Родственные души

Тень Ёриичи, длинная и одинокая, тянулась за ним по пыльной дороге, по мере того как солнце, словно раскалённый шар, кренилось к горизонту. С каждой минутой синева неба темнела, пронзаемая первыми робкими звёздами. Сумерки — время демонов. Шанс столкнуться с тем, что он искал, возрастал с поглощающей свет скоростью. Логика задачи была проста, как удар катаной: найти, уничтожить, вернуться. Но сможет ли он? Физически — без сомнений. Его тело, его клинок, его дыхание — всё было отточено для этого. Но как насчёт силы духа? Каждая встреча с демоном теперь была двойным ударом: он видел не просто чудовище, а ниточку. Ниточку, тянущуюся к Мудзану. Уничтожить демона — всё равно что сжечь крошечную частицу того, с кем его связала сама Вселенная. Сможет ли он опустить лезвие, не почувствовав призрачной боли в собственной душе? Будь сильным, — сурово приказал он себе. Вспомни, зачем ты вступил в Корпус. Ута. Её улыбка, её вера в него. Но не только ради неё. Ради долга. Дар невероятной силы был вручён ему не для самокопания. Он был дан, чтобы служить щитом для тех, у кого его нет. В чём тогда его ценность, если он опустит этот щит из-за собственных сомнений? Он не мог обманывать себя. Он — прирождённый воин. Да, тренировки отточили алмаз, но этот алмаз уже лежал в нём с самого начала. Неужели он позволит сомнениям — этим жалким, эфемерным тварям — перевесить чашу весов, на другую чашу которых лягут жизни? Реальные, горячие, прерывающиеся на крике жизни невинных? И тогда мысль, холодная и отточенная, как лезвие его же катаны, вонзилась в сознание: а сколько их уже полегло? Сколько душ отправилось в темноту с того самого мига, когда он встретил Мудзана и не убил его? Каждая смерть от когтей или клыков демона с тех пор — лежит ли она и на его совести? Если бы он тогда, в первую секунду, исполнил свой высший долг… сколько бы светильников жизни продолжили гореть? Этот вопрос не был риторическим. Он был тяжёлым, кровавым счётом, предъявленным ему его же собственной честью. Ёриичи резко встряхнул головой, как будто мог физически отбросить навязчивые мысли. Нет. Не сейчас. Сейчас не время. Он должен отключить это. Никакого Мудзана. Никакой тоски. Никаких... мыслей вообще! Он чувствовал, как тает его решимость, как стальная воля, ковавшаяся годами, становится мягкой, податливой, хрупкой, как первый лёд. И всё из-за чего? Из-за тяготения к существу, которое олицетворяет всё, против чего он боролся. Мудзан — убийца. Мудзан — соблазнитель, превращающий людей в монстров. Мудзан — воплощённое зло, чудовище из кошмаров. Факты, высеченные в камне. Так почему же его глаза отказывались видеть это в полной мере? Почему в памяти всплывало не лицо тирана, а образ того, кто стоит у плиты, сбитый с толку собственным поступком? Это сбой? Глюк в самой системе родственных душ? Ведь она должна сводить идеальные пары, создавать гармонию. Но разве гармонично это? Истребитель и пожиратель? Или, может, система уже дала осечку однажды… с Утой? Она так и не встретила свою истинную половину. Её любовь к нему была прекрасной, но… не судьбой. Так была ли его связь с Утой ошибкой системы, а с Мудзаном — исправлением? Или же обе связи были настоящими, просто разного порядка? Вот в чём ужас. Его сердце, предательское и огромное, нашло место для них обоих. Он любил Уту — свою прошлую жизнь, свой свет, свою человеческую нежность. И он любил Мудзана — свою проклятую судьбу, свою тьму, свою необъяснимую, всепоглощающую тягу. Любил обоих. И этот факт разрывал его на части. Но почему? Почему Мудзан? Это был самый мучительный вопрос. Ответа не было. Это была не