Пятое февраля

Иногда мне казалось, что элитное учебное заведение, куда меня с подачи папочки зачислили, академию Сонхва, строили не для того, чтобы учить, а для того, чтобы кого-то там хоронить. Она была построена по западному образцу в готическом стиле и стояла в Чхондаме, чуть выше улицы, как будто специально смотрела сверху на всех, кто не мог себе позволить учиться внутри. Когда я шел к ней по утрам, сначала видел только верх – башни и темные окна, а потом, когда поднимал голову, передо мной представал будто замок. Мрачный, где обычно вампиры в гробах живут. Серьезно. Если бы ночью там зажигались свечи, я бы вообще не удивился. Хотя, я предполагал, кружок элитных учеников мог чем-то подобным баловаться. Они все хотели походить на западную элиту и перенимать западные повадки, и меня, если честно, тошнило от их лицемерия. Снаружи стены академии были сделаны из темного камня, и он почти всегда казался влажным, даже если дождя не было. Над входом – огромные часы, которые громко тикали. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Как будто они считали, сколько у тебя осталось времени до экзаменов… или до того, как тебя вышвырнут. Детей из обеспеченных семей привозили сюда на машинах, только дети «плебеев», подобных мне, хоть и на половину, добирались общественным транспортом. Обычно я пользовался автобусом, а на обратной дороге время от времени мог пройтись пешком мимо кофеен, бутиков и других заведений, где работали люди, которые, наверное, за месяц получали меньше, чем стояла форма одного ученика нашей академии. Форма у нас была дорогая. Это было видно, даже если человек ничего не понимал в брендах. Ее делали специально под заказ и брали мерки. Ткань тяжелая, плотная и качественная, темно-синий пиджак сидел как влитой, на груди – герб академии с золотой вышивкой, накрахмаленные белые рубашки, жилетки и галстуки, у парней – брюки, у девчонок – юбки по колено. Я слышал, что многое ученики средних школ стремились попасть учиться в старших классах именно сюда. Это было престижно, это определяло будущее. Будущее, блин… Даже если академия стремилась вести себя как прогрессивное западное учреждение, корейский менталитет из нее выбить было нельзя. Им было пронизано всё: и руководство, и родители учеников, и сами ученики, выросшие своими семьями с определенными традиционными устоями. Например, за опоздание штрафовали. Меня штрафовали много раз по самым разным причинам, и обычно это были стандартные виды наказаний, как и в обычных школах: сидеть на коленях с поднятыми руками, бегать вокруг футбольного поля, иногда с тяжелым рюкзаком, убираться в классах… Но только если ты не имеешь богатых, влиятельных родителей. Для таких деток не существовало никаких наказаний. Была в нашей академии определенная иерархия. Для тех, кто мог опоздать, и для тех, кто не мог. Кто мог не носить галстук идеально завязанным, и кто не мог себе этого позволить. Кто мог выбирать, где сидеть в классе или столовой, и кто не мог, иначе начнут гнобить. Кому учителя улыбались, кому просто кивали, а кого вообще игнорировали. И лебезили, лебезили, лебезили… Я старался быть вне системы, хотя, по сути, ты не можешь существовать вне системы. Ты должен под нее подстраиваться. Всё благодаря моему положению, которое выбивалось из привычных норм: по отцу я считался элитой, по матери – отбросом. Если бы лебезил перед настоящими, признанными официально и по крови, и по документам наследниками богатых семей, я был бы у них на побегушках, чтобы «выслужиться». Если бы был слаб, в числе бедных учеников меня бы постоянно булили. Но я не был слаб. Не мог позволить себе быть слабым. Несколько раз они пытались меня «укротить», но потерпели фиаско, и с тех пор больше не трогали. Я был чужим среди двух половин: и среди богатеньких, и среди бедненьких. Я не защищал тех, кого булили – меня это не касалось. Я защищал лишь пространство вокруг себя. Пройдя ворота академии, я заметил