Родственные души

Воздух ещё пах уличной пылью и дальним дымом, когда Ёриичи переступил порог. Тяжёлая сумка с продуктами оттягивала руку — скучная, будничная ноша. — Ута? Я дома! Его голос, обычно такой твёрдый и бескомпромиссный, здесь, в стенах их дома, становился мягче, обретал ту единственную интонацию, которую он берег только для неё. Он почти бесшумно скинул сандалии и направился на кухню. И вот тут — краем глаза, едва уловимое движение в сумраке гостиной. Вся его сущность истребителя мгновенно натянулась, как тетива. Он резко обернулся, пальцы рефлекторно сжались в поисках рукояти, которой не было… И мир застыл. Это была она. Его Ута. Она парила в луче закатного света, будто само солнце, не желая уходить, цеплялось за складки её простого кимоно. Её улыбка — шире, чем всё небо, которое он только что покинул, — растопила лёд в его груди одним лишь взглядом. — Добро пожаловать домой, дорогой! — Она открыла объятия, и в этом жесте было столько безудержной, светлой радости, что у него перехватило дыхание. — Соскучился? Как прошёл день? Он замер на мгновение, пленённый этой картиной, потом покачал головой, и на его строгих чертах появилась та редкая, почти застенчивая улыбка. — Да ничего особенного, знаешь ли… — он отвёл взгляд, делая вид, что занят распаковкой сумки. — Обычный рынок, обычные люди. Сражаться пришлось разве что со старой тёткой за последний свежий тофу. Битва была жаркой. — Ох уж этот твой героизм! — она рассмеялась, и этот смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, чистый и заразительный. Он заставлял что-то теплое и щемящее разливаться по его жилам. — Какая же я глупая, ждала от тебя полного отчёта о подвигах! И тогда его взгляд упал. Уперся в едва заметную, но такую значительную выпуклость под тканью её кимоно. Сердце Ёриичи совершило в груди странное, непривычное движение — не рывок страха, а что-то большее. Трепет. Благоговение. Невыносимая нежность. — А как… — он сглотнул, внезапно обнаружив, что голос стал тише. — Как там наш маленький… бунтарь? Ута положила ладони на живот с таким безмерным, святым спокойствием, что ему снова захотелось замереть и просто смотреть. Её лицо озарилось изнутри. — Он сегодня ангел, — прошептала она. — Спокойный, будто знает, что папа вернулся и теперь всё будет хорошо. Слова «папа» обожгли его с неожиданной силой. Ёриичи сделал шаг вперёд, закрыв расстояние между ними. Он взял её руки — такие маленькие и хрупкие в его грубых, покрытых шрамами ладонях. — Ута… — начал он, и в этом одном слоге было всё: и накопленная за день усталость, и облегчение от возвращения, и море любви, для которого у него никогда не находилось нужных слов. Он хотел сказать, как боялся за неё каждую секунду разлуки. Как мысль о них двоих заставляет его сердце сжиматься от страха и расправляться от счастья одновременно. Но мир, этот жестокий, безжалостный мир, отнял у него и этот миг. Извне, сквозь стены и покой, ворвался леденящий душу, пронзительный визг. Крик, полный чистейшего, животного ужаса. Крик, который он слышал тысячи раз и который всегда звучал как похоронный звон. — ДЕМОН! СПАСИТЕ! ДЕМОН ЗДЕСЬ! Идиллия разбилась вдребезги. Воздух сгустился, наполнился свинцовой тяжестью опасности. Домашний уют испарился, оставив после себя лишь холодную, знакомую пустоту долга. Тяжёлый, как свинец, вздох вырвался из груди Ёриичи. Он медленно, будто против собственной воли, опустил её руки. Эти тёплые, беззащитные ладони — единственный якорь в его бурном мире. И этот мир вновь требовал его крови. Он стал истребителем ради одного-единственного солнца на своём небосклоне — ради Уты и будущего, что тихо зрело под её сердцем. Но долг — цепкая и холодная тень — настигал его и здесь. Он не мог закрыть глаза на чужой ужас, пока сам обладал силой ему противостоять. Этот проклятый талант к разрушению обязывал и к защите. Он наклонился, и его губы нежно, с бесконечной нежностью, прикоснулись к кончику её носа. В этом мимолётном прикосновении — обет, молитва и тысяча несказанных слов. — Я вернусь, моя любовь. Обязательно. — Всё в порядке, — её шёпот был тихим, но непоколебимым, как скала. В её глазах он читал не страх, а абсолютную, ослепительную веру. — Мы будем ждать. Мы в безопасности. Он лишь кивнул, сжав горло комом немой благодарности. Его рука сама потянулась к подставке, где покоилась катана. Холодная рукоять легла в ладонь как продолжение его воли, знакомое и горькое бремя. Сталь, заточенная для смерти, чтобы дарить жизнь. — Скоро буду. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отделяя два мира: тот, что полон тепла и будущего, и тот, где царили тьма и скорбь. Ёриичи на мгновение приложил ладонь к дереву, словно впитывая последние крупицы домашнего уюта. Затем его взгляд стал острым, профессиональным. Глициния — её успокаивающий аромат висел в воздухе, невидимая защита. Горит. Хорошо. Он свистнул, коротко и низко. Ворон, тёмная тень на фоне закатного неба, откликнулся карканьем и взмыл ввысь, указывая путь к эпицентру чужих страданий. Ёриичи рванулся вслед, его фигура растворялась в сумерках. В голове, в такт бегу, стучала старая, изъезженная колея мысли. Он с детства знал: его сердце безраздельно принадлежит Уте. Где-то там существует его предназначенная судьбой вторая половинка — и ему было искренне жаль этого неведомого человека. Жаль обречённой на одиночество души. Но Ута… Ута была важнее судьбы. Важнее всех. Разве что его брат, Мичикацу, мог сравниться с ней в его сердце. Под манжетой форменной одежды, на левом запястье, будто тайный шрам, пряталась его Метка Родственной Души. Странный, отчуждённый знак: нечто острое, похожее на клинок или шип, привязанное к верёвке. Иногда он ловил себя на мысли: «Кем же ты должна быть, моя «вторая половинка», если носила на коже такой жестокий символ? Ведь метки отражают сущность. Значит, где-то там бродит душа, отмеченная остриём и путами. Возможно, жестокая. Возможно, глубоко несчастная». Эта мысль вызывала в нём не тревогу, а смутную, далёкую грусть. *** Путь домой тянулся мучительно долго, будто сама земля сопротивлялась, не желая его отпускать. Ёриичи покончил с демоном Нижней Луны в горных теснинах — тем, что устроил кровавую баню среди истребителей. Работа была грязной, яростной, и после неё осталось лишь горькое послевкусие пепла. Он не мог просто уйти. Он остался — среди безмолвия и смерти, — чтобы провести обряд для павших. Чтобы их души, впутавшиеся в эту бесконечную войну, нашли хоть какой-то покой. Каждое прочитанное слово благословения отдавалось тяжестью в его собственной душе. Когда он наконец ступил на знакомую тропу, ведущую к дому, небо на востоке уже тронулось бледным, безрадостным светом. Он ушёл вечером, а вернулся с рассветом, принеся с собой не отдых, а лишь новую порцию усталости и скорби. Всё, чего он хотел сейчас, — это увидеть её лицо, прикоснуться к теплу её рук, забыть на миг о запахе смерти. Но чем ближе он подходил, тем навязчивее становился другой, леденящий душу запах, плывший по утреннему воздуху. Сладковатый, металлический, непереносимый. Запах крови. Мир вокруг замедлился, звуки ушли в вакуум. У них не было соседей. Ближайшее поселение — в часе ходьбы. Ничто, никакая живая душа не могла быть источником этого… Глаза Ёриичи неестественно расширились, в них отразился чистый, немой ужас. В следующее мгновение катана была уже в его руке, а ноги сами понесли его вперёд, сметая расстояние. — УТА?! — его крик, хриплый от невысказанной мольбы, разорвал утреннюю тишину, как клинок. Он оказался у порога. Дверь их дома, всегда плотно закрытая, стояла приоткрытой. Узкая чёрная щель зияла, как рана. Это был немой крик, знак, от которого сердце упало в пропасть. Ёриичи замер на долю секунды, в которой уместилась вечность. Потом его ладонь, внезапно лишённая всякой силы, толкнула створку. Дверь распахнулась, впуская внутрь холодный свет утра. Тишина. Гулкая, всепоглощающая, мертвенная тишина. И тогда он увидел. И мир перевернулся, рассыпался на осколки, которые никогда уже не сложатся обратно. — У… та…? Это был даже не вопрос. Это был последний, оборвавшийся звук его прежней жизни. Голос, в котором не осталось ничего, кроме пустоты, глубже самой бездны. Мир сузился до одной точки, до этой комнаты, до неподвижной фигуры на полу. Ёриичи почувствовал, как желудок сжимается спазмом, горло перехватила тошнота. Он сделал шаг, и пол под ногами словно ушёл вниз. Ута. Она лежала в неестественной позе, в луже, уже не алой, а тёмной и густой. Её кимоно было изодрано, а там, где должен был зреть их будущий мир, зияла чудовищная, кощунственная рана. Одна рука, та самая, что ещё вчера так нежно лежала в его ладони, была оторвана и отброшена в сторону, как ненужная ветка. Всё внутри Ёриичи оборвалось. Горе, острое как лезвие и тяжёлое как удушье, ударило в горло, вырвавшись наружу не криком, а захлёбывающимся, животным стоном. Он рухнул на колени, не чувствуя удара о деревянные доски. Слёзы хлынули потоками, жгучими и беспощадными, смешиваясь на его щеках с пылью и чужим пеплом безысходности. Он плакал, как ребёнок, как существо, лишённое всякой защиты, — могучий истребитель демонов, обращённый в прах одним взглядом. Она не была его родственной душой. Судьба не