любовь за доброту или красоту. Это было что-то глубже, древнее, первозданное. Как тяготение планет, как сцепление противоположных зарядов. Необъяснимое. Нелогичное. Непреодолимое. И от этого осознания ему стало не по себе, но и… странно спокойно. Будто он наконец перестал бороться с течением, которое было сильнее его. — Помогите! Ради всего святого, помогите! Крик, острый и полный животного ужаса, пронзил тишину леса, как нож, разрывая полотно его мрачных раздумий. Ёриичи ещё не дошёл до деревни, но звук пришёл откуда-то справа, из чащобы. В мгновение ока его рука обхватила рукоять катаны, и он рванулся на звук, ноги сами несли его сквозь папоротники и низкие ветки. Кто-то в беде. И эта мысль, простая и чистая, на миг стёрла все его внутренние терзания. Чувство вины укололо его — едва заметно, но болезненно. Если бы он не был так поглощён собой, своими сомнениями, может, оказался бы здесь раньше. Может, предотвратил бы. Но сейчас не время для этого. Он ещё не знал, демон ли причина, и винить себя окончательно было рано. Он заставил себя сосредоточиться. Прислушавшись, он уловил прерывистое, хриплое дыхание и тихие, сдавленные рыдания. Совсем близко. Ёриичи рванул вперёд, рассекая заросли, и выбежал на небольшую поляну. Там, прижавшись спиной к старому кедру, сидела женщина. Лицо её было залито слезами и грязью, а в руках она бессильно держала голову мужчины, чья рубашка ниже груди была тёмной от крови. Её взгляд, полный отчаяния, метнулся к Ёриичи, и в нём вспыхнула хрупкая, дикая надежда. — Пожалуйста… — её голос сорвался на шёпот, полный мольбы. — Спасите его… Ёриичи молниеносно, но плавно вложил катану в ножны. Резкое движение с клинком могло напугать её ещё больше, заставить думать, что угроза пришла с другой стороны. Он опустился на колени рядом с ними, его движения были нарочито спокойными и уверенными. — Дыши. Рана выглядит серьёзной, но положение не безнадёжное, — его голос звучал ровно, пытаясь внести хоть крупицу порядка в этот хаос. — Расскажите, что произошло. Она судорожно всхлипнула, пытаясь сдержать рыдания, и грубо вытерла лицо рукавом. — М-мужчина… нет… Я даже не знаю, был ли это мужчина… Это был демон… Ёриичи, уже склонившийся над раненным, резко поднял на неё взгляд. — Ты знаешь о демонах? — спросил он, но его руки при этом не останавливались. Он ловко достал из складок хаори компактную, но укомплектованную аптечку и начал обрабатывать глубокую рваную рану на плече мужчины, движения его были быстрыми и точными. Женщина кивнула, её глаза, полные слез, неотрывно следили за его работой, будто в ней был её последний шанс. — Да… Наша деревня считается одной из самых безопасных. Мы… мы держим демонов подальше. Хотя я не понимаю, как один из них смог пробраться сюда… — Как так? — Ёриичи наложил давящую повязку, его голос был сосредоточенным, но в нём прозвучала профессиональная заинтересованность. — У вас здесь расположен отряд истребителей? — Нет, — женщина покачала головой, и в её голосе прозвучала гордость, смешанная с нынешним ужасом. — Наша деревня — одно из немногих мест, где растут деревья глицинии. Слова ударили в Ёриичи, как физический удар. Его пальцы, затягивавшие бинт, на миг замерли. Кровь, казалось, перестала течь в его жилах, сменившись ледяной струйкой ужаса. Деревья глицинии. Каждый Истребитель в Корпусе знал эту аксиому. Цветущая глициния, правильно посаженная и выращенная, — это живой щит. Её аура, её самая суть отталкивает демонов. Одно взрослое дерево создавало зону безопасности радиусом в несколько миль. А «деревья» — во множественном числе — означало, что здесь их как минимум два. Их