Родственные души

Мудзан не мог в это поверить. В тысяче своих самых мрачных предположений он не допускал и мысли. Его родственная душа… оказалась мужчиной? Не хрупкой женщиной, не таинственной незнакомкой, а этим иссечённым шрамами, пахнущим пеплом и смертью истребителем? В его разуме, привыкшем к абсолютному контролю, что-то с треском ломалось. Он медленно повернул голову. Истребитель стоял неподвижно, его взгляд был прикован к небу, где таяли последние звёзды, а глаза — те самые, что ещё минуту назад горели холодным расчётом, — теперь были расширены немым, внутренним ужасом. Неужели он думает то же самое? — промелькнула мысль, странная и чужеродная. Неужели в этом выжженном горем сознании тоже бушевал сейчас ураган отрицания и ярости? Бежать. Немедленно. Инстинкт самосохранения, древний и безошибочный, кричал в нём. Мудзан сделал осторожный шаг назад, пытаясь раствориться в предрассветных тенях, отползти, исчезнуть — чтобы переосмыслить, перепланировать, стереть этот невыносимый факт. Железная хватка обхватила его запястье. Грубая, сильная, неумолимая. Она не сжимала с яростью — она просто держала. Как тиски. — Ты никуда не пойдёшь, — голос истребителя прозвучал тихо, но в этой тишине было больше окончательности, чем в любом крике. Он был низким, хриплым от невысказанных эмоций, и каждое слово падало, как приговор. Ярость вспыхнула в Мудзане с новой силой. Как смеет он?! Он, Верховный Демон, Кибуцуджи Мудзан, связан по воле случая с этим… этим орудием смерти?! Со всей своей силы он дёрнул руку, и хватка ослабла — не потому, что была слаба, а потому, что истребитель, казалось, на миг отпустил её, позволив этому жесту гнева совершиться. Охотник медленно повернул к нему голову. В его глазах не было уже шока. Там была тяжесть. Страшная, вселенская тяжесть осознания, оседающая на дно души, как свинец. — … — он ничего не сказал. Просто отошёл, отряхнул своё хаори от гравия и пыли с медленным, почти церемонным вниманием. Каждое движение было теперь обдуманным, взвешенным, будто мир вокруг стал хрупким стеклом. Мудзан замер, наблюдая. Что теперь? Что делает человек, узнавший, что его судьба, его вторая половина — не утешение, а величайший из возможных кошмаров? Что делает демон, обнаруживший, что его главная уязвимость — это единственное существо во всём мире, созданное, чтобы его уничтожать? Впрочем… это было логично. Мерзко, чудовищно, но логично. Его Метка — солнце. А дыхание этого истребителя, которое он чувствовал сейчас в холодном утреннем воздухе, напоминало именно солнце. Не живительное, ласковое светило, а палящее, беспощадное, выжигающее всё дотла. То самое, что он ненавидел. То самое, от чего бежал тысячу лет. Тяжёлый, будто выкованный из свинца, вздох вырвался из груди истребителя. Казалось, этим звуком он пытался выдохнуть вместе с воздухом всю немыслимость происходящего. Его рука опустилась за отворот хаори и извлекла небольшой, потертый от времени медальон на цепочке. Мудзан, всё ещё сидящий на земле, инстинктивно приподнял подбородок, его алые глаза сузились, пытаясь разглядеть детали. Медальон мелькнул в слабом свете зари — он успел заметить лишь тёмный силуэт, гравировку... женское лицо? — прежде чем охотник с резким, болезненным щелчком захлопнул створки, пряча изображение обратно у сердца. Этот жест был слишком личным, слишком полным боли, чтобы быть просто угрозой. Затем тот взгляд. Охотник повернулся к нему, и Мудзан увидел в его глазах уже не шок, а нечто худшее — ледяную, кристаллизовавшуюся решимость. Мужчина наклонился, и его рука, грубая и сильная, вцепилась не в горло, а в ткань дорогой рубашки Мудзана у плеча. Рывок был мощным и безжалостным. Он поднял демона на ноги так же легко, как поднял бы собственное оружие. Мудзан не сопротивлялся. Ни одним резким движением. Древний инстинкт самосохранения, заглушавший даже ярость, кричал ему об опасности. Этот человек мог убить его. Здесь и сейчас. Но... проклятая логика судьбы впивалась и в него. Если он умрёт от руки родственной души, то что тогда? Смерть? Или нечто иное, ещё более ужасное? Верно и обратное: если он, Мудзан, попытается нанести