предназначала их друг для друга. Но она была его выбором. Его настоящей, выстраданной, единственной любовью. И сейчас эта любовь лежала перед ним изуродованной и мёртвой. Катана с глухим лязгом выскользнула из ослабевших пальцев. Его руки, способные рассекать камни, вцепились в собственные волосы, в кожу головы, словно пытаясь вырвать из черепа невыносимую боль, образ этой картины. Если бы он остался… Если бы он не ушёл, подчинившись долгу… Если бы его эгоизм оказался сильнее… Мысли бились, как пойманные птицы, об острые грани одного непреложного факта: это произошло потому, что его не было. Он вспомнил. Ещё тогда, когда они впервые услышали леденящие душу истории о демонах, его единственным порывом было встать на путь истребителя для одного — чтобы создать для неё неприступную крепость. Но Ута, его добрая, мудрая Ута, взяла его лицо в свои ладони и сказала тихо, но так твёрдо: «Твоя сила дана тебе не только для нас. Мир так велик, и в нём так много боли. Защищай и других, мой герой. А я… я буду ждать. Я буду сильной». Он уступил. И теперь её сила, её вера, её жизнь — были растоптаны. Рыдания стихли так же внезапно, как и начались. На смену им пришла тишина. Пустая, звенящая, ледяная. Слёзы высохли на щеках, оставив после себя лишь стянутую маску из соли и скорби. Ёриичи медленно поднял голову. Его глаза, ещё минуту назад затопленные горем, теперь стали похожи на два осколка обсидиана — мёртвые, непроницаемые, отражающие лишь бездну внутри. Он знал, что должен делать. Он должен найти. Узнать. Запомнить. Имя. Облик. Запах. Каждую деталь того, кто посмел отнять у него солнце. Ёриичи поднялся на ноги. Движения его были механическими, лишёнными живой грации. Он наклонился, и его пальцы, не дрогнув, обхватили рукоять катаны. Сталь была холодной, как его новая реальность. В леденящей тишине сгоревшего дома он дал клятву. Не вслух. Шёпотом души, обращённым к бездыханному телу возлюбленной и к самому себе. — Я найду его. И я уничтожу. Чего бы это ни стоило. Даже если платой станет моя душа. *** Тишину покоев Верховного Демона нарушил лишь мягкий шелест шёлка и едва слышный звук воды. Мудзан смывал с лица остатки белил и кармина — последние следы изящной, хрупкой маски, которую он носил последние несколько часов. Образ женщины, холодной и недоступной, как лунный свет на снегу, был ему столь же чужд, сколь и удобен; ещё одна личина в бесконечном ряду. Под струёй воды исчезали не только краски. Смывалось мимолётное напряжение чужой позы, чужих жестов. Он чувствовал усталость — не физическую, а ту, что копилась веками. Усталость от собственных Нижних Лун, от их жалких амбиций и неизбежных провалов. Мысль разом оборвать все эти нити, оставив лишь одну — Накиме, — зрела в нём не как порыв ярости, а как спокойное, окончательное решение. Как садовник, выпалывающий засохшие сорняки. Он распустил волосы из сложного женского узла, и тяжёлые волны, чёрные как провал между мирами, упали ему на плечи, вернув привычную, андрогинную строгость силуэту. Механически взяв в руки гребень из чёрного дерева, он встретился взглядом с собственным отражением в огромном зеркале. И его взгляд, скользнув по знакомым чертам, наткнулся на то, что всегда презирал как слабость. Метка Родственной Души. На его шее, там, где у женщины могло бы сверкать украшение, красовался этот вечный, немой символ связи, в которую он отказывался верить. Он уже собирался отвести глаза, но пальцы с гребнем замерли в воздухе. Что-то было не так. Отражение было… иным. Метка изменила форму. Мудзан медленно, с почти неуловимой долей холодного любопытства, наклонился к зеркалу. Его дыхание не оставляло на идеальной поверхности и намёка на пар. Да, он не ошибся. Основной символ оставался прежним — солнце, тот самый ненавистный знак, который он ассоциировал со своим проклятым прошлым. Но теперь… теперь его лучи были скованы. Опутаны чёткими, геометричными цепями, будто невидимый кузнец выковал для света идеальную темницу. Оно не погасло — оно было взято в плен. На его бесстрастном, очищенном от грима лице не дрогнул ни один мускул. Лишь в глубине алых глаз, цвета старой, запёкшейся крови, промелькнула искра чего-то острого — не тревоги, но осознания аномалии. Мир, закостеневший в своей предсказуемости за тысячу лет, сделал тихий, но несанкционированный шаг в сторону. — Любопытно, — прошептал он в беззвучную пустоту комнаты. Слово повисло и растворилось, не найдя отклика. Он выпрямился и с прежней ледяной методичностью продолжил расчёсывать волосы, подчиняя каждый локон безупречному порядку. Мысли же, отточенные веками, принялись обтачивать новый