Родственные души

Ёриичи не было нужды отправляться на службу столь рано, если быть честным. Он просто жаждал сбежать — сбежать от Мудзана. И причина крылась не только в тягостной, неловкой атмосфере, что висела между ними, словно туман. Причиной была простая, животная потребность в передышке, в глотке воздуха, свободного от этого всепоглощающего присутствия. Собрание Хашира, на которое его вызвали, завершилось куда быстрее ожидаемого, и потому Ёриичи направился на тренировочную площадку. Один. В тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы. Его взгляд упал на деревянный манекен. Рука привычным движением обхватила рукоять катаны. Поднять клинок, опустить его — всё, что требовалось. Разрубить неподвижную мишень пополам. Простейшее упражнение, отточенное тысячами повторений. Этот истукан должен был изображать демона. Мудзан — демон. Глухой стон вырвался из его груди прежде, чем он осознал это. Клинок, не встретив сопротивления, вонзился в мягкую землю у его ног. Силы будто покинули его. Ёриичи опустился на старое, замшелое бревно и закрыл лицо ладонями, ощущая, как пальцы дрожат. Что творилось с ним? Внезапно, почти предательски, в нём угасла сама суть его предназначения — холодная решимость истребителя. Даже после того, как он узнал страшную истину о Мудзане, даже тогда лезвие его мысли не обращалось к убийству. Неужели эта проклятая связь, это тяготение родственных душ пускало в нём корни? Нет. Нет и ещё раз нет! Мудзан — демон. Порождение тьмы, пожиратель невинных. Как может его сердце, сердце Столпа, дрогнуть перед таким существом? Сама мысль была осквернением чести, позором, который следовало смыть собственной кровью. Возможно, будь на месте Мудзана любой другой демон… но нет. Это был Король Демонов. Самим своим существованием он вскармливал бесчисленное зло. Один точный удар — и легионы чудовищ падут, тысячи жизней будут спасены. И всё же… Ёриичи бездействовал. В тихом ужасе от собственных мыслей он осознал горькую правду: в этой великой битве между долгом и роком он, величайший из истребителей, повёл себя как последний эгоист. Ёриичи сдавил переносицу пальцами, пытаясь загнать обратно тот вопль, который клокотал у него в груди. Глухой, бессильный стон всё же вырвался — отзвук боли, поселившейся глубоко в костях. Сможет ли он? Этот вопрос жёг изнутри яснее любого пламени. Силы — хватит. Техники — достаточно. Но когда он представлял себе тот миг, клинок, рассекающий шею Мудзана… рука предательски немела. Сердце сжималось в ледяной петле. Он… он уже потерял. Потерял так безвозвратно, что от той пустоты до сих пор звенело в ушах. С резким, почти яростным движением он встряхнул головой, сбивая с себя оцепенение, и поднялся. Шаги понесли его прочь — на самый открытый, залитый солнцем пятачок поляны. Подняв лицо к ослепительной лазури неба, он почувствовал, как по щекам бегут предательские капли. Солнце. Оно было таким тёплым, таким живым. Увидит ли Мудзан когда-нибудь это солнце? Увидим ли мы его вместе — не как враги, скрывающиеся в ночи, а просто… как двое людей? Эта мысль пронзила его, острая и сладкая, как лезвие, обмакнутое в мёд. Но в тот же миг нутро сжалось от животного предчувствия. Он резко обернулся, взгляд метнулся к опушке — там, в зеленой мгле, чужая тень таилась и дышала. — Мичикацу! — голос Ёриичи сорвался, звучал сдавленно и резко, обнажая все нервы. — Ты следишь за мной?! Тень ожила. Из-за ствола кедра бесшумно вышел брат и прислонился к нему, скрестив руки. Но в этой показной небрежности не было расслабленности — каждый мускул в его теле был подобен тетиве лука. — Мимо проходил, — бросил Мичикацу, и его глаза, тёмные и неумолимые, как глубокое озеро, впились в Ёриичи, не