Родственные души

Горячая, почти обжигающая вода источников обволакивала Ёриичи, но не могла согреть холод, засевший глубоко внутри. Он лежал, запрокинув голову на гладкий камень, глаза закрыты, но перед веками стоял лишь образ неудачи. Неудачник. Слово отдавалось эхом в пустоте его мыслей. Возможность — ясная, осязаемая — была у него в руках, преподнесена, казалось, самой судьбой. А он упустил её. Промедлил, увяз в собственных сомнениях, позволил тени ускользнуть. Если бы он был быстрее, если бы его ум не был затуманен этой вечной внутренней войной… Может, тогда бы он настиг того, кто отнял у него Уту. Он подвёл её. Подвёл свою клятву. Подвёл самого себя. Теперь этот шанс растаял в ночи, как пар над водой, и кто знает, вернётся ли он когда-нибудь. Он пришёл сюда, на это отдалённое, затерянное место, в тщетной надежде, что тепло воды и тишина ночи вытянут из него хоть часть этой горечи. Но чего-то не хватало. В этой умиротворяющей пустоте не хватало одного конкретного, сложного, раздражающего присутствия. — Я думал, что ты здесь. Поправь меня, если ошибаюсь, но, похоже, моё чутьё не подвело. Голос, низкий и знакомый, прорезал шёпот воды и цикад. Ёриичи узнал его ещё до того, как повернул голову. Он хотел утешения, отчаянно желал его, но в самых смелых ожиданиях не предполагал, что оно материализуется вот так, из ночного мрака. Это должно было быть лишь смутным ощущением на краю сознания — ещё один аспект их проклятой и благословенной связи. Он не ожидал, что Мудзан действительно придёт. Без лишних слов, с присущей ему неестественной грацией, Мудзан сошёл в воду. Пар завился вокруг него, когда он опустился рядом, сохраняя сдержанную, но несомненную близость. Ёриичи проморгался, наблюдая за ним. Горячие источники были для него делом привычным — местом очищения и отдыха, где тела значили меньше, чем общее ощущение покоя. Но сейчас всё было иначе. Присутствие Мудзана, сама его близость в этом интимном пространстве меняла всю геометрию момента. Ёриичи почувствовал, как по щекам разливается предательское тепло, более жгучее, чем вода вокруг. К счастью, густой пар скрывал его лицо, оставляя видимым лишь силуэт и блеск влажных тёмных волос родственной души, сидящей так рядом, что их плечи почти соприкасались в текучей, тёплой темноте. — Эй, — голос Мудзана прозвучал прямо у его уха, нарушая тишину, нарушаемую лишь плеском воды. — Ты до сих пор не сказал мне, что ты здесь делаешь. — Прости, э-э… — Ёриичи сглотнул, чувствуя, как слова путаются на языке. — Просто думаю. Отдыхаю. А ты… что ты делаешь? — Он посмотрел на Мудзана, который, казалось, полностью расслабился, погрузив в воду почти всё тело, включая голову. Через мгновение демон всплыл, как тёмная водяная лилия, и на его обычно бесстрастном лице мелькнула лёгкая, почти игривая усмешка. Ёриичи невольно улыбнулся в ответ — это было забавно и странно умиротворяюще. — Гораздо лучше, чем горячий душ. А меня даже не пригласили, — заметил Мудзан, и в его тоне звучала не обида, а скорее констатация интересного факта. — Прости, я… только что закончил задание. Так что… да, — пробормотал Ёриичи, чувствуя себя виноватым без вины. — Хм… — Мудзан выпрямился, откинув голову на гладкий камень у края источника. Вода стекала с его чёрных волос тонкими ручейками. — И как всё прошло? — Не самым лучшим образом, — честно выдохнул Ёриичи, закрывая глаза. — Почему? — спросил Мудзан, и его голос потерял оттенок игры, став ровным и внимательным. Он