привычную картину, которую лицезрел каждое утро: во внутреннем дворе все были поделены на «господ» и «прислугу». Богатые девчонки, которым не запрещали наносить макияж, пацаны с идеальными прическами, все со смартфонами, которые стоили как чья-то зарплата за полгода… они отдавали приказы тем, кто был ниже их по финансовому положению: просили донести сумки и рюкзаки, метнуться кабанчиком за вкусняхами в столовой, предварительно отстояв очередь и тому подобное. Я смотрел на всё это… и меня буквально выворачивало. Я мог это стерпеть и с большой неохотой продолжал учиться, только если меня ко всему этому не пытались приобщить. После дней, наполненных прекрасной музыкой, со всей решимостью я ждал момента, чтобы поймать таинственного пианиста с поличным. После уроков, подперев спиной стену, я караулил его возле музыкального класса. Учащиеся покидали помещение, с опаской посматривая на меня – общеизвестного хулигана и нарушителя спокойствия, с которым лучше было не связываться, – но мне не было до них ровным счетом никакого дела. Я дожидался, когда класс опустеет и останется лишь тот, кто играл красивые мелодии три дня подряд. Заглянув в открытую дверь, я увидел последнего ученика – Ким Чжэ Су, с которым у нас сложились не самые лучшие взаимоотношения. Чжэ Су как староста класса собрал свой брендовый рюкзак последним и, не поворачивая головы ко мне, спросил: – Мне кажется, ты сейчас должен убираться на своем этаже. – Мне кажется, это не твое дело. – Я нахмурился, потому что мне не понравился его тон. Черт возьми, мы раньше даже и словом не перебрасывались, откуда у него зуб на меня?! – Я собираюсь закрывать класс, – бросил Чжэ Су. – Хочешь остаться тут на ночь? Я заглянул в помещение, привалившись к косяку двери, и с разочарованием убедился, что кроме противного пай-мальчика внутри действительно больше никого не осталось. Пианино одиноко стояло у стены, как будто и не намеревалось сегодня разлить по школе чарующую музыку. – А что, сегодня никто тревожить мои барабанные перепонки не намерен? – чтобы не раскрыть свои истинные намерения, невзначай поинтересовался я. – О чем ты? – равнодушно спросил Чжэ Су, не горя желанием продолжать со мной этот бессмысленный диалог. – Пару дней подряд кто-то отчаянно пытается помешать мне отбывать свое наказание, – нехотя поведал я, надеясь, что мой безразличный вид не выдаст заинтересованность, скрывающуюся под ним. – Вот я и пришел посмотреть, кто это такой одаренный выискался, что отвлекает меня от работы своим бренчанием на пианино. Чжэ Су поморщился. По всему его образу можно было подумать, будто он увидел какого-нибудь волосатого паука или жирного таракана под ногами. – На пианино нельзя бренчать, это тебе не гитара, на нем играют, – как будто объясняя самую простую истину, сказал он. – Не знаю, что ты имеешь в виду, потому что здесь никого не было после уроков эти дни, тем более, мы выезжали на конкурс. С этими словами он потеснил меня из класса, собираясь закрыть дверь. Я неуклюже отошел в сторону, гадая, зачем Чжэ Су понадобилось врать мне. Понятное дело, что он не хотел водиться с проблемным учеником, с которым уже успел посабачиться. К тому же, сбивал с толку его совершенно ровный ответ, который мало походил на ложь, будто он заранее подготовился… Но не слуховые же галлюцинации я испытывал всё это время? – Зачем ты натравил на меня свою мать? – не добившись ответа на нужный мне вопрос, сменил тему я. – Вышло недоразумение, – пожал плечами Чжэ Су, собираясь пройти мимо меня и уйти. Я помешал ему. – Ты чего увиливаешь? Если случилось недопонимание, надо было изначально разрешить его! С какой стати я должен был выслушивать все те гадости от твоей мамочки? Чжэ Су бросил на меня безразличный взгляд, будто я являлся всего лишь пылью на его плече. Подобное отношение несказанно меня раздражало, когда явственно ощущаешь себя пришибленным рабом рядом с принцем. Для него я был всего лишь отбросом общества, хотя