оставляя возможности для лжи. — Что с тобой? — Ничего, — выдохнул Ёриичи, отвернувшись, чувствуя, как горит лицо. Он уставился в землю, будто мог прожечь в ней взглядом путь к спасению. — Две минуты уже наблюдаю. Ты весь — один сплошной нерв. Дрожишь, будто в лихорадке. — Всё в порядке, брат, — фраза прозвучала как заклинание, как молитва, в которую сам уже не веришь. Мичикацу оттолкнулся от дерева стремительно, беззвучно. В два шага он преодолел расстояние между ними. Воздух сгустился. Взгляд брата был тяжёлым, как свинец, и Ёриичи не мог отвести глаз. Внезапно, с силой, в которой была и злость, и страх, и отчаянная забота, Митикацу вцепился ему в запястье. Пальцы впились в кожу, оставляя белые отметины. — Ты уверен, — прошептал он, и в его голосе не было привычной насмешки, лишь тревожная серьёзность, — что дело не в твоей родственной душе? Ёриичи резко, почти болезненно дёрнул руку, высвобождая запястье из железной хватки брата. Это движение было продиктовано не просто желанием отстоять личные границы — в нём вспыхнул слепой, первобытный страх за него. За того, чьё имя стало в его душе синонимом запретной, хрупкой надежды. Он отступил на шаг назад, выпрямившись во весь рост, будто возводя между собой и Мичикацу невидимую, но непреодолимую стену. — Я сказал, всё в порядке, — его голос прозвучал неестественно ровно, словно отшлифованным льдом. — Спасибо за беспокойство, Мичи. Но мне не о чем тебе докладывать. Он резко развернулся и направился к катане, одиноко торчавшей из земли. Наклонившись, он выдернул клинок одним точным движением, и грубый рукав хаори скользнул по холодной стали, сметая прилипшую землю. Этот простой ритуал хоть на миг вернул ему ощущение контроля. — Ты ни разу о ней не обмолвился, — голос Мичикацу настиг его сзади. В нём не было укора — лишь тяжёлая, давящая тишина между словами, полная невысказанных вопросов. Ёриичи замер на мгновение, ощущая, как спина наливается свинцом. — Мы почти не… говорим, — выдавил он, и слова показались ему жалкой, прозрачной ложью, даже несмотря на их правдивость. — У меня и мысли не возникало обсуждать это. — А как… ваши отношения? Вопрос повис в воздухе, острый и неловкий. Ёриичи чувствовал, как по его лицу разливается краска — смесь стыда, растерянности и жгучей потребности защитить свою тайну любой ценой. — Всё нормально. Мы… можно сказать, друзья, — он произнёс это так быстро, так неестественно, что самому стало противно от фальши в собственном голосе. Не глядя, он вонзил катану в ножны с таким звонким стуком, что эхо отозвалось по всей поляне. — Мне пора. Он зашагал прочь, не оборачиваясь. Но каждой клеткой своей кожи, каждым натянутым нервом он чувствовал тяжёлый, пристальный взгляд брата, впивающийся ему в спину. Этот взгляд жёг хуже солнца. Непреодолимое, почти животное желание закричать, чтобы тот отстал, боролось в нём с холодным ужасом. Мичикацу был истребителем. Его долг, его сущность, его дыхание — всё было направлено на уничтожение. А Ёриичи… Ёриичи теперь был тем, кто должен был охранять. Охранять самого Короля Демонов. И эта новая, немыслимая клятва, данная не долгу, а собственному сердцу, лежала на нём тяжким, одиноким бременем. *** Тишина в покоях Мудзана в Замке Бесконечности была абсолютной, нарушаемой лишь мягким шелестом шёлка. Он методично, почти небрежно складывал вещи в дорожную сумку — несколько свитков, набор для каллиграфии, флакон с темным ладаном. Всё, что могло скрасить часы в доме Ёриичи, когда та томительная, человеческая скука вновь подступит к горлу. Телепортироваться туда и обратно было бессмысленной тратой сил; он решил остаться подольше, ощущая странную, тягучую привязанность к тому маленькому, хрупкому