повернул голову к нему. — Ты, кажется, не ранен. Кто-то погиб? — Не совсем. Я просто… — Ёриичи замолчал, разрываясь внутри. Он размышлял, стоит ли выкладывать всю правду. Перед ним был прародитель всех демонов. Если кто и мог знать что-то о могущественном демоне, исчезнувшем у деревни с глициниями, так это он. Но вид Мудзана сейчас — расслабленного, почти мирного, с каплями воды на ресницах — казался таким хрупким. Он не хотел разрушать этот момент, привнося в него тень старой ненависти и насилия. И всё же он был уверен: Мудзан уже почувствовал, что с ним что-то не так. Их связь была как открытая книга для того, кто умел читать. Лгать, не будучи немедленно раскушенным, было бы фантастикой. Может, он сможет обойти вопрос, чтобы не лгать напрямую, но и не обнажая всю болезненную суть. Найти какие-то слова, которые будут правдой, но не всей правдой. Хотя… удастся ли ему обмануть того, кто, казалось, начал видеть его насквозь? — Знаешь ли ты… — Ёриичи начал, глядя не на Мудзана, а на расходящиеся по воде круги от собственных пальцев, — демона, который способен… противостоять силе глицинии? Мудзан слегка нахмурился, но скорее от лёгкого раздражения, чем от непонимания. — Я же говорил тебе однажды, Ёриичи, — его голос звучал плоским, преподавательским тоном. — Если бы я знал такого, я бы уже давно нашёл его и… ассимилировал. Такая сила была бы слишком ценной, чтобы оставлять её на воле. — Так… ясно, — Ёриичи медленно кивнул, всё ещё избегая прямого взгляда. — Просто… там был демон. Возле… одной деревни. — Ага? — Мудзан откинул мокрые волосы со лба, его интерес, казалось, пробудился, но оставался отстранённым, аналитическим. — К чему ты клонишь, Ёриичи? — спросил он, наконец повернувшись к нему полностью, выжимая воду из длинной пряди. Его глаза, обычно непроницаемые, сейчас изучали лицо истребителя с пристальным вниманием. — С тобой всё в порядке? Прямой вопрос заставил Ёриичи встрепенуться. Он глубоко вдохнул парный воздух. — Хорошо. Ты знаешь деревню… Такихана? На лице Мудзана промелькнуло мгновенное узнавание, затем — лёгкая, почти презрительная усмешка. — Да, знаю. Я провожу там… исследования. Это одно из немногих мест с глициниями, интересный природный феномен. — Он закатил глаза, будто вспоминая что-то досадное. — Ах, да. Я отправил туда одну из Высших Лун. В шутку. Он начал меня раздражать своими вечными вопросами. Тишина, повисшая после этих слов, была настолько густой, что заглушила даже звук воды. — Ты… что сделал? — голос Ёриичи прозвучал тихо, но в нём была стальная жила, которую редко можно было услышать. Мудзан пожал плечами, как будто речь шла о пустяке. — Отправил Высшую Луну в деревню в шутку? В чём проблема? Никто не пострадает, если там растёт глициния. Она же их отталкивает, не так ли? — Он произнёс это с такой спокойной, почти наивной уверенностью, что это прозвучало ещё ужаснее. Ёриичи резко выпрямился, вода хлынула с его плеч. Его руки, не раздумывая, впились в мокрые плечи Мудзана, пригвоздив его к месту с силой, в которой смешались отчаяние и ярость. — В этом… — его голос сорвался, стал низким и хриплым, — в этом и проблема! — Ёриичи? — Мудзан не дрогнул под его хваткой, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее недоумение и тревогу. — Успокойся. — Кого ты послал?! — вопрос прозвучал не как просьба, а как требование, вырвавшееся из самой глубины души. Взгляд Мудзана стал остекленевшим, отстранённым. Можно было почти увидеть, как шестерёнки в