наполовину тоже являлся принцем. Но кому было дело до этого, когда вторая половина преобладала над первой? – Ты ждешь от меня извинений? Я скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что начать стоило хотя бы с них. Но Чжэ Су не собирался этого делать, это было выше его достоинства. На его лице проступила кривая ухмылка, а потом он просто развернулся и ушел, оставив меня ни с чем. – Эй! – крикнул я вдогонку, но он меня не услышал. – Кто учил тебя хорошим манерам?! С таким презрением было тяжело бороться, и от негодования я пнул воображаемый футбольный мяч, будто от этого удара мне стало бы легче. Я выругался в пустом коридоре и вернулся на свой этаж – продолжить уборку. Темнело рано, и к тому времени как я заканчивал возиться с тряпкой, на дворе словно стояла глубокая ночь, местами освещенная противными оранжевыми фонарями. Ким Чжэ Су и многие из других обеспеченных учеников посещали платные дополнительные занятия, которые иногда длились часов до десяти-одиннадцати вечера. Я же не видел смысла утруждать себя учебой двадцать четыре часа в сутки, поэтому шел домой. Проходя под окнами классов, свет из которых освещал дорогу под моими ногами, я время от времени задирал голову, чтобы посмотреть, как некоторые ученики засыпают над учебниками и планшетами под монотонную речь преподавателя. Несчастные. Стоило ли таких усилий закончить старшую школу, чтобы потом задаваться вопросом, а ради чего я подрывал свое здоровье в молодости? Покинув территорию академии, мой чувствительный слух уловил посторонние звуки где-то на задворках за забором. Я всего лишь проходил мимо, но даже в неровном свете фонарей, что едва освещали темный закуток, увидел, как какие-то парни к кому-то пристают. Вначале я подумал, что жертвой стала какая-нибудь младшая ученица, но судя по обрывкам их разговора, стало ясно, что нашли мальчика для битья. Я никогда не считал себя благородным человеком, всегда причисляя к сторонним наблюдателям, но в тот день меня так разозлил Чжэ Су, что в голове невольно пронеслась ассоциация между мной и этим забитым парнишкой, к которому приставали более сильные парни. Почему к тем, кто слабее – физически, ментально или просто статусом ниже – всегда так предвзято относятся? Хотят показать свое превосходство, удовлетворить свою гордыню… Так низко, так бесит! – Йа! Что это вы там делаете? – крикнул я хулиганам. Они услышали и нехотя обернулись ко мне. – Иди своей дорогой! – плюнул под ноги один из них. Я спустил свой рюкзак с одного плеча и откинул его на землю, намекая, что никуда уходить не собираюсь. – Эй, это же Юн Чжун Хо! – зашептал другой парень, боязливо тряся товарища за плечо. – Черт, с ним лучше не связываться, – кивнул третий хулиган. – Себе дороже! – Считай, что тебе повезло, полудурик! – обратился первый из них к пареньку на земле. – Сваливаем отсюда, парни! Они прошли мимо меня, сверля свирепым взглядом. Бывают маленькие плюсы в авторитете грозы школы – тебя боятся. Боятся – значит уважают. В некотором роде. Хотя при удобном раскладе не поленятся вонзить свои зубы тебе в шею. Я не собирался помогать пострадавшему, но что-то внутри меня – совесть, наверное – потянуло в его сторону. Паренек полулежал на земле и пытался встать, но был слегка дезориентирован. Я заметил его рассеченную губу и странный взгляд. Еще тогда мне показалось это необычным… Но понял я, в чем дело, чуть позже. – Эй, – обратился я к нему сверху вниз. – Ты в порядке? Встать сможешь? – Чжэ Юн в порядке, но Чжэ Юну больно… Чжэ Юну трудно встать, – заикаясь, пролепетал он. – Тебя зовут Чжэ Юн? – слегка нахмурившись, уточнил я. Его манера разговора немного озадачила меня. Паренек закивал головой. Я мгновение рассматривал его, а потом опустился на корточки, чтобы разглядеть лицо. Даже в столь мрачном уголке, куда едва долетал тусклый свет с улицы, при близком расстоянии я отчетливо смог осмотреть его. Он был красив. Не такой, как глянцевые айдолы, он