пространству, где пахло солнцем и пеплом. В самый разгар этого спокойного ритуала раздался стук в дверь — отрывистый, чужеродный звук, нарушающий священный порядок его одиночества. Гостей у него не бывало. — Входи, — отозвался Мудзан, не оборачиваясь, и застегнул сумку с тихим щелчком. Дверь бесшумно отворилась, пропуская внутрь высокую, статную фигуру. Аказа. Он стоял на пороге, как воплощённая тень, его присутствие наполнило комнату немым напряжением. — Мудзан-сама, в последнее время вы часто отсутствуете, — голос Аказы был ровным, но в его глубине змеилась невысказанная претензия. — Да, — коротко согласился Мудзан, наконец поворачиваясь к нему. Взгляд его был холодным и непроницаемым, как поверхность ночного озера. — Но ты пришёл явно не для констатации очевидного, не так ли? — Не совсем. Вы… вводите меня в заблуждение. — Говори прямо, Аказа. Ты заставляешь меня терять терпение, — в голосе Мудзана зазвучала лёгкая, но опасная сталь. Аказа сделал шаг вперёд, и в его обычно пустых глазах вспыхнул тревожный, живой огонь смятения. — Мне кажется, я что-то… утратил. Что-то важное. Я чувствую пустоту, которую не могу ничем заполнить. — Аказа, — Мудзан произнёс его имя с ледяным, почти издевательским спокойствием. — Я не твой душевный лекарь. Приходи, когда у тебя найдётся нечто по-настоящему стоящее для обсуждения. И тогда Аказа выпалил, и его слова повисли в воздухе, острые и неотвратимые, как лезвие гильотины: — Что такое… родственная душа? Мудзан замер. Каждая молекула его бессмертного тела, казалось, остановилась. Он знает? Паническая мысль, чёрная и липкая, пронеслась в сознании. Из всех демонов, из всех существ в этом мире именно Аказа — его самое страшное опасение. Именно поэтому он когда-то нашёл его, именно поэтому даровал ему кровь и силу, приковав к себе навеки. Аказа уже однажды сошёл с ума, потеряв свою половинку. А теперь он — Вторая Высшая Луна, опора его власти, оружие, которое ни в коем случае нельзя ронять. И это оружие начало задавать не те вопросы. Медленно, с царственным хладнокровием, которое стоило ему невероятных усилий, Мудзан повернулся к Аказе. Их взгляды встретились — пытливый, полный мучительного поиска, и абсолютно пустой, выхолощенный от всякой искренности. Не говоря ни слова, Мудзан открыл резной ларец и извлёк небольшой сосуд из тёмного стекла, где переливалась густая, фиолетовая, почти живая жидкость. Он протянул его Аказе. Его лицо было маской бесстрастия, но в глазах стоял безжалостный, не терпящий возражений приказ. — Выпей это. — Что?.. — Аказа непроизвольно отступил на шаг, его смятение сменилось настороженностью. — Не задавай вопросов, — голос Мудзана понизился до опасного, шелестящего шёпота, в котором слышался хруст ломающегося льда. — Пей. Аказа прищурился, в его глазах мелькнула тень недоверия, но железная воля во взгляде Мудзана не оставляла выбора. Он грубо выхватил сосуд из протянутой руки, на мгновение задержав взгляд на таинственной жидкости. Затем, с видимой неохотой, запрокинул голову и осушил содержимое залпом. Эффект был мгновенным и отвратительным. Лицо Аказы исказила гримаса, будто он проглотил чистый кислотный огонь. Напиток обжёг горло кислым, металлическим вкусом, а в висках тут же забился молот — тупая, раскалывающая головная боль. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы, и едва смог разлепить веки, затуманенные внезапной болью. — Ч-что… что это такое? — его голос, обычно такой уверенный, прозвучал сдавленно и слабо, полный немого ужаса перед непонятным насилием, совершённым над его собственным существом. Мудзан не удостоил его ответом. Он уже отвернулся, вновь погрузившись в бесстрастное складывание вещей. Раньше он никогда не знал укола совести, совершая подобное. Это был простой, чистый акт управления, отсечения слабости ради силы. Но теперь… Теперь, зная жгучую нить, что связывала его с Ёриичи, в его душе что-то сдвинулось. Груз лёг на плечи — холодный и чужой. Если бы я выпил это… что бы я почувствовал? Пустоту? Забвение? Или леденящий ужас от того, что часть твоей сущности навсегда украдена? Он отнял у Аказы не просто воспоминания — он отнял часть его души, и сделал это из чистого, беспримесного эгоизма. Но иного выхода не было. Это было необходимо для выживания, для власти, для… сохранения своей собственной, только что обретённой тайны. Глухой стук тела, безвольно падающего на полированные деревянные полы, прозвучал как точка в этом безмолвном диалоге. Мудзан даже не вздрогнул. Он лишь щёлкнул пальцами, вызывая ту силу, что всегда была готова услужить с идиотской улыбкой. — Мудзан-сама! Вас так долго не было, я уж думал, вы умерли от скуки! — оглушительный, визгливый голос Доумы нарушил тягостную тишину, как ураган входит в склеп. Мудзан даже не повернул головы на этот вопль. — Просто забери его и отправляйся в деревню Такихана. Делай там что хочешь, — его приказ был плоским и лишённым всяких эмоций, словно он отдавал распоряжение убрать соринку. — Хорошо! А вам от меня ещё что-нибудь нужно, Мудзан-сама? Может, принести чаю? Устроить праздник? — Доума продолжал сиять, его глаза блестели пустым, неослабевающим восторгом. — Уходи. — Понял, принял, уже исполняю! С этой дурацкой, неизменной ухмылкой Доума легко взвалил бесчувственное тело Аказы на плечо и выволок его из покоев, будто вынося мешок с мусором. Дверь закрылась, но тягостные мысли не ушли. Они нашептывали Мудзану, что всё, что он сделал с Аказой, со всеми ними, — противоестественно. Порочно. Но разум холодно парировал: без этого они были бы бесполезны. Слишком эмоциональны, слишком уязвимы. Все, кроме Доумы — того пустого сосуда, что не ведал ни привязанностей, ни боли. Даки и Гютаро… им тоже не нужны были лекарства. Они были самодостаточным миром вдвоём, их связь заменяла всё. Им не требовались родственные души — они были друг у друга. Тяжёлый, непривычный вздох вырвался из груди Мудзана, звуча чуждо в его собственных ушах. Он взял свою сумку, ощущая её невесомость и непосильную тяжесть одновременно. Скоро он должен вернуться. В тот маленький дом, где пахло деревом и человеческим теплом. К тому, кто был его самой большой слабостью и, возможно, единственной причиной, по которой ледяная скорлупа его души дала первую трещину. *** Ёриичи толкнул дверь своего дома с тихой, почти молящей надеждой. Ему отчаянно хотелось утешения — не слов, нет, просто тихого прикосновения, тепла, которое могло бы растворить холодную сталь в его груди. Хотя бы объятий. Хотя бы одного взгляда, который понимает всё без слов. Но переступив порог, он встретил лишь пустоту. Воздух в прихожей был неподвижным и безжизненным, наполненным только запахом дерева и собственного одиночества. — Мудз… — его шёпот замер на полуслове, срезанный ледяным ножом другого голоса. — Где твоя родственная душа? — прозвучало прямо за спиной. Ёриичи резко обернулся, сердце дико заколотилось в грудной клетке. На пороге, заслонив собой дневной свет, стоял Мичикацу. Его лицо было каменной маской невозмутимости, но глаза горели холодным, методичным любопытством охотника. — Какого… Мичи?! — вырвалось у Ёриичи, и в голосе его смешались ярость, паника и предательское смятение. — Какого чёрта?! Не дожидаясь приглашения, Мичикацу бесцеремонно пересёк порог, вошёл в дом и окинул взглядом пустую гостиную. Его присутствие казалось внезапным, грубым вторжением в это хрупкое убежище. — Твоя родственная душа, — повторил