факт. Он всегда был уверен, что его вторая половинка мертва. Но если бы она была мертва, у него было бы желание покончить жизнь самоубийством. За всю долгую череду столетий — ни проблеска, ни отзвука, ни знака. Лишь это немое, статичное солнце на коже, которое он научился игнорировать, как шрам. Но если шрам внезапно меняет форму… значит, рана, его нанёсшая, всё ещё жива. Где-то там что-то случилось. Что-то, имеющее к нему прямое отношение. Мудзан медленно опустил гребень из чёрного дерева на столик. Звук, едва слышный, прозвучал в тишине комнаты как точка, поставленная после одного размышления и перед началом другого, более глубокого. Что это вообще означало — изменение Метки? Это был фундаментальный вопрос, нарушавший все известные ему правила. Означало ли это, что его родственная душа… жива? Сама мысль казалась абсурдной, искажающей реальность, в которой он существовал последнюю тысячу лет. Нет, этого не может быть. Логика, его верный и холодный спутник, тут же восставала. Он проверил всех своих демонов, всех, кто был отмечен его кровью. Ни у кого не было соответствующей Метки. И если бы она вдруг обнаружилась спустя столетия… Любой другой, наверное, ликовал бы. Нашёл бы в этом предзнаменование, судьбу, надежду. Но Мудзан не чувствовал ничего, кроме холодного, аналитического недоумения, смешанного с глухой неприязнью. Он всегда считал саму концепцию родственных душ уязвимостью, фатальным изъяном в конструкции разумного существа. Эта связь превращала двух сильных — в одного слабого. Стоило одной половине погибнуть, как другая либо устремлялась в небытие вслед за ней, либо оставалась в мире пустой оболочкой, сломленной и бессмысленной. Это была рабская цепь, причём цепь добровольная. Он, выковавший себя в абсолютную, самодостаточную силу, презирал такую слабость. Он поднялся с места, его движения были плавными и беззвучными, как движение тени. Длинные чёрные волосы мягко упали ему на плечи, и он привычным жестом откинул прядь, чтобы она прикрыла шею. Пряча Метку. Пряча это новое, назойливое свидетельство перемен. Пусть даже от самого себя. Встреча с Нижними Лунами была окончена. Теперь требовался иной, более высокий уровень обсуждения. Он должен был поговорить об этом с Высшими Лунами. Не о чувствах — боги, нет. О стратегической угрозе. Потому что если его родственная душа действительно жива, то это открывало перед ним не дверь к счастью, а пропасть величайшей опасности. Вся его титаническая работа, все тысячелетние планы по достижению подлинного, неуязвимого бессмертия — всё это висело на волоске. Его существование, его амбиции, его сама суть внезапно оказывались в зависимости от жизни какого-то неведомого, наверняка жалкого, смертного создания. Если эта душа умрёт — по случайности, от болезни, от руки какого-нибудь ничтожного истребителя — для него всё будет кончено. Не в смысле мгновенной смерти, возможно. Но в смысле краха. Желание, движущая сила, сама воля к вечности… всё это могло рухнуть, превратившись в ту самую опустошённую скорлупу, которую он так презирал. Мудзан даже не стал тратить время на смену одежды. Тонкое, узорчатое кимоно, оставшееся после женской личины, казалось ему теперь просто ещё одним элементом обстановки. Он просто поднял руку — скупой, властный жест, не терпящий промедления. В воздухе тут же отозвался тихий, зловещий звон. Мелодичный и леденящий, как прикосновение к острию ножа. Звук бивы Накиме. Она уже была здесь, появившись в тёмном углу комнаты бесшумно, как материализовавшаяся тень, всегда готовая к его приказу. Не поворачивая головы, он бросил слова в пространство, голос его был плоским и не допускающим вопросов: — Собрание Высших Лун. Немедленно. — Да, Мудзан-сама, — её ответ был таким же тихим и безличным, как шорох шёлка. Ещё один взмах лакированным грифом бивы — и пространство в углу содрогнулось, поглотив её фигуру. Она ушла исполнять его волю, разнося повестку в самые тёмные уголки ночи. Может возникнуть вопрос: как Мудзан умудряется удерживать в повиновении столь могущественных и гордых существ, как его Демоны? Секрет крылся в самой его крови — источнике их силы и их рабства. Переливая свою кровь, он вплетал в неё особый токсин, тонкий яд для души. Этот яд не убивал память, но погребал её глубоко, под спудом инстинктов и преданности ему. Он стирал самое сокровенное: осознание своей Метки, память о родственной душе, ту самую связь, что могла бы стать семенем сомнения или бунта. Они становились идеальными солдатами — не отягощёнными прошлым, не мечтающими о ином будущем. Но в любом механизме есть слабое звено. Если демон увидит свою