обладал какой-то другой, более благородной красотой, но красота та была… какая-то блуждающая. Одет он был в классическую мужскую одежду: рубашку, жилетку и брюки, кадык слегка подрагивал, а голос был чуть хрипловатый, приглушенный. Даже на меня – пресытившегося удручающей жизнью человека, которого уже ничего не удивляло, произвел впечатление этот паренек. Наверное, мы с ним были примерно ровесниками?.. Его лицо, бледное, словно у привидения, в отличие от моего более загорелого, напоминало лик красивой фарфоровой куклы. Большие темные глаза, которые вызвали у меня ассоциацию с проворными рыбками, точно так же испуганно бегали из стороны в сторону, не фокусируясь конкретно на мне. Пухлые губы, похожие на крупный пельмень, оттеняли пятном на фоне светлой кожи и черных волос с челкой, падающей на лоб. – Меня зовут Чжэ Юн, – подтвердил паренек, начиная тараторить, из-за чего время от времени он дергал головой как из-за нервного тика: – Мне шестнадцать лет, я живу в районе Ап… – Стоп, – перебил я, дернув головой. – Необязательно мне об этом рассказывать, эта информация для меня лишняя. Я не собираюсь провожать тебя до дома. Ясно? Чжэ Юн кивнул и, наконец, посмотрел на меня. Я не был уверен в его адекватном состоянии. Запаха алкоголя не чувствовалось, значит, он не пьян, но, может, его кто-то накачал наркотой? Не исключено, но почему-то я подумал, что маловероятно. Наверное, он просто сильно испугался. Или… Один из хулиганов назвал его полудуриком. Возможно, это было не совсем оскорбление, сколько сам факт… Этот паренек мог быть болен. Я усмехнулся себе под нос. Юн Чжун Хо, умеешь же ты попадать в приключения! – Губа болит? – зачем-то спросил я, вставая с корточек и выпрямляя затекшую спину. – Немного… Но Чжэ Юн справится. Чжэ Юн взрослый мальчик и не должен плакать из-за царапины. Мое сердце почему-то охватила жалость к этому ребенку. Между нами была маленькая разница в возрасте, но этот мальчик по своему поведению казался гораздо, гораздо младше. – Ты сможешь сам дойти до дома, Чжэ Юн? – спросил я, помогая ему встать. – Смогу. Чжэ Юн знает, где живет. Чжэ Юн помнит дорогу. Чжэ Юн должен дойти до остановки и сесть на автобус 301, который идет до… – Я понял, можешь дальше не продолжать. Что ты делал здесь один так поздно? – Это секрет. Чжэ Юн любит гулять один, но его не отпускают, поэтому Чжэ Юн иногда гуляет тайно. Чжэ Юн не любит много людей, поэтому гуляет по вечерам. – Он улыбнулся очень странной улыбкой, немного дурашливой, которой обычные здоровые люди не улыбаются. Тем не менее… она показалась мне искренней. Я должен был уйти. Мне не следовало оставаться с ним дольше. Часть меня испытывала пренебрежение – я ненавидел слабых и немощных, ведь в этом мире побеждают сильнейшие. Как закон джунглей – съешь или съедят тебя. Но… сейчас меня снедали противоречивые чувства. Вторая часть меня видела в этом странном мальчике себя самого. Глупо, наверно, ведь я был здоров и способен защитить себя. Но иначе я не мог объяснить это сжимающее грудь чувство, название которому мне трудно было дать. Скорее всего, Чжэ Юн был одинок, и это именно то, что походило на мое собственное положение. – Иди домой, Чжэ Юн, и постарайся не попадаться плохим парням по дороге… Они что-нибудь украли у тебя? Он покачал головой и указал на разбитую губу. – Нет, только побили. За то, что Чжэ Юн отличается от других. Чжэ Юн знает. «Выходит, не такой уж он и полоумный…» – пронеслось в моей голове. – Будь осторожен, – на прощание бросил я, хотя и не хотел больше ничего говорить. Взгромоздив рюкзак на одно плечо, я собирался вернуться к намеченному пути по дороге к дому. Чжэ Юн отправился в другую сторону. Из любопытства я оглянулся на него. Он семенил маленькими короткими шажками, чуть сгорбившись, а руки, судя по всему, держал впереди, потому что мне были видны со спины только его согнутые локти. Тогда я еще не знал, что наши пути снова неизбежно пересекутся…

* * *