он, медленно обводя взглядом комнату, будто вынюхивая невидимые следы. — Где она? — Мичикацу, ты не можешь просто так врываться ко мне в дом! — Ёриичи напрягся, как струна, и его рука инстинктивно впилась в плечо брата, пытаясь развернуть его к выходу. Его пальцы дрожали. — Ты должен уйти. Сейчас же. — Я никогда не видел тебя таким на грани, брат, — Мичикацу не дрогнул под его хваткой, его голос звучал приглушённо и настойчиво. — Со тобой что-то не так. Что-то серьёзное. — Серьёзное? — Ёриичи чуть не задохнулся от нахлынувшей волны гнева и страха. — Серьёзно то, что ты проследовал за мной до самого дома и теперь стоишь здесь, нарушая мои личные границы! Он попытался вытолкнуть брата, но тот будто врос в пол. — Твоя родственная душа, — в третий раз произнёс Мичикацу, и это уже звучало не как вопрос, а как обвинение, как приговор, который он выносил самому факту её существования. — Где она? Ёриичи заставил себя сделать глубокий, прерывистый вдох. Внутри всё сжалось в ледяной комок страха. Мудзан. Он наверняка в спальне. Он не должен его видеть. Он не должен ничего знать. Эта мысль билась в висках, как птица о стекло. Впустить Мичикацу дальше — значит подписать смертный приговор. Выгнать его сейчас — значит разжечь подозрения ещё сильнее. — Я же говорил тебе… — голос Ёриичи сорвался, стал хриплым и неубедительным. Он отвёл взгляд, не в силах выдержать пронзительный взгляд брата. — Мы просто друзья. Мы не… не живём вместе. Это всё. Но слова повисли в воздухе мёртвым грузом, звуча фальшиво даже в его собственных ушах. Тишина в доме, эта звенящая, настороженная пустота, кричала правду громче любых его оправданий. — Я тебе не верю, — холодно отрезал Мичикацу и грубо оттолкнул Ёриичи плечом, проходя дальше вглубь дома. Его шаги гулко отдавались в тишине, каждое движение — осквернение священного для Ёриичи пространства. Это была уже не просто тревога. Это был гнев. Чистый, белый, всепоглощающий гнев, который выжег в Ёриичи всё — и страх, и сомнения, и саму память о братской любви. В его глазах вспыхнули настоящие молнии. — Мичикацу! — его голос прогремел, низкий и звериный, сотрясая стены маленького дома. — Я приказываю тебе уйти. Немедленно. Но Мичикацу был глух к приказам. Как автомат, движимый слепым долгом или жестоким любопытством, он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Его шаги отдавались гулко в тишине коридора. Он распахнул дверь в ванную — пусто. И продолжил двигаться к последнему, священному рубежу — двери в спальню. — Мичикацу, я серьёзно! — крикнул Ёриичи, и его рука, словно клешня, впилась в руку брата, пытаясь отшвырнуть его назад, отдалить от этой двери любой ценой. Сила его хватки была отчаянной, но Мичикацу лишь резко дёрнулся, высвободившись, и его пальцы легли на ручку. В тот миг внутри Ёриичи что-то надломилось. Что-то тёмное, первобытное и ужасающее поднялось из самых глубин его существа, затопив разум кровавой пеленой. Его рука сама потянулась к рукояти катаны. Пальцы обхватили холодную оправу привычным, смертоносным жестом. Он не думал. Он не мог думать. Вся его вселенная сузилась до одной невыносимой истины: за этой дверью — его жизнь. И он умрёт, прежде чем допустит к ней угрозу. Дверь распахнулась. Мичикацу замер на пороге, его озарил тусклый свет из комнаты. Он стоял так вечность, а затем медленно, очень медленно обернулся. Его взгляд встретился с взглядом Ёриичи — с этим диким, незнакомым, чужим взглядом, в котором плясали отсветы настоящего убийства. Тишина повисла между ними, густая и леденящая. — Понятно, — наконец произнёс Мичикацу. Его голос был плоским, пустым, лишённым всякой интонации. — Тогда я ухожу. Он прошёл мимо Ёриичи к выходу, не глядя на него, не