смертельный удар... последствия будут непредсказуемы и, вероятно, фатальны для них обоих. Они оказались в патовой ситуации, скованные одной цепью. — Ты пойдёшь со мной, — заявил истребитель. Это не было предложением. Это был факт, холодный и неоспоримый, как приговор. Мудзан, всё ещё пытаясь осмыслить абсурдность своего положения, пропустил момент, когда они покинули окраину деревни. Он очнулся лишь когда под ногами заскрипел не утрамбованный грунт, а грубая, каменистая тропа, уводящая в чащу леса. Паника, чистая и незнакомая, на мгновение застучала в его висках. — Слушай, я не знаю, что ты задумал... — его голос, обычно такой властный, прозвучал сдавленно. — Но я не стану покорной овцой! Я не сдамся без боя! Истребитель даже не повернул головы. Он просто вёл его вперёд, его хватка на рукаве была железной. — Я не собираюсь причинять тебе вред, — прозвучал ответ, монотонный и лишённый эмоций, будто зачитанный по скрижали. — Если только ты сам не вынудишь меня к этому. В этих словах не было успокоения. Была лишь протокольная констатация правил их нового, чудовищного сосуществования. Мудзан был пленником. Но пленником особого рода — тем, чья жизнь стала заложником жизни его тюремщика, и наоборот. Дорога впереди была темна, и вели они её вместе — не по своей воле, а по воле слепой и, казалось, крайне жестокой судьбы. — В таком случае… с какой целью ты меня уводишь? — Мудзан резко дёрнул рукав, высвобождая ткань из захвата. Когда истребитель обернулся, демон встретил его взгляд узким, подозрительным прищуром. — Это не похищение, — ответил охотник, и его голос звучал устало, как у человека, объясняющего очевидное. — Ты волен уйти. Но будет лучше для нас обоих, если мы останемся рядом. Теперь мы связаны. Понимаешь? Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, будто вбивая гвоздь. — Если родственные души, нашедшие друг друга, разлучаются более чем на десять часов, у них развивается тревога разлуки. И с каждым следующим часом она становится только сильнее. Это не метафора. Это физический закон нашего рода. Истребитель опустил руки вдоль тела — жест капитуляции, но капитуляции перед фактом, а не перед противником. Он развернулся и сделал шаг, чтобы уйти. Но на краю поля зрения Мудзана он замер, не оборачиваясь, и бросил слова через плечо: — Выбор за тобой, демон. Но если пойдёшь со мной… мне потребуется твоя помощь в кое-чём. Затем он двинулся вперёд, и его фигура начала растворяться в предрассветном сумраке леса, поглощаемая стволами деревьев и тенью. Мудзан уставился в землю, на острые камни под ногами. Признавать это было отвратительно, унизительно до мозга костей… но истребитель был прав. Тот самый токсин, что он вплетал в кровь своих Высших Лун, стирая память о родственных душах, был для него недоступен. Применить его к себе значило рискнуть частью собственных воспоминаний, тысячелетней мозаики опыта и планов. Оставить такую брешь в своей защите — чистое безумие. Кто-нибудь — возможно, даже этот самый истребитель — мог бы этим воспользоваться. Значит, правила игры были заданы свыше. Игнорировать их — значило подписать себе приговор, медленный, изнуряющий, ведущий к безумию. Он сделал один маленький, нерешительный шаг вперёд. Впереди, между деревьями, уже почти исчез силуэт его… что? Врага? Судьбы? Теперь — попутчика. Мудзан знал, что ему нужно делать, чтобы выжить. Выжить не просто как существу, а как тому, кто он есть — Кибуцуджи Мудзану, с его амбициями и вечностью. Если этот одержимый охотник говорил правду и не собирался наносить ему вред — а логика говорила, что это так, ибо их жизни теперь переплетены, — то беспокоиться вроде бы было не о чем. Но доверять? Никогда. Он шёл не из доверия. Он шёл из холодного, расчётливого понимания того, что это — пока что — единственный возможный ход на этой новой, абсурдной шахматной доске. Быстрыми, почти неслышными шагами Мудзан нагнал истребителя и пошёл с ним в ногу, плечом к плечу, будто так и было задумано. Тишина между ними звенела, и он чувствовал необходимость её заполнить чем-то, хоть чем-то, кроме осознания их общей участи. — Так… — начал он, и его голос прозвучал