родственную душу, если встретится с ней взглядом… токсин даст трещину. Связь, чистая и первобытная, разорвёт наложенные путы, и воспоминания хлынут обратно лавиной. Это был риск, за которым Мудзан пристально следил. Лишь для одного из своих высших слуг это правило не имело значения. Для Высшей Луны номер один, Доумы. Этого демона Мудзан… не то чтобы не любил — он был неспособен на подобное, — но ценил с холодной неприязнью. Доума был уникальной ошибкой, феноменом. Он не потерял эмоции — он родился без них изначально, пустой скорлупой в форме человека. Концепция родственной души была для него не более понятна, чем для камня. Она не могла затронуть того, в ком не было ничего, что можно было бы затронуть. Последнее, что слышал Мудзан (а Доума иногда делился такими фактами с бесстрастным любопытством учёного), так это то, что его первый слуга несколько лет назад встретил свою предназначенную пару. И, движимый не ревностью или болью, а чистым, пустым любопытством к самой концепции связи, убил её. Кого-то там… Котоху, кажется. Имя не имело значения. Для Доумы это был просто эксперимент. И его вывод, как он потом сообщил, был таков: «Это не произвело никакого эффекта, Мудзан-сама. Как я и предполагал». И пока Мудзан ждал в тишине своих покоев, его мысли, холодные и расчётливые, возвращались к изменившейся Метке на его собственной шее. Доума убил свою душу и остался прежним. Что это значило для него, если его душа жива? Это делало её не даром, а уязвимостью. Ошибкой, которую, возможно, следовало… исправить. Но сначала — найти. Мудзан отбросил все второстепенные мысли, как сбрасывают с плеч невесомый, но надоедливый плащ. Они были бесполезным шумом. Теперь требовалось действие, воля, решение. К этому часу, он знал, все призванные должны были уже занять свои места в лунном зале. Никто не смел опаздывать на его созыв. Он провёл ладонью по волосам — один беглый, отточенный жест, чтобы чёрная водопадная масса легла идеально, скрывая шею и ту самую метку, ставшую причиной этого сбора. Он не нуждался в зеркале. Каждый его жест был выверен веками до автоматизма. Затем он двинулся к месту собрания. Просто пошёл. Ноги несли его по знакомым бесконечным коридорам беззвучно, плавно, как тень, скользящая по стене. Он не стал призывать Накиме. Несмотря на её абсолютную преданность и полезность, он не любил чрезмерно зависеть от чьих-либо услуг, даже таких безупречных. Зависимость — даже от инструмента — была микроскопической трещиной в монолите его самостоятельности, а он не допускал ни единой трещины. Каждый его шаг был утверждением власти. Он не просто прибывал на место — он позволял месту ждать его, наполняться напряжённым ожиданием его присутствия. И когда он наконец пересёк порог лунного зала, его появление не сопровождалось ни звуком, ни вспышкой. Он просто оказался там, в центре платформы, в ореоле холодного света. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно обвёл собравшихся — верховных слуг, каждую Луну на её месте. Тишина под его взглядом стала ещё глубже, ещё плотнее. Он не сел. Он остался стоять, фигура в тонком кимоно, с виду хрупкая, но излучающая давление целой вечности. — Начинаем, — прозвучал его голос. Негромкий, но разрезающий тишину, как лезвие. В этих двух слогах не было места для вопросов. Только для повиновения и того откровения, которое он теперь должен был обдумать вместе с ними. *** Утро угасло в долгом, беззвучном ритуале скорби. Ёриичи похоронил их — Уту и ту хрупкую, несбывшуюся жизнь, что угасла вместе с ней. Земля приняла его самое дорогое сокровище, а он остался стоять над свежим холмиком, пустой и разбитый. — Прости… — его шёпот сорвался с губ, грубый от слёз, которых уже не оставалось. — Прости, что не сберёг. Что не был рядом. Клянусь тебе… я найду того, кто это сделал. Искуплю эту кровь. Он знал, что скажет она, будь жива. Услышал бы её мягкий, печальный голос: «Месть не вернёт нас, мой любимый. Она только отравит твоё сердце». Он зажмурился, пытаясь удержать в памяти её улыбку, а не предсмертный ужас. — Но тебя нет, — прошептал он в пустоту. — И у меня осталась только эта пустота… и этот долг. Он поднялся с колен. В руке, будто сросшейся с его плотью, холодно лежала рукоять катаны. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая мир в багровые, траурные тона. Скоро ночь. Скоро начнётся охота. Логика была безжалостно простой. Демон, способный проникнуть в дом, защищённый ароматом глицинии, и совершить такое — не обычный отброс. Глициния горела, её защитный барьер был цел. Значит, яд не подействовал. Это сужало круг поисков до немыслимо малого. Ему предстояло проверить всех демонов, что попадутся на пути. Каждого. Исключая их одного за другим, пока не останется лишь один — тот самый. Вероятность, что таких существ больше одного, была ничтожна. Сила, необходимая для сопротивления глицинии, должна была быть колоссальной. В его памяти, затуманенной болью, всплывал обрывок — не образ, а запах. Холодный, древний, с примесью чего-то металлического и цветочного, что делало его лишь отвратительнее. Этот запах, возможно, станет ключом. Ёриичи поднёс два пальца ко рту и издал короткий, резкий свист. Из темнеющей листвы сорвалась тёмная тень. Его ворон уселся на ближайшую ветку, наклоняя голову. — Ближайший демон. Где? — голос Ёриичи был лишён всякой интонации, лишь стальная потребность в действии. — Карр! — прокаркала птица, указывая клювом в сторону. — Городок! В соседнем городке шевеление! Городок. Логичное начало. Небольшое поселение с добропорядочными жителями. Идеальное место, чтобы начать чистку и… провести первый эксперимент. Он двинулся по тропе, шаги его были неспешными, но несущими в себе непоколебимую решимость. Он станет живой приманкой. Его ярость, его горе — лучшая наживка для любого чудовища, чувствующего страх и отчаяние. Они выйдут на него. И когда выйдут… В кармане его хаори лежал небольшой мешочек с мелкой пыльцой глицинии. Первое, что он сделает, — плеснёт ею в морду нападающему. Реакция, или её отсутствие, даст ответ. Быстрая смерть — для случайной помехи. Долгая, осмысленная, невыносимая кара — для того демона. Для убийцы Уты. Охота началась. *** Собрание Высших Лун было завершено. Мудзан донёс свою волю с ледяной ясностью: тот, кто найдёт его родственную душу, будет щедро вознаграждён — даром его собственной, первородной крови, источником силы, о котором они все грезили. Механизм поиска был встроен в них самих: их существа, пронизанные его кровью, должны были отозваться лёгкой, но неоспоримой искрой при контакте с той, что носила на себе связанную с ним Метку. Это был безошибочный внутренний компас, который он активировал. Теперь, когда приказ был отдан, Мудзан сменил изящное, но чужеродное кимоно на свой обычный, строгий наряд. Он поправил волосы, собрав их в привычную, безупречную форму. Внешний порядок был отражением внутреннего. Вместо того чтобы раствориться в глубинах своего бесконечного замка, он вышел в мир. Неспешно, почти как простой путник, он брёл по окраине маленького, ничем не примечательного городка. Здесь он не убивал. Не оставлял после себя кровавых следов или страшных легенд. В таких местах резня привлекала слишком много внимания, заставляла слухи расползаться быстрее, чем хотелось бы, и в конце концов привлекала назойливых истребителей. Сейчас ему была нужна не пища, а… нечто иное. Иногда ему просто нравилось наблюдать. Смотреть, как течёт эта короткая, суетливая человеческая жизнь. Как горят огни в окнах, слышать отдалённый смех. Это был странный, отстранённый вид созерцания, похожий на то, как человек может наблюдать за муравейником — без ненависти, но и без участия. В такие моменты, свободный от непосредственных забот о заговорах Луны или поисках Цветка, он мог позволить себе мимолётное, призрачное чувство… свободы. Не от долга, а от самого себя. От тяжести тысячелетнего существования. Воздух был прохладен, в нём пахло влажной землёй и дымком из печных труб. Он шёл по пыльной дороге, и его безупречная, неестественная фигура казалась призрачным пятном на фоне уютного деревенского пейзажа. Он был абсолютно спокоен. Его алые глаза, лишённые всякого выражения, скользили по крышам, заборам, тёмным переулкам. Он не искал душу целенаправленно здесь и сейчас — это была задача его слуг. Он просто… был. И позволял судьбе, если таковая существует, сделать свой ход. Взгляд Мудзана, отрешённый и аналитический, скользил по витрине убогой лавчонки, где в беспорядке были выставлены дешёвые ткани, грубая керамика и прочий человеческий хлам. Как они могут жить, окружённые такой… невыразительной материей? — мелькнула у него мысль, когда он слегка склонил голову, разглядывая особенно нелепую статуэтку. И в тот же миг его сверхъестественные чувства, всегда находящиеся настороже, уловили взгляд. Не мимолётный, случайный взгляд прохожего, а пристальное, сконцентрированное, тяжелое внимание. Оно било в спину, словно прицельное лезвие. Совершенно неторопливо, с грацией раздражённого хищника, Мудзан повернул голову. Его алые глаза встретились со взглядом мужчины, стоявшего в тени напротив. Тот выглядел… измождённым. Не просто уставшим, а выжженным изнутри. Его глаза горели холодным, безошибочным пламенем — тем