть кубиков и три пустых пивных стакана. Его длинные пальцы двигались с невероятным изяществом. Стаканы заскользили по дереву стола, выписывая сложные круги и восьмерки. Грохот кубиков внутри сливался в единый ритм, который сбивал Сандро с толку. Живописец пытался следить за траекторией, но ярость затуманивала взор. Каждый раз, когда он почти охватывал взглядом нужный стакан, Алозе делал едва заметное движение, и картинка рассыпалась. В голове Сандро шумело, агрессия требовала выхода, мешая холодному расчету: — Что, Живописец, глаза разбегаются? — раздался за спиной глумливый смех братьев Алозе. — В этой игре у тебя нет ни единого шанса! — поддакнул другой, хлопая в ладоши. — Алозе — мастер, он закрутит тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут! Сандро чувствовал, как пот застилает глаза. Он зарычал от бессилия, когда Алозе резко остановил движение рук. Перед ним замерли три стакана. Сандро, поддавшись импульсу и желая поскорее закончить эту пытку, ткнул пальцем в крайний левый стакан. Алозе с тонкой улыбкой поднял его. Под стаканом лежали кубики, на которых выпала скромная двойка — самое меньшее число из возможных: — Неудача, — мягко констатировал Алозе, в то время как его братья взорвались торжествующим хохотом, празднуя очередной промах загнанного в угол художника. Сандро ударил, нет, он выиграл в споре, но вот в этой игре он проиграл. — В двух играх я выиграл, значит, я ухожу! — Сандро ушел, а Виноровы смотрели на уходящего Сандро.       Джулиано шел следом за Сандро, наступая ему на пятки, а Доменико никак не унимался, засыпая друга вопросами: — Сандро, ну как так? — недоумевал Джулиано. — Почему ты проиграл в третьей игре? Это же было проще простого, кубики почти сами шли в руки! — Да закройте вы рты! — рявкнул Сандро, чувствуя, как внутри всё клокочет от злости и стыда. Он попытался сделать глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, и невольно поднял взгляд на Северо. Тот стоял неподвижно, словно изваяние. Его глаза были пустыми и бездушными, как два холодных зеркала, в которых не отражалось ни одной живой эмоции. В этом взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только пугающая, мертвая пустота. Сандро стало не по себе. Бездушие Северо действовало на него сильнее, чем любой крик или открытая враждебность. Это было похоже на ледяной сквозняк, пробирающий до костей. Под этим неподвижным взглядом Сандро казалось, что его собственная ярость обесценивается, превращаясь в жалкий шум. Но в то же время Живописца пронзило странное, почти мистическое чувство: ему почудилось, что за этой ледяной коркой Северо видит его насквозь. Видит не просто проигрыш в игре, а ту глубокую, пульсирующую боль и растерянность, которые Сандро так тщательно скрывал от друзей. Северо смотрел так, словно знал о его страданиях всё, но его собственная душа была слишком выжжена, чтобы хоть как-то на это откликнуться. Эта безмолвная проницательность парализовала Сандро. Он быстро отвел глаза, чувствуя, как под взглядом Северо его уверенность окончательно рассыпается в прах. Так живописцы, Северо и Джулиано сели в карету и отправились обратно. Северо смотрел на недовольного Сандро. Хоть Северо не понимал эмоций, но ему казалось, что Сандро нужна была поддержка.

***

      Карета замерла, и над поместьем Даниеле повисла тяжелая, густая тишина. Путешествие длиной в восемь дней подошло к концу, но вместо радости возвращения воздух был пропитан напряжением. Даниеле вышел на крыльцо, кутаясь в теплый халат. Его сердце тревожно билось: все эти дни он не находил себе места, переживая, как Северо — такой закрытый и отрешенный — перенесет тяготы пути и шумные таверны. Но когда дверца распахнулась, первым на гравий выпрыгнул Сандро. Лицо живописца было темнее грозовой тучи, губы сжаты в узкую линию, а в глазах метались искры нерастраченной ярости. Он промчался мимо хозяина дома, лишь обдав его холодом своего гнева. Даниеле растерянно проводил его взглядом и поймал за рукав Джулиано, который выходил следом, потирая затекшую шею. — Джулиано, постой, — вполголоса окликнул его Даниеле, кивнув в сторону скрывшегося за дверью Сандро. — Что с ним? Он выглядит так, будто готов сжечь этот особняк до основания. И как Северо? Он цел? Никто его не обидел? Джулиано тяжело вздохнул и поманил Даниеле в сторону, подальше от любопытных ушей слуг: — Ох, Даниеле, это была долгая дорога, — прошептал он, опасливо оглядываясь. — В одной из таверн мы встретили Алозе с его братьями. Устроили игру… Сандро проиграл. И ладно бы просто проиграл, но Алозе изводил его, читал как открытую книгу, высмеивал каждое движение. Сандро там чуть не задохнулся — в буквальном смысле, от запахов и собственной злости. А Северо… Даниеле подался вперед, его лицо осунулось от волнения: — Что Северо? Он в порядке? — Он был… как всегда, — пожал плечами Джулиано. — Холодный, неподвижный. Но он видел всё. Он даже пытался помочь Сандро своим странным советом, но ты же знаешь нашего живописца — его гордость теперь кровоточит. А Северо всё это время смотрел на него теми своими глазами, от которых мороз по коже. Сандро это окончательно подкосило. Даниеле прижал ладонь к груди. Он так боялся, что Северо сорвется или замкнется еще сильнее, но, похоже, тот держался стойко. Однако за маской безразличия своего подопечного Даниеле всегда пытался разглядеть хоть каплю жизни, и сейчас его мучило: не стало ли Северо еще тяжелее от этого человеческого хаоса? — Бедный Сандро… и бедный Северо, — тихо произнес Даниеле. Он повернулся к Доменико, который стоял чуть поодаль: — Доменико, друг мой, ступай в комнату напротив моей спальни. Отдохни. Тебе нужно выспаться после такого испытания. Северо тем временем медленно вышел из кареты. Он не смотрел на Даниеле, его взгляд был прикован к дверям, за которыми скрылся Сандро. Он видел напряженную спину художника, чувствовал эхо его боли, и в его пустых глазах промелькнуло нечто, похожее на тусклый отблеск интереса. Даниеле хотел подойти к нему, обнять или просто спросить, как он, но Северо лишь молча прошел мимо. Он уже решил, что сделает. Ему нужно было увидеть Сандро без свидетелей, там, где не будет лишних слов и запахов таверны. — Ну как ты, мой дорогой Северо, как путешествие? — спросил Даниеле. — Было интересно, мы даже повстречали самого Леонардо да Винчи! — ответил монотоно Северо. Даниеле, услышав это, был зол, ведь он прокладывал дорогу так, чтобы они не встретили Леонардо. Но, оказывается, учёный был хитрее и, возможно, уже догадался, что дело нечисто. — Джулиано, мне потом нужно будет срочно поговорить с тобой! — Хорошо, мой друг!