неестественно в утренней тишине. — Как тебя зовут? — Ёриичи. Ответ был коротким, как удар клинка, и не предлагал ничего взамен. Мудзан кивнул, отводя взгляд в сторону, к серым стволам деревьев. В его душе шевельнулось что-то мелкое и раздражающее: это было невежливо. Не спросить его имя в ответ. Как будто он был настолько незначителен, что даже представления не требовал. Он опустил взгляд на пыльную тропу и провёл ладонью по своему лицу, будто пытаясь стереть с него гримасу нарастающей ярости. Желание было физическим, острым: Схватить. Свернуть. Разорвать. Ощутить, как хрустнут кости этого Ёриичи под его пальцами. Но мысль тут же натыкалась на ледяную стену реальности. Он не мог. Если Ёриичи умрёт… что случится с ним? Самоубийство организма? Безумие? Он не знал. И знать не хотел. К тому же… он видел эту скорость, эту нечеловеческую точность. Истребитель не просто победил его — он сделал это с тревожной, почти презрительной лёгкостью, одним ударом. Мудзан фыркнул — короткий, резкий звук, полный досады, — и его руки сами собой скрестились на груди в защитном, капризном жесте. Он выглядел и чувствовал себя как загнанный в угол зверь, вынужденный терпеть присутствие того, кто держит ключ от клетки. Ёриичи, казалось, уловил эту бурю. Может, по его слишком жёсткой походке, по напряжённым плечам. А может, из-за той новой, тонкой нити, что тянулась между ними теперь — нити, по которой помимо воли начали передаваться отголоски эмоций. Он замедлил шаг, не глядя на демона. — Ты в порядке… э-э… — он запнулся, и в его обычно мёртвом голосе вдруг прозвучала неуклюжая попытка… чего? Связи? — Ты же знаешь, я уже называл твоё имя. Тогда, на дороге. Ха-ха. Эта неуверенная, сорвавшаяся усмешка прозвучала настолько неуместно и неестественно, что Мудзан на мгновение отвлёкся от своей ярости. — А… я забыл, — пробормотал он, глядя прямо перед собой. По щекам Мудзана, обычно мертвенно-бледным, разлился предательский, слабый румянец. Он вспомнил — слишком ясно — как сам, оглушённый болью и яростью, выкрикнул своё имя в ответ на тот прямой, как клинок, вопрос: «Ты ли тот, кого зовут Кибуцуджи Мудзан?». Да, он это сказал. Сам вручил врагу ключ к своей идентичности. Он резко тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть и смущение, и этот досадный жар с кожи. Когда он поднял взгляд, его тонкая бровь взметнулась вверх от удивления. Аура Ёриичи… изменилась. Тот леденящий, сконцентрированный смертоносный фокус, что висел вокруг него, как предгрозовая тишина, будто рассеялся. Куда делся тот безжалостный истребитель, смотревший на него как на насекомое? Сейчас он казался… менее устрашающим. Почти… доступным? В его неуклюжей попытке заговорить, в этой сбивчивой усмешке сквозила неловкость, а не ненависть. А, логично, — с холодной ясностью осенило Мудзана. Истребители демонов, эти странные существа, могли быть поразительно добры к своим. Но их доброта имела чёткую границу — грань между человеком и демоном. За этой гранью начиналась холодная, безличная ненависть, машина по уничтожению. И теперь… теперь он, Мудзан, по какому-то извращённому капризу судьбы, возможно, оказался по эту сторону границы в глазах Ёриичи. Не как человек, нет. Но как нечто иное — как часть его самого. Впервые с момента их столкновения напряжение в плечах Мудзана слегка ослабло. Мышцы, скованные готовностью к мгновенной атаке или обороне, чуть расслабились. Он почувствовал — не умом, а тем новым, призрачным внутренним каналом, — что может доверять Ёриичи в одном: в его нежелании причинять вред сейчас. Это было не эмоциональное доверие, а тактическое признание факта. Но оставаться начеку было священным долгом. Не имело ни малейшего значения, что они были родственными душами. Эта связь была аномалией, болезнью, которую нужно было либо изучить и взять под контроль, либо… ликвидировать. И уж точно она не делала его… этим. Мысль вызвала внезапный, резкий спазм отвращения где-то в глубине, почти физиологическую тошноту. Он никогда… никогда не будет испытывать ничего подобного. Демоны не блюют, но если бы могли, его сейчас бы вырвало от одной этой абсурдной идеи. Мудзан