В школе готовились к осеннему фестивалю, и этот выскочка Ким Чжэ Су выступал на нем с произведением собственного сочинения. С его способностями шел бы он в консерваторию! Неимоверно раздражало, как его якобы талант превозносят. Больше с этим типом, благо, я не пересекался, но и музыки с того момента, как мы в последний раз с ним виделись, я не слышал. Мое наказание почти закончилось, но я всё равно испытывал досаду, что так и не узнал, кем был тот загадочный пианист. На выступлении Чжэ Су в актовом зале должны были присутствовать все. Я бы с удовольствием забил на весь фестиваль и вздремнул бы на крыше, но замдиректора следил за каждым моим шагом, и пока мое наказание не закончится, я не должен был навлечь на себя очередные неприятности. – Скукотища смертная, – громко зевнул Ю Чоль, хотя на сцену еще никто не вышел. – Сейчас бы развалиться где-нибудь и поспать часиков эдак двенадцать! – Учись от меня мастерству сна с открытыми глазами, – сказал Сан Мин. – Просто смотри в одну точку, пока твое сознание не улетит далеко-далеко… Или просто надень маску для сна с нарисованными глазами. – Ага, и за это опять получу мелом от какой-нибудь училки, – хмыкнул Ю Чоль. – Эй, Чжун Хо, одного твоего взгляда достаточно, чтобы испепелить человека на месте! Мы хотим здесь торчать не больше, чем ты, дружище. – Разбудите меня, когда всё закончится, – попросил я. Мы заняли места в самом последнем ряду, и я позволил себе бессовестно задрать голову на спинку стула, чтобы прикорнуть. Тем временем на сцену вышел Ким Чжэ Су, как я понял из раздавшихся по залу аплодисментов. Момент, когда его выход объявил ведущий, я как-то упустил. Я так и слышал краем уха, как девчонки восторженно перешептываются между собой о его образе. В черном фраке, будто на настоящем концерте классической музыки, Чжэ Су поклонился залу и сел за фортепиано. Название его произведения тоже прошло мимо моих ушей, но зазвучавшая музыка вернула меня из объятий Морфея обратно в реальность. Я резко поднял голову и посмотрел на сцену. Действительно, на ней находился Ким Чжэ Су, и именно из-под его пальцев разливалась до боли знакомая мелодия, которую я мгновенно узнал. Одна из тех, что сопровождала мою уборку на этаже после занятий. Море, которое охватил шторм, уступивший место штилю. Мелодия, которая так четко передавала мои эмоции! Но… в исполнении Чжэ Су она звучала иначе. Несомненно, каждая нота принадлежала именной той композиции, но прежних ощущений не передавала. Удивительно, как одно и то же произведение можно сыграть абсолютно по-разному. Я сидел и не верил своим ушам. Ю Чоль и Сан Мин не обратили на мою резкую смену настроения никакого внимания, поскольку последовали моему примеру и делали вид, что спали. От моего же еще минуту назад равнодушного состояния не осталось и следа. Я не отрывал от сцены взгляда, мои глаза жадно ловили каждое движение Чжэ Су, поворот его головы, даже пытались с такого дальнего расстояния рассмотреть, как он быстро бегает пальцами по клавишам, будто колибри парит над цветком. Не спорю, даже для обделенного музыкальным слухом человека его игра покажется профессиональной. Но для того, кто уже слышал эту мелодию – например, меня – почувствуется разница. Композиция не вызывала никаких ассоциаций, я не видел картинок, которые пролетали в моей голове при уборке в коридоре. Да, играл хорошо, но… не вкладывал всего себя в игру. Не чувствовалось души. Словно делал это он не от большого желания и любви, а потому, что надо. Именно это существенное различие, словно пропасть, я ощутил тогда в актовом зале. Ким Чжэ Су. Не знаю, почему ты соврал мне… Но одно я понял точно – не ты после уроков играл на пианино, а кто-то другой, и у этого другого ты бессовестно украл произведение! Я выведу тебя на чистую воду. Тот, кто играл те три дня подряд, определенно учится в нашей академии. Все-таки придется разнюхать и найти, кто именно, и тогда я всем покажу истинное лицо этого Чжэ Су!