совместное поле должно было быть непроницаемым. Если демон смог не просто приблизиться, но и проникнуть так близко к самой деревне, пройдя сквозь этот двойной священный барьер… то это значило только одно. Ёриичи вскочил на ноги, его лицо, мгновение назад сосредоточенное, стало острым и напряжённым, как лезвие. — Куда он пошёл?! — его голос вырвался резче и громче, чем он планировал, обнажая стальную хватку паники под маской профессионализма. Женщина вздрогнула, но указала дрожащим пальцем вглубь леса. — В ту сторону… Он просто… исчез в темноте. С вами всё в порядке, господин? — Не двигайтесь с места, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь. — Сильно прижмите ткань к ране. Я скоро вернусь. Он не стал ждать ответа. Оттолкнувшись от земли с такой силой, что под ногами взметнулась трава и земля, Ёриичи рванул вперёд. Его тело превратилось в размытую тень, разрезающую сумерки. Воздух со свистом рассекался вокруг него, создавая вихрь, от которого женщина отшатнулась, прикрывая лицо. Но Ёриичи уже не видел этого. Весь мир сузился до одной цели, до одной жгущей мысли. Догнать. Догнать этого демона. Его ноги несли его сквозь чащу с немыслимой скоростью, ветви хлестали по хаори, но он их не чувствовал. В ушах стоял навязчивый, пульсирующий гул. Демон, способный пройти сквозь глицинию. Демон, игнорирующий священный барьер. Это тот демон. Этот демон… убил Уту. Вся ярость, всё горе, вся боль, что он носил в себе, сжались в его груди в раскалённый, пульсирующий шар чистой, нефильтрованной ненависти. И в то же время — леденящий ужас. Потому что если это правда, то сейчас он бежит не просто навстречу врагу. Он бежит навстречу призраку из самого страшного кошмара своей прошлой жизни, который внезапно материализовался в его новой, хрупкой и полной противоречий реальности. *** Мудзан бесцельно развалился на диване, приняв позу, полную преувеличенной, почти театральной скуки. Он не думал, что Ёриичи всерьёз имел в виду эти десять часов. Теперь же каждая минута тянулась вязко, как патока. Да, истребитель был назойливым, слишком человечным, слишком… тёплым. Но он, по крайней мере, составлял компанию. А сейчас Мудзан чувствовал себя чем-то вроде экзотического зверька в золочёной клетке: всеобщим любопытством, но в конечном счёте — пленником. Правда, пленником добровольным. Дверь была открыта. Он мог уйти в любую секунду. Но почему-то не уходил. Он запрокинул голову на спинку дивана и окинул взглядом комнату. Безупречную, стерильную, вылизанную до блеска комнату. Он слегка перестарался. Вымыл всё, до чего мог дотянуться, и даже то, до чего, казалось, не мог. Больше нечего было отдраивать. Перемывать всё заново было бы уже клиническим идиотизмом. Даже еду он приготовил — на этот раз суп, собранный из овощей, что показались ему «правильными», и щедрой горсти случайных специй. А ещё он добавил клубнику. Зачем? Не знал. Просто рука сама потянулась. Ярко-красные ягоды казались контрапунктом к его серому дню. Он даже записал рецепт. На случай, если… Вдруг Ёриичи понравится? Вдруг он захочет это снова? Теоретически… Мудзан мог бы это повторить. Это было в рамках его возможностей. И тут его сознание, наконец, догнало абсурдность происходящего. Жаркая волна смущения, незнакомая и потому особенно невыносимая, прилила к лицу. Он схватил ближайшую подушку и с силой прижал её к лицу, пытаясь заглушить невысказанный стыд. Что он творит? Он стоит на пороге того, чтобы буквально пасть ниц и умолять этого человека о внимании. Ради чего? Ради чего он, Король Демонов, властелин ночи, так цепляется за тепло одного-единственного, слишком настойчивого