шёл следом за Ёриичи, их шаги отмеряли ритм этого нелепого совместного пути. Временами истребитель менялся с ним местами, неосознанно или намеренно прикрывая его со стороны более глухого леса — жест, который Мудзан отметил про себя с холодным любопытством. Он бросил взгляд на небо. Густая чернота ночи разбавлялась, переливаясь в болезненно-фиолетовый оттенок на востоке. Рассвет. Проклятое солнце готовилось подняться, и ему, как и любому демону, требовалось укрытие. Можно было, конечно, залезть в чащу, но оставаться на открытом месте даже в тени деревьев с наступлением дня было чистой глупостью и риском. Внутри него, холодного и расчётливого, шевельнулась редкая, почти забытая молитва-пожелание, чтобы Ёриичи вёл его куда-то под крышу. И будто в ответ на эту немую просьбу, впереди, в разрыве между деревьями, показался небольшой, скромный домик. Облегчение, короткое и острое, сменилось тут же новой волной раздражения. Заходить в логово истребителя? Отвратительно. Но выбирать не приходилось. Это было убежище. Он сделал последний шаг к порогу, и его тело вдруг налилось свинцовой слабостью. Мышцы ослабели, по коже пробежал ледяной озноб, будто его кровь внезапно застыла. В горле запершило, стало невыносимо сухо, а в нос ударил знакомый, ненавистный, удушливый запах — глициния. Источник был близко. Очень близко. Ёриичи, уже открывавший дверь, заметил его резкую остановку, неестественную бледность и лёгкую дрожь. Понимание мелькнуло в его выжженных глазах. Без лишних слов он шагнул вперёд, пересёк небольшую веранду и подошёл к глиняной чаше, стоявшей у стены дома. Внутри тлели ароматические палочки, источая тот самый ядовитый для демона аромат. Ёриичи наклонился и одним точным движением затушил их пальцами. Затем он обернулся к Мудзану, всё ещё замершему в нескольких шагах от дома. — Прости, — сказал он просто, без эмоций, констатируя факт. — Не рассчитывал, что когда-нибудь приведу сюда демона. В этих словах не было ни злорадства, ни сожаления. Было лишь признание новой, абсурдной реальности, в которой враг стоит на пороге твоего дома, и ты сам гасишь для него защиту. Воздух постепенно начинал очищаться от сладкого яда, но напряжение между ними, теперь отягощённое этим простым, практическим жестом, лишь сгустилось. Глициния, конечно, не могла свалить его с ног, как какого-нибудь жалкого низшего демона. Его сила, выкованная за тысячу лет, была слишком велика для того, чтобы яд цветка причинил ему реальный вред. Но дискомфорт был неизбежен — назойливый, унизительный зуд в крови, сжимающая горло тошнота, будто его само существо отвергало этот запах. Мудзан резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и сделал глубокий, шумный вдох, вытесняя ядовитый аромат из лёгких. Ёриичи уже скрылся внутри, но оставил дверь приоткрытой — немое, не то чтобы гостеприимное, а скорее практичное приглашение. Мудзан сделал шаг к порогу, и его взгляд невольно скользнул в сторону. Рядом с домом, под хрупкой тенью молодого дерева, лежала аккуратная, ещё свежая насыпь земли. Из неё, как немой укор, торчал простой деревянный крест. Мудзан медленно приподнял бровь. Он знал, что такое могила. И он догадывался, для кого она. Для женщины с медальона. Для того самого света, который он случайно увидел и который Ёриичи так яростно спрятал обратно. Острая, почти интеллектуальная любопытство шевельнулось в нём — узнать подробности, понять природу боли, что выжгла этого истребителя дотла. Но древний, холодный инстинкт самосохранения был сильнее. Касаться этой раны значило рисковать хрупким, вынужденным перемирием. Лучше промолчать. Проигнорировать. Он перевёл взгляд выше. Небо на востоке уже не было фиолетовым — оно пламенело холодным, неумолимым сиянием. Солнце, его извечный враг, поднималось быстро, безжалостно отмеряя секунды до того момента, когда его лучи станут смертоносными. Откладывать было нельзя. Мудзан подошёл к двери, толкнул её чуть шире — ровно настолько, чтобы пройти, не касаясь косяка, — и пересёк порог. Внутри было тихо и пусто. Ёриичи нигде не было видно, растворился в глубине своего логова. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая внешний мир и опасный рассвет. Наступила тишина, густая и полная невысказанного. И тогда Мудзан, Верховный Демон, Кибуцуджи Мудзан, опустил взгляд на пол у входа. Там, в идеальном порядке, стояла простая пара соломенных сандалий — обувь Ёриичи. Безмолвно, почти рефлекторно, Мудзан наклонился. Его тонкие белые пальцы развязали завязки его собственной изящной обуви. Он снял её и аккуратно, с неожиданной для такого существа бережностью, поставил рядом с сандалиями истребителя. Рядом, но не вплотную. Это был не жест покорности. Это было уважение — холодное, расчётливое, но уважение — к границам этого места. К земле, на которой стоял его... его соправитель по несчастью. Оставшись один в прихожей, Мудзан решил осмотреться внимательнее. Если Ёриичи не показывался, то следовало изучить поле возможных действий. Он не знал, сколько пробудет здесь и в чём именно будет заключаться его «помощь». Да, они были вынуждены находиться рядом из-за проклятой связи, но Ёриичи упомянул нечто конкретное. Это требовало понимания контекста. Его бесшумные шаги перенесли его в гостиную. Комната была… уютной. Неожиданно, почти оскорбительно уютной. Мягкий диван, простой, но крепкий стол, а в камине — настоящее, живое пламя, трещащее поленьями, наполнявшее воздух теплом и запахом древесного дыма. Это был не лагерь воина, а дом. Мудзан, против воли, почувствовал нечто вроде холодного уважения к усилиям, вложенным в этот декор. В эпоху, когда большинство людей довольствовались голым существованием, Ёриичи создал пространство, в котором хотелось жить. Ирония была горькой. Его взгляд упал на небольшое растение в горшке на журнальном столике. Он коснулся кончиком пальца прохладного, упругого листа — жест бессмысленный, просто чтобы занять руки, — когда из коридора появился Ёриичи. Тот остановился на пороге, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. Мудзан медленно повернул к нему голову. — Ты уверен, что не знаешь ничего о демонах, что могли быть здесь прошлой ночью? — голос Ёриичи был низким, но в нём не было уже прежней ледяной ярости. Было упрямое, методичное копание в одной и той же ране. Мудзан издал долгий, выразительный вздох, полный раздражения и усталости от этой пластинки, и плюхнулся на диван позади себя, откинувшись на спинку. — Не понимаю, почему ты зациклился на этом, — сказал он, глядя в потолок. — Поверь мне, я и сам был бы не прочь узнать. Ситуация… не в мою пользу. Наступила пауза. Ёриичи не сводил с него глаз. — Обычно я не верю ни единому слову демона, — наконец проговорил он, и его слова падали медленно, будто он взвешивал каждое. — Но я вижу… что ты говоришь правду. Из-за… этого. Он не стал называть «это» вслух. Тему родственных душ он упорно обходил стороной, будто это была мина, на которую страшно наступить. Его разум был в хаосе. Он только что похоронил любовь всей своей жизни, а теперь судьба подкинула ему этого… этого вечного врага всего человечества, назвав его своей второй половиной. Мысли путались, смешивая горе, ярость и совершенно новое, циничное соображение. Потому что, если отбросить всю абсурдность и отвращение… эту связь можно было использовать. Мудзан был Повелителем Демонов. Источником самой проблемы. И если он действительно ничего не знал об убийце Уты… то, возможно, он мог стать ключом к его поиску. Орудием мести. — Знаешь ли ты, есть ли среди твоих демонов такие, на которых глициния не действует вовсе? — вопрос Ёриичи прозвучал в тишине комнаты, нарушая лишь потрескивание поленьев в камине. Мудзан на мгновение замер, его алые глаза сузились в раздумье. — А? Насколько мне известно… нет, — ответил он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, холодная заинтересованность. — Скрыть подобное от меня было бы серьёзным достижением. Если бы я узнал, что кто-то из моих обладает такой силой… я, вероятно, поглотил бы его. В надежде перенять этот иммунитет. Ответ был откровенным, даже циничным в своей практичности. Это была логика хищника, и Ёриичи её понял. Он тяжело вздохнул, словно с его плеч свалилась одна бесполезная надежда, и подошёл к дивану. Он сел на противоположный его