сказав больше ни слова. Его шаги были отмеренными и чёткими. И только когда Мичикацу уже был возле двери, Ёриичи очнулся. Он взглянул на свою руку, всё ещё сжимающую рукоять меча, и отпрянул от неё, как от раскалённого железа. Что… что это было? Какую бездну он только что заглянул в себе? Он едва не… едва не… — Мичикацу… — голос Ёриичи был вдруг страшно хриплым и усталым. — Я люблю тебя. Ты мой брат. Но если ты когда-нибудь снова посмеешь вот так вторгнуться в мою жизнь… я больше не позволю тебя видеть. И в следующий раз, — он сделал паузу, и в воздухе повисла леденящая тишина, — в следующий раз мои меры будут куда радикальнее. Мичикацу остановился, положил руку на дверную ручку. Он не обернулся, лишь слегка склонил голову. — Понимаю, — повторил он, и в его голосе не осталось ничего, кроме ледяной, бездонной отстранённости. — Прощай, Ёриичи. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ёриичи стоял один посреди своего опустевшего, осквернённого дома, слушая, как затихают шаги за порогом. И только теперь его накрыло с новой, тошной силой. Что он только что собирался сделать? Неужели он… обнажил бы клинок? На собственного брата? Это безумие. Но в тот миг это было единственной истиной. И всё это — ради Мудзана. Демона. Существа, которого он едва знает, но которое успело стать осью, вокруг которой теперь вращается весь его мир, его честь, его рассудок. Горький, сдавленный смешок вырвался из его груди. Вот оно, долгожданное утешение. Не тепло объятий, а холод стали у горла и ледяная пустота в душе, оставленная родным человеком. Он опустил голову, чувствуя, как тяжесть этого выбора — между долгом к семье и зовом души — навсегда ложится на его плечи неподъёмным камнем. — Это было… жёстко, — прозвучал голос сзади, тихий, но чёткий в звенящей тишине. Ёриичи вздрогнул, как от удара током, и резко обернулся. Что за день сегодня такой, когда люди — или не-люди — появляются у него за спиной бесшумно, как призраки? — Мудзан?! — вырвалось у него, и в голосе смешались облегчение и новая тревога. — Откуда… где ты был? — Занимался демоническими делами. Вернулся как раз в разгар твоего… спора с тем человеком, что выглядит точь-в-точь как ты, но предпочитает красному фиолетовый, — Мудзан стоял в тени короткого коридора, его фигура казалась почти неосязаемой. Голос его был ровным, без эмоций, но в словах сквозила некая отстранённая аналитичность. Ёриичи проморгался, пытаясь переварить информацию. — Да… Подожди. На улице день, солнце. Как ты вообще мог вершить эти… «демонические дела» при свете? — Портал в другое измерение…? — Мудзан произнёс это как вопрос, слегка склонив голову, будто предлагая одно из множества возможных, но совершенно очевидных для него решений. Ёриичи почувствовал, как у него от подобной логики начинает слегка болеть голова. Вопросов было слишком много, и все они упирались в нечеловеческую природу того, кто стоял перед ним. Но в этот миг ему было не до вопросов. Усталость, опустошение после ссоры с братом и та животная, едва отгоревшая ярость — всё это требовало хоть какой-то точки опоры. Точки покоя. Не говоря ни слова, он закрыл расстояние между ними и просто обнял Мудзана. Обнял крепко, почти отчаянно, прижавшись лицом к его прохладному плечу. Мудзан не ожидал этого. Его тело на мгновение застыло в абсолютной, почти неестественной неподвижности. На его обычно бесстрастном лице промелькнуло редкое выражение — растерянности, недоумения перед этой простой, но такой чуждой для него формой контакта. Он не ответил на объятия, но и не оттолкнул. Он просто позволил. Позволил Ёриичи делать то, в чём тот нуждался, оставаясь при этом пассивной, но несокрушимой скалой. Тело Ёриичи, всё ещё напряжённое, как