истребителя? Мудзан поднялся с дивана. Отстранённая мысль промелькнула в сознании: душ он принимал несколько дней назад. Если Ёриичи задержится ещё на час, можно принять ещё один. Это будет… разумно. Гигиенично. И пока он размышлял об этом, где-то на задворках его разума, в самом тёмном и игнорируемом углу, тихо зашевелилось что-то другое. Беспокойство. Совсем крошечное, едва уловимое. Оно напоминало ту глупую человеческую тревогу, когда кто-то задерживается позже обещанного, и мысли сразу же несутся к самым худшим сценариям. Сравнение устарело на тысячу лет, — отмахнулся он. Но зёрнышко сомнения уже было посеяно. Он немного волновался. Только чуть-чуть. И это было нелепо. Ёриичи вернётся. Он обязательно вернётся. В этом Мудзан был уверен с холодной, неопровержимой уверенностью, будто это был закон природы. А пока… пока он примет душ. Для собственного комфорта, конечно. Чтобы смыть пыль прошедшего дня. Никакой другой причины. Точно не для того, чтобы… хорошо пахнуть или выглядеть к его возвращению. Это было бы абсурдно. Демонам не нужны такие человеческие ритуалы. Всё в порядке. Всё под контролем. Внезапно низкое, невольное рычание вырвалось из его горла. Он вцепился пальцами в собственные тёмные волосы и дёрнул — не для боли, а чтобы ощутить что-то реальное, отвлечься. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. Эта проклятая связь родственных душ работала, как кислота, разъедая его изнутри. Она нашептывала, тянула, пыталась вытащить на свет то, что он столетиями хоронил под слоями льда и силы — остатки того, что когда-то было человеком. Ему это не нравилось. Ему нравилась его сила. Нравилось быть демоном, существом за пределами человеческих слабостей. И он собирался оставаться им. Никакая связь, никакой тёплый взгляд истребителя не изменят этого. С решимостью, отливающей сталью, он подошёл к своей сумке и вытащил оттуда сложенную одежду: чёрное кимоно из тончайшего шёлка и белые хакама. Свою настоящую одежду. Ту, что он не надевал с тех пор, как переступил порог этого дома, предпочитая либо собственное вечное облачение, либо что-то из простых вещей Ёриичи. Надеть это снова… это будет актом самоутверждения. Возвращением к себе. Возможно, это наконец принесёт тот душевный покой, который так упрямо ускользал от него среди этой человеческой обстановки. Он взял одежду и направился в ванную, его шаги были твёрдыми, а взгляд устремлённым вперёд, будто он шёл не просто помыться, а дать бой собственным сомнениям. Мудзан аккуратно разложил чистое кимоно на краю раковины, будто готовясь к важному ритуалу. Ловко и привычно собрал свои длинные волосы в высокий хвост, освобождая шею. Сняв с себя повседневную одежду, он мельком взглянул в запотевшее зеркало. Обычно, когда волосы распущены, он не видит её. Но сейчас, в мимолётном отражении, он увидел — свою метку родственной души. И она изменилась. Когда он впервые заметил едва уловимый сдвиг в узоре, то списал это на игру света и тени, на обман уставших глаз. Но теперь, в чётком свете ванной комнаты, сомнений не оставалось. Раньше на шаре солнца, которое символизировало Ёриичи, были цепи. Тяжёлые, искусные, оплетающие светило по всей окружности. Сейчас цепь, обрамлявшая солнце снаружи, осталась. Но все те внутренние оковы, что словно сковывали само сердце светила изнутри, — исчезли. Солнце — Ёриичи. Цепи… теперь он понимал. Цепи — это сам Ёриичи. Его боль, его траур, его стена, возведённая после смерти Уты. Всё становилось на свои места. В первые дни, когда они встретились, истребитель был холоден, отстранён, закрыт. Но с каждым днём, с каждой неловкой улыбкой, с каждым принятым обедом и тихим разговором в темноте… эти внутренние засовы начали отступать. Неужели исчезновение цепей означало… исцеление? Исцеление сердца Ёриичи от той старой, съедающей его раны? Мысль застряла в сознании Мудзана, громоздкая и неудобная. Теория была логичной. Доказано, что метки отражают состояние родственной души. Значит, эта перемена должна была что-то значить. А если так… то получалось, что он, Мудзан, своим простым, раздражающим, навязчивым присутствием… помогал. Помогал заживать той дыре, что прожгло горе. Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Мудзан резко отвернулся от зеркала, словно обжёгшись. Он просто… был тут. Сидел, как кошка на подоконнике. Иногда что-то делал. Никакого «исцеления». Это была случайность. Совпадение. Глупая сентиментальная чушь. Он сейчас просто дурачился, придумывая смыслы там, где их не было. Но даже отвернувшись, он всё ещё чувствовал лёгкое покалывание на коже там, где исчезли нарисованные судьбой оковы. И это ощущение было упрямее всех его рациональных опровержений. Он сделал глубокий, почти что очищающий вдох, пытаясь вытеснить навязчивый образ из зеркала, и резко отвернулся. Рука потянулась к крану, и вскоре в кабине зашипели струи воды. Проверив температуру — идеально горячо, почти обжигающе, — он шагнул внутрь, позволив стеклянной двери захлопнуться за ним. Горячие потоки, падающие на плечи и спину, всегда были одним из немногих чисто физических удовольствий, которые он допускал. Вода смывала не только пыль, но и на время — тягостное напряжение веков, расслабляя мышцы, затвердевшие в вечной готовности. Это был простой, примитивный комфорт. Но сегодня комфорт оказался предателем. Без его ведома, под прикрытием пара и убаюкивающего шума воды, его мысли начали бунтовать. Они выстроили в его сознании образ: не он один в этой тесной кабине, а… Ёриичи. Рядом с ним. Капли воды, стекающие не по его собственной холодной коже, а по тёплой, загорелой спине истребителя, подчёркивая рельеф мышц, натренированных тысячами взмахов катаной. Эти длинные, красные пряди, обычно собранные, сейчас были бы распущены, тяжёлыми мокрыми прядями прилипая к шее и плечам, к его… Стоп! Мысль оборвалась с такой резкостью, что Мудзан физически вздрогнул. Нет. Чей это был разум? Потому что это определённо не его. Он ни при каких обстоятельствах не стал бы… делить душ… с Ёриичи. Немыслимо. Абсурдно. Никогда. Он с силой провёл руками по лицу, пытаясь стереть и образ, и предательское тепло, что разлилось не от воды, а откуда-то изнутри. В чём, в конце концов, были их отношения? Начинали они как враги, по определению. Потом стали… сосуществующими сторонами. Затем, возможно, неловкими знакомыми. А сейчас? Сейчас он готовил ему еду, записывал рецепты и мысленно делил с ним ванную комнату. Что это была за стадия? «Друзья» казалось слишком простым, слишком человеческим словом. А что было дальше? От этих вопросов голова начинала идти кругом сильнее, чем от пара. Разве душ не должен был успокаивать? Теперь он на горьком опыте понимал, что означало это глупое человеческое выражение «дум под душем» — это был не отдых, а поле битвы, где самые сокровенные и неудобные мысли вырывались на свободу. Ему срочно требовалось навести порядок в этой внутренней сумятице. Но как, если сам инструмент для успокоения стал союзником хаоса? *** Ёриичи стоял посреди леса, и чувство было горьким, как пепел. Он всё проиграл. Единственный след, луч надежды найти убийцу Уты, растворился в воздухе так же внезапно, как и появился. Хорошей новостью, если это можно было так назвать, было лишь то, что по пути он наткнулся на другого