конец, максимально далеко от Мудзана, создавая между ними физическую дистанцию, которой не было в их новой, призрачной связи. Мысли Ёриичи метались. А что, если это был вовсе не демон? Животное? Человек? Но раны… он снова увидел их перед глазами. Зверский разрыв, когтистая жестокость, не оставляющая сомнений — это работа либо чудовища, либо дикого зверя. И её живот… выпотрошенный. Органы, отсутствующие, будто их… забрали. Нож так не режет. Так не убивают люди. Тишина в комнате стала густой и тяжёлой, наполненной невысказанной болью Ёриичи. И тогда Мудзан почувствовал её. Не понял умом, а ощутил физически — как давящую тяжесть в собственной груди, как кислый привкус тоски на языке. Это была не его грусть. Это был отголосок, эхо чужого горя, просочившееся по той самой проклятой нити, что их связывала. Ему стало противно. Он никогда не испытывал подобного — эта эмоция была для него чуждой, липкой, отвратительной. Он повернул голову и увидел Ёриичи: тот сидел, сгорбившись, уставившись в свои сложенные на коленях руки. Поза говорила о таком глубоком уединённом страдании, что даже Мудзан, для которого страдания других были фоном тысячелетий, ощутил неловкость. Это молчание было невыносимым. Его нужно было разрядить. Хотя бы из практических соображений — чтобы не погружаться в этот эмоциональный болото. — Так… — начал Мудзан, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Зачем тебе вообще это знать? О демонах, которые неуязвимы к глицинии? Вопрос был отстранённым, почти деловым. Попытка вернуть разговор в русло фактов, логики, чего-то, что он мог понять и контролировать, в отличие от этой чужой, навязчивой печали, которая сейчас кольцом сжимала его собственную гортань. Ёриичи медленно поднял глаза. Его взгляд, уставший и выжженный, встретился с алым, оценивающим взором Мудзана. Стоило ли говорить? Лгать было бессмысленно — эта странная связь, возможно, уже выдавала правду пульсацией эмоций. А, может, в откровенности был смысл. Если Мудзан поймёт масштаб потери, поймёт мотивацию… быть может, он станет полезнее как союзник в мести, даже невольный. — Мою жену, — голос Ёриичи прозвучал тихо, но чётко, будто каждое слово вырезали из камня. — Уту. Убил демон. Это не мог быть ни человек, ни зверь. Человек не способен на такую… жестокость. А животное не открывает двери, не сломав их. Он сделал паузу, давая этим ужасным деталям осесть в тишине комнаты. — Так ты полагаешь, демон мог игнорировать глицинию? — Мудзан переспросил, и в его тоне не было насмешки, лишь холодный, аналитический интерес. Его собственный опыт делал эту гипотезу интригующей. — Суть в том, что она горела, — Ёриичи ответил твёрдо. — Всегда. Защита была активна. И насколько я знаю, ты — единственный демон, способный её терпеть. Но даже на тебя она действует. Мудзан опустил взгляд на свои собственные, безупречно сложенные на коленях руки. Слова Ёриичи били в самую суть проблемы. Он был прав. Даже его Высшие Луны, существа колоссальной силы, испытывали бы рядом с горящей глицинией мучительное отвращение, слабость, потерю концентрации. Совершить хладнокровное, точное убийство в таком состоянии… это граничило бы с невозможным. Глициния не просто отпугивала — она калечила, парализовала волю демона. Мысль о том, что кто-то мог действовать так свободно под её воздействием, была не просто странной. Она была аномальной. — Ну, это… э-э… странно, — произнёс Мудзан, и в его обычно безупречной речи впервые прозвучала неуверенная запинка. Аномалия, которая не вписывалась в его тысячелетние знания, раздражала его сильнее, чем прямое оскорбление. Он обернулся к Ёриичи — и почувствовал, что тот приблизился. Не физически, но пространство между ними сжалось. Взгляд истребителя был тяжёлым, пристальным, будто он пытался разглядеть в алых глубинах глаз демона не ответ, а саму возможность договора. — Можешь помочь мне разобраться? Просьба повисла в воздухе, нелепая и чудовищная. Мудзан резко приподнял бровь. — Зачем мне тебе помогать? — его голос прозвучал холодно и отстранённо. — Твоя потеря — твоя проблема. — Потому что, — голос Ёриичи стал тише, но в нём зазвучала сталь, — если