тетива, постепенно начало расслабляться в этом странном, асимметричном объятии. В нём не было человеческого тепла, которое он искал изначально, но была другая уютность — прохладная, твёрдая и невероятно устойчивая. Это была тишина после бури. Мудзан же, хоть и оставался неподвижным, внутренне регистрировал это тепло. Демоны, вечные дети ночи, подсознательно тянулись к теплу, которого были лишены. А Ёриичи был теплым во всех смыслах. Его тело излучало жизнь, а душа — ту странную, необоримую человеческую теплоту, которая согревала даже то, что, казалось бы, давно остыло навеки. — Я не знал, что у тебя есть брат… близнец? — спросил Мудзан, его голос по-прежнему звучал ровно, но в нём проскользнула лёгкая, почти невесомая нить любопытства. Он наблюдал, как Ёриичи отстраняется, всё ещё нося на лице следы недавней бури. — Эта тема просто… никогда не всплывала, — тихо ответил Ёриичи, отводя взгляд. Горечь от ссоры всё ещё висела в воздухе, тяжёлым и невысказанным. — Это интересно… наверное, — заключил Мудзан после паузы, словно анализируя странное человеческое явление родственных связей и ссор. Затем, с лёгким, но твёрдым движением, он высвободился из объятий. Вместо себя он протянул Ёриичи небольшой бумажный пакет, ещё хранящий прохладу тени. — Ты не позавтракал, — констатировал Мудзан просто, без намёка на упрёк или заботу, просто как факт. — Поэтому я принёс обед. — Обед? — Ёриичи моргнул, озадаченно глядя на пакет, затем на Мудзана. — Ты… принёс мне обед? — Да. Я проходил мимо киоска с удоном. Он находился в тени, — как будто это было единственным и исчерпывающим объяснением. — Поэтому купил. — Спасибо… это… очень мило с твоей стороны, — Ёриичи почувствовал, как по щекам разливается странное, смущённое тепло, совершенно неуместное после всего, что произошло. — Ты даёшь мне кровь. Это просто ответный жест. Не привыкай, — отрезал Мудзан, отворачиваясь, и в его тоне вновь зазвучала привычная отстранённость, будто он пытался стереть тень мягкости, мелькнувшую секунду назад. Ёриичи невольно улыбнулся — первой за сегодня настоящей, пусть и усталой, улыбкой. Он потянулся и легонько похлопал Мудзана по тёмным волосам. — Ладно, ладно. Не буду. Он взял пакет и подошёл к столу. Достал оттуда пластиковый контейнер. Поднял крышку. И замер. Повеяло аппетитным ароматом, но дело было не в нём. Взгляду предстал удон с именно теми начинками, которые он любил больше всего — теми, о которых вряд ли мог догадаться случайный прохожий. — Хм… это… — Ёриичи поднял глаза, полные искреннего недоумения. — Мои любимые ингредиенты. Откуда ты мог знать? Мудзан, стоявший у окна, но не напротив и смотревший куда-то вдаль, слегка повернул голову. На его профиле мелькнуло что-то, похожее на лёгкую неловкость. — Правда? — произнёс он, и его голос прозвучал чуть тише. — То есть… это было скорее интуитивное ощущение. В животе у Ёриичи что-то болезненно сжалось, но это была не голодная спазма. Это был приступ жгучей, щемящей ностальгии. Ута. Она всегда поступала именно так: словно читая его мысли, появлялась с едой, зная, что он забыл поесть. Она помнила каждую его прихоть в еде, каждый любимый вкус. Она была его тихой гаванью, его поддержкой без лишних слов. И сейчас, в этой неестественной, пугающей ситуации, Мудзан повторил этот жест с пугающей, почти призрачной точностью. Эта демоническая тень странным, необъяснимым образом отбрасывала очертания его давно утерянного света. — Я волнуюсь за тебя, Мудзан, — слова сорвались с его губ тихо, но ясно, наполненные тяжестью, которую он больше не мог держать в себе. Сердце Мудзана — тот холодный, редко трепещущий орган в его груди — пропустило удар. Не от страха. От неожиданности. От того, как это имя — его настоящее имя — прозвучало в контексте заботы. Так его не называли… вечность. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его голос потерял привычную плоскую интонацию, в нём появилась лёгкая, настороженная скрипка. — Если бы ты спал сегодня на моём диване… мой брат мог бы тебя увидеть, — объяснил Ёриичи, глядя куда-то мимо него, в пространство, где только что разворачивалась сцена его почти братоубийственной ярости. Мудзан промолчал. Он не сказал, что видел. Видел, как рука Ёриичи впилась в рукоять катаны. Видел, как человеческое лицо истребителя на миг исказила чистая, первобытная ярость зверя, загнанного в угол. Он не хотел в это верить. Не хотел признавать, что может стоить так много. Быть настолько важным, что из-за него готова дрогнуть даже кровная связь. Но он не был глуп. Он понял, о чём на самом деле говорит Ёриичи. Речь шла не просто о неловкости. Если один истребитель, пусть даже брат, заподозрит неладное — этого будет достаточно. Слух разлетится как чума. И тогда они оба будут обречены. Они узнают, что у Короля Демонов, помимо солнца, появилась новая, куда более опасная слабость. И эта слабость дышит, носит имя Ёриичи Цугикуни и будет устранена без малейших колебаний. Жизнь его родственной души превратится в короткий, кровавый отсчёт. Тишина в комнате стала густой, как смола. Наконец Мудзан произнёс, и его слова прозвучали как самое хрупкое, самое ненадёжное обещание в мире: — Просто… я буду внимательнее. В этих четырёх словах не было ни уверенности, ни плана. Было лишь холодное, трезвое осознание новой, страшной реальности, в которой само его существование в этом доме стало миной замедленного действия под ногами того, кого он… кого он теперь должен был оберегать. Ёриичи молча опустился на диван, ощущая, как усталость наливает его тело свинцом. И, словно подчиняясь незримому притяжению, Мудзан последовал за ним, заняв место рядом. Ни тот, ни другой не стали задаваться вопросом «почему». В этой тишине уже не было места логике, только уставшее перемирие после битвы. Ёриичи открыл контейнер и начал есть, механически пережёвывая тёплую лапшу. Мудзан же сидел неподвижно, опустив голову, его руки, сложенные на коленях, были безупречно прямыми. В тишине, нарушаемой лишь тихими звуками трапезы, напряжение в нём нарастало, пока не прорвалось наружу сбивчивым, чуждым ему самим вопросом: — Как прошёл… твой день? Ответом ему стало не слово, а движение. Ёриичи отложил контейнер, развернулся и просто обнял его. Обнял крепко, без предупреждения, притянув к себе так, что прохладная ткань кимоно Мудзана прижалась к его нагретой щеке. Мудзан замер. Он отмечал про себя, что Ёриичи временами бывает необъяснимо, почти навязчиво ласков. — Ёриичи? — его имя прозвучало как тихий запрос на инструкцию в ситуации, для которой нет правил. — Не сопротивляйся, — прошептал Ёриичи ему в волосы, и его голос был глухим, полным усталой мудрости. — В глубине души… мы оба этого хотим. Мудзан не нашёлся с ответом. Потому что в этих словах таилась горькая, неоспоримая правда. Он мысленно перебрал все доводы, все причины оттолкнуть его, но в конце концов подумал: а что, если позволить себе расслабиться? Хотя бы один раз. Хотя бы на мгновение. Разве это так уж преступно? Медленно, почти невероятно, он позволил тяжести своей головы лечь на плечо Ёриичи. Веки сомкнулись. А когда рука Ёриичи легла на его собственную, начав медленные, успокаивающие поглаживания по предплечью, Мудзан не стал её отодвигать. В этом простом прикосновении, в этой тихой точке покоя посреди мира, который требовал от них быть врагами, была странная, хрупкая отрада. То немногое, чем они могли насладиться вдвоём… пока ещё могли.