самым, что Мудзан видел тысячу раз в глазах самых упрямых истребителей. Обречённых. И в его руке, сжимаемой с неестественной силой, была катана. Охотник. И не из робких. Мудзан медленно развернулся к нему всем корпусом, его лицо оставалось бесстрастной маской, лишь одна тонкая бровь чуть приподнялась в вопросе, полном презрительного любопытства. — Знаешь, — его голос прозвучал ровно, почти лениво, но в нём вибрировала сталь, — пялиться, вообще-то, неприлично. Вместо ответа мужчина исчез. Не метафорически — физически. Обычному глазу это показалось бы лишь смазанной тенью. Для Мудзана это была вспышка движения, стремительная, отточенная, человеческая в своей предельной скорости. В следующее мгновение истребитель был уже за его спиной. Не с клинком наотмашь, а с резким, точным движением руки. В лицо Мудзану взметнулось облачко мелкого порошка. Он не стал уворачиваться — откуда ему было знать? Частицы впились в глаза, нос, рот. Он лишь слегка кашлянул, больше от неожиданности, чем от дискомфорта, и провёл рукой по лицу, стирая субстанцию. И тогда он понял. Сладковатый, удушливый запах… Глициния. На безупречной, бледной коже его рук и щёк, куда попал порошок, с шипением вздулись красные, гноящиеся волдыри. Жжение было мгновенным, острым — знакомое, ненавистное ощущение. Но это был лишь поверхностный ожог, царапина для такого существа, как он. Пока он смотрел, плоть под волдырями уже начала шевелиться, регенерируя с пугающей, неестественной скоростью. Через пару секунд от ожогов не осталось и следа, лишь едва уловимый запах палёной плоти. И всё это время истребитель… не атаковал. Он стоял в нескольких шагах, и в его горящих глазах не было ни страха, ни даже ярости в привычном смысле. Был холодный, клинический, исследовательский интерес. Он наблюдал. Как учёный наблюдает за реакцией в пробирке. Он проверял. Ледяная ярость, тихая и бездонная, впервые за долгие десятилетия шевельнулась в груди Мудзана. Но на лице его не дрогнуло ничего. — Что с тобой не так? — спросил он голосом, в котором вдруг зазвучала опасная, шепчущая тишина. Этот человек только что подтвердил, что глициния на него действует, а значит, не является его главной целью. И вместо того чтобы бежать или продолжить бой, он… изучал. Беспримесная, первобытная ярость, которую Мудзан не испытывал веками, вспыхнула в нём белым пламенем. Этот жалкий человечишка осмелился… экспериментировать на нём! Несмываемое оскорбление. Он взмахнул рукой — неистовым, сокрушительным движением, которое должно было разорвать наглеца пополам. Свет вспыхнул. Боль — острая, чистая, незнакомая — пронзила его сознание прежде, чем он осознал, что произошло. Его рука по локоть, описывая дугу в воздухе, упала в пыль дороги. Он замер, глядя на культю. Кровь не хлестала фонтаном — плоть демона сжималась, пытаясь регенерировать… но что-то было не так. Восстановление шло мучительно медленно, с трудом, будто сама ткань его существа встретила сопротивление. — Что за… — вырвалось у него, и в его голосе впервые зазвучало неконтролируемое изумление. Мужчина уже стоял перед ним, его катана была чиста. В его хриплом голосе не было ни злорадства, ни страха — лишь ледяное, методичное любопытство палача. — Ты знаешь, были ли здесь, кроме тебя, другие демоны? Вопрос был настолько абсурден в данной ситуации, что Мудзан на миг потерял дар речи. Этот маньяк только что отрубил ему руку и спрашивает о… расписании демонов? — Я не помню, чтобы отправлял кого-либо именно в этот район! — выпалил он, всё ещё не в силах осознать абсурдность диалога. — Они ходят где хотят! Его рука наконец начала отрастать — не изящным потоком плоти, а уродливым, корчащимся наростом, из которого с хрустом вылезли кости и мгновенно обросли мясом, сформировавшись в новый, острый серп из собственной плоти. Ярость затмила рассудок. Он рванулся вперёд, целясь ему в шею. Результат был предсказуем и унизителен. Мужчина даже не изменился в лице. Ещё одна вспышка света — и его новообретённые конечности вновь отделились от тела, а следом, плавным, неотвратимым движением, катана описала идеальную дугу. Мир на мгновение перевернулся. Мудзан увидел своё собственное тело снизу, прежде чем голова с глухим стуком ударилась о землю. Он не умер — смерть была для таких, как он, куда более сложным процессом. Но унижение… унижение было абсолютным. Его, Верховного Демона, Кибуцуджи Мудзана, только что обезглавил какой-то истребитель-самодур, и даже не удостоил его эмоциональной реакции! С ним обращались как с жалкой, назойливой Нижней Луной. Нет — хуже! С ним обращались как с помехой. И тогда прозвучал голос. Тот же