мне придётся жить, зная, что убийца моей жены всё ещё дышит… то я, пожалуй, просто покончу с собой. Мудзан медленно прищурился, его взгляд стал острым, как бритва. А, вот оно что. Он понял игру. Оценил её циничную гениальность. — Что мешает тебе сделать это после того, как я помогу тебе найти этого демона? — спросил он, помассировав виски. — Ты получишь свою месть, а затем — свой покой. Я же останусь с… последствиями. — Ты можешь превратить меня в демона, — отрезал Ёриичи, и его слова упали в тишину, как приговор. — Я знаю твою природу, Кибуцуджи. Ты горд. Ты стремишься к совершенству, к созданию идеального, бессмертного существа. Но ты не сможешь достичь этого, если твоя человеческая вторая половина будет вечно маячить над тобой, как угроза самоуничтожения. Ты будешь вынужден защищать меня. Сделать меня неуязвимым. Вечным. Или… избавиться от этой угрозы иным путём, рискуя при этом собой. Он сделал паузу, давая логике вонзиться в сознание демона, как клинок. — Но «избавиться» сейчас — значит убить и себя. Так что у тебя один рациональный выход: помочь мне выжить и завершить мой долг. А после… мы увидим. Возможно, вечность с родственной душой-демоном покажется тебе лучшей альтернативой, чем вечность с дамокловым мечом в виде скорбящего вдовца. Мудзан вскипел. Его алая аура на мгновение дрогнула, в воздухе запахло озоном и древней яростью. Он вскочил с дивана. — Откуда ты всё это знаешь?! — его голос, обычно такой сдержанный, прогремел, заставляя дребезжать стёкла в окнах. Это было не просто знание. Это было вторжение в самое сокровенное — в его мечту, в его тысячелетнюю цель, в саму суть его амбиций. — Во-первых, — голос Ёриичи был спокоен и неумолим, — нас связывает тесная связь. Я чувствую отголоски твоих эмоций, твоих… устремлений. А во-вторых, — он сделал маленькую, почти незаметную паузу, — об этом знает каждый в Корпусе Истребителей Демонов , кто изучал тебя достаточно глубоко. Мудзан замер. Удивление, холодное и острое, сменилось волной глухого раздражения. Он недооценил Убуяшики. Недооценил глубину человеческого анализа. Мысль о том, что его сокровенная, тысячелетняя мечта стала предметом изучения в штабах его врагов, была невыносимой. Но, возвращаясь к железной логике Ёриичи, он вынужден был признать её неопровержимость. Человек — существо хрупкое. Болезни, время, случайная смерть в бою — всё это угрожало Ёриичи ежесекундно. И каждая такая угроза становилась теперь угрозой и для него, Мудзана, через эту идиотскую связь. Но если превратить его… Если даровать ему силу демона, вечную жизнь, неуязвимость… Тогда проблема решалась кардинально. Он не просто избавлялся от слабости — он приобрёл бы союзника чудовищной силы, того, кто уже доказал своё мастерство. И больше никогда не пришлось бы тревожиться о прихотях судьбы, связанной с родственной душой. Они стали бы одним целым в новом, высшем смысле. Расчёт был безупречен. Циничен. Идеален. Молчание в комнате стало густым, как смола. Пламя в камине отбросило две длинные, переплетающиеся тени на стену. Мудзан медленно поднял руку. Его движения были лишены обычной театральности — только холодная, деловая точность. — По рукам, — произнёс он, и в его голосе не было ни дружелюбия, ни обмана. Лишь холодное признание взаимной выгоды. Ёриичи посмотрел на протянутую руку — бледную, изящную, ту самую, что несколько часов назад пыталась его разорвать. На его измождённом лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. В ней не было ни радости, ни торжества. Только та же безжалостная решимость, что привела его сюда. Он крепко, по-солдатски, сжал ладонь Мудзана. Их руки — одна вечно холодная, другая ещё живая и тёплая — соединились в немом договоре. Если всё сложится удачно, они оба получат желаемое: один — вечного, могущественного союзника и конец своей главной уязвимости; другой — неограниченные ресурсы для мести и вечную жизнь, чтобы насладиться её плодами. Но в холодном пожатии их ладоней таилась и иная истина: они только что заключили сделку с самым опасным существом в мире друг для друга. И цена этой сделки могла оказаться куда выше, чем они оба предполагали.