демона — обычного, жалкого, бродячего монстра. Это был не Тот, и Ёриичи знал это с первой секунды. Но он убил его. Одно мгновение — и демон рассыпался пылью. Он выполнил формальную миссию, доказав себе, что технически ещё способен на это. Но цена… В тот миг, когда лезвие коснулось шеи демона, его двигала не праведная ярость мстителя, а слепая, всепоглощающая ярость отчаяния. Он убил не потому, что должен был, а потому, что не мог вынести собственного бессилия. И когда пепел осел, а адреналин отступил, пришло осознание. Гнетущее, тошнотворное. Даже убийство другого демона теперь оставляло во рту привкус предательства. Предательства по отношению к Мудзану? К самому себе? Он не знал. Он промчался через лес, как ураган, пытаясь убежать и от места, и от собственных мыслей, но они настигли его быстрее. Сдавшись, он вернулся к той поляне, к женщине и её раненому мужу — его родственной душе. Он помог им добраться до деревни, оказал помощь, наложил повязки. Физическая травма была неглубокой, мужчина поправится за пару дней. Но рана в душе Ёриичи, казалось, только зияла сильнее. Перед уходом он совершил беглый обход деревни. Какой в этом был смысл? Запах демона, того самого, сильного, витал здесь, но обрывался на одном-единственном месте, будто существо шагнуло за край мира. Ни следов, ни энергии, ни малейшего намёка на направление. Демон просто… исчез. Словно его стёрли с реальности. Телепортация? Возможно. Но это означало только одно — он имеет дело с силой, далёкой от понимания обычного истребителя. Ёриичи остановился на окраине деревни, оглядывая знакомые, но чужие окрестности. Он знал одно место неподалёку, куда мог бы пойти… Мудзан ждал его дома. Он обещал вернуться. Но в груди сидело твёрдое, холодное предчувствие — ледяной камень, тонущий в желудке. Он может задержаться. Ему нужно побыть одному. Или… ему нужно найти ответы там, где он боялся их искать. Туда, где тени длиннее, а правда, возможно, горше. *** Мудзан вышел из душа, его длинные волосы тяжёлыми тёмными прядями лежали на плечах. Он механически вытирал их полотенцем, но его внимание было не здесь. Он уже облачился в своё чёрное кимоно — акт самоутверждения, который сейчас казался пустой формальностью. Ёриичи всё ещё не было дома. Это было фактом, который он зафиксировал с холодной точностью. Но затем сквозь эту ясность просочилось нечто иное — не звук, а ощущение. Словно далёкий, беззвучный зов, эхо по ту сторону тишины. Он замер, полотенце в руках. Знание о родственных душах говорило, что их связывает незримая нить. Сейчас он чувствовал, как эта нить натягивается. Не больно, но настойчиво. Как будто Ёриичи, где бы он ни был, всем своим существом тянет его за собой в какую-то точку в ночи. Он бесшумно повесил полотенце и вышел из ванной. В доме стояла звенящая, невыносимая пустота, но теперь в ней была и цель. Его взгляд устремился в окно. За стеклом царила глубокая ночь, и луна, холодная и одинокая, висела высоко в небесах. Полночь. Время, когда его власть была абсолютна, а мир принадлежал ему. И сейчас эта власть, эта связь вела его куда-то. Куда бы это ни было — в чащу леса, на край света, в самую гущу опасности, — это не имело значения. Мысль была чужда, почти нелепа для его логики, но тем не менее непреложна. Он доверял. Не обещаниям, не словам, а этому глубинному, необъяснимому тяготению. Он доверял своей родственной душе. Не произнеся ни слова, Мудзан растворился в тени у двери, а затем и за её пределами, подчиняясь зову, который слышал только он. Ночь приняла его, и он пошёл навстречу тому, что звало Ёриичи — будь то беда, откровение или их роковая встреча.