хриплый, монотонный голос, что задавал идиотские вопросы. Но теперь в нём появилась новая нота — не ярость, а понимание. Ледяное, смертоносное понимание. — Ты сказал «не отправлял». Ты говоришь так, будто управляешь ими. — Истребитель сделал шаг вперёд, его тень упала на откатившуюся голову Мудзана. — Позволь спросить… ты ли тот, кого зовут Кибуцуджи Мудзан? В тишине, последовавшей за этим вопросом, Мудзан, чья голова уже начинала тянуться тонкими нитями плоти к туловищу, впервые за тысячу лет почувствовал нечто, очень отдалённо напоминающее… холодный укол в самое сердце своей вечной тьмы. Глухой, яростный рык вырвался из только что восстановленного горла Мудзана. Глупость! Непростительная, детская ошибка — выдать себя простой словесной оплошностью! Его рука, уже почти регенерировавшая, потянулась к голове, чтобы прижать её к шее, ускорив срастание. — И что с того? — прошипел он, и в его голосе бушевала буря из ярости и унижения. Истребитель стоял над ним, непроницаемый, как скала. Его глаза, выжженные горем, теперь смотрели на Мудзана не как на цель, а как на досадное препятствие. — У тебя была реакция на глицинию… значит, ты не тот, кого я ищу. — Он произнёс это с ледяным, методичным разочарованием. — Но ты расскажешь мне, кто был здесь прошлой ночью. — Я уже сказал, не знаю! — Мудзан огрызнулся, его голова с противным хрустом встала на место. — Я не нянька, чтобы следить за каждым своим демоном каждую секунду! И, извини, но у моего контроля есть радиус, или ты ждёшь, что я буду чувствовать их на другом конце страны?! Охотник демонов издал короткий, безжизненный вздох. В этом звуке было окончательное решение. Музан стал бесполезен. Не цель, не угроза — просто шум. — Значит, ты мне не нужен. Холодная решимость, острее любого клинка, сверкнула в глазах Мудзана. Не смей так легко отбрасывать меня! Его плоть ответила на ярость мгновенно. Едва голова полностью приросла, он взмахнул левой рукой — и из запястья вырвался гибкий, хлёсткий кнут из живой, закалённой плоти. Его цель была не убийственной, а тактической: левая рука истребителя, сжимающая рукоять катаны. Выбить оружие. Лишить его главного преимущества. Расчёт был точен, скорость — сверхъестественна. Но он недооценил одно — абсолютную, рефлекторную устойчивость бойца, прошедшего сквозь ад. Вместо того чтобы выпустить клинок, истребитель инстинктивно дёрнул руку на себя, сделав резкий шаг для сохранения баланса. Кнут лишь скользнул по его пальцам, не выбив оружия, но нарушив хрупкое равновесие. И в этот миг нога Мудзана, всё ещё поднимавшегося с земли, оказалась у него на пути. Истребитель споткнулся. Это не было падением в классическом смысле. Это была стремительная, неконтролируемая потеря опоры могучего тела. Он рухнул вперёд. И рухнул прямо на Мудзана. Когда мужчина рухнул на Мудзана, его вес на мгновение придавил демона к холодной земле. Их взгляды встретились — алые, пылающие яростью глаза и глаза, выжженные до пепла скорбью. И в этот миг оба замерли, парализованные чем-то, что было сильнее ярости, сильнее боли, сильнее самой смерти. Их Метки — острый шип на верёвке у истребителя и закованное в цепи солнце у Мудзана — пылали на коже, словно раскалённое железо. Но это был не просто свет. Это была связь. Внезапный, насильственный прорыв в самое ядро друг друга. Мимолётная вспышка не чувств, а сущности: бездонная, тысячелетняя пустота одного и всепоглощающая, свежая, как открытая рана, боль другого. Это не было узнаванием — это было осознанием. Столкновением двух вселенных, каждая из которых отрицала саму возможность существования другой. Глаза обоих расширились от чистого, немого шока. Истребитель дёрнулся первым, с животным, рефлекторным отвращением. Он оттолкнулся от Мудзана, перекатился в сторону и вскочил на ноги, отряхиваясь, будто пытаясь стряхнуть с себя не грязь, а сам этот чудовищный контакт. Катана в его руке дрожала — впервые за всё время их столкновения. Проблемы, которые это создавало, были грандиозны и немыслимы. Для Ёриичи — месть, которой он жил, внезапно оказалась направлена на того, кого сама судьба назвала его второй половиной. На монстра, связанного с ним неразрывной, позорной нитью. Для Мудзана — величайшая угроза его бессмертию, его «уязвимость», оказалась не слабым смертным, а тем самым истребителем, который только что унизил его и мог уничтожить. И этот истребитель был его родственной душой. Между ними, на пыльной дороге, повисла звенящая тишина, разорванная лишь тяжёлым дыханием. Горизонт начинал алеть первым намёком на рассвет, но для них обоих мир только что погрузился в кромешную, неразрешимую тьму.