его голове начали проворачиваться, складывая разрозненные детали в тревожную картину. Ёриичи. Деревня Такихана. Глициния. Вопросы о демоне, способном её игнорировать… — Солнце восходит, — вдруг произнёс он монотонно, его голос стал пустым, как эхо в пещере. — Мне пора. — Ты прекрасно знаешь, что до восхода ещё четыре часа! — выкрикнул Ёриичи, но его хватка ослабла от шока. — Я должен идти, — повторил Мудзан с той же механической настойчивостью. Он одним плавным движением высвободился, схватил своё полотенце и обернул его вокруг бёдер, уже поворачиваясь, чтобы выйти из воды. — Ты что-то знаешь… да? — голос Ёриичи дрогнул, в нём звучали и боль, и мольба, и гнев. Не дожидаясь ответа, Ёриичи выскочил из источника вслед за ним. Вода стекала с него ручьями, когда он на ходу накидывал на себя полотенце. Он знал. Мудзан что-то знал. Он сам отправил туда демона, он должен знать, кто это. Ёриичи сжигал взглядом его спину, но демон упорно не оборачивался. И тогда произошло нечто странное. Чёрное кимоно и белые хакама, аккуратно сложенные на камне, будто ожили. Они отделились от поверхности и, подобно теням или второй коже, плавно обвили фигуру Мудзана, бесшумно облачив его в мгновение ока. Объяснение его вечной безупречности и скорости. Но сейчас Ёриичи было не до восхищения этой сверхъестественной силой. Хватит о странных способностях. Вернёмся к сути. К тому, что только что произошло. Мудзан не просто ушёл от ответа. Он сбежал. А побег — это тоже ответ. Самый чёткий и страшный из всех возможных. — Почему ты молчишь?! — голос Ёриичи сорвался на крик, эхом отразившийся от влажных камней. Он шагнул вперёд, готовый броситься вдогонку, схватить, заставить говорить. — Накиме. Одно слово. Безжизненное, произнесённое уже откуда-то из тени. Прежде чем Ёриичи успел понять его смысл, воздух дрогнул от первых, призрачных нот бивы — струнного звона, полного тоски и нездешней магии. Звук пронзил тишину, и в тот же миг фигура Мудзана, уже почти растворившаяся в предрассветном тумане, исчезла окончательно. Не убежал — растворился, будто его и не было. Ёриичи застыл на месте, ошеломлённый. Куда… Зачем…? Вопросы бились в его голове, как пойманные птицы. Мудзан знал. Он знал, кто убийца. И он… скрылся. Сбежал от ответа, от него, от этой правды, которая явно была им обоим невыносима. Почему? *** Мудзан материализовался в тронном зале Замка Бесконечности не с обычным ледяным спокойствием, а с энергией, похожей на сдерживаемую грозу. Воздух вокруг него сгустился от холода. — Аказа! — его голос, обычно ровный, прогремел по пустому залу, заставляя дрогнуть факелы. — Где Доума? Из тени колонны, словно сама тьма обрела форму, выступила фигура Второй Высшей Луны. Его движение было медленным, исполненным вызывающей небрежности. — Откуда мне знать? — голос Аказы звучал плоским, почти скучающим тоном, в котором не было и тени былого подобострастия. — Не смей так со мной разговаривать, — прошипел Мудзан, и в его глазах вспыхнули аметистовые всполохи ярости. — Я твой господин и создатель. — Ты просто посмешище, — отрезал Аказа, не моргнув глазом. Его собственный взгляд, обычно пустой, теперь пылал странным, живым огнём — смесью горечи, боли и накопленного презрения. — Я… прошу прощения?! — Мудзан сделал шаг вперёд, и холодный ветер рванул по залу. — Ты не ослышался. Пока ты играешь в дом с той… половинкой, некоторые из нас занимаются чем-то, что хотя бы напоминает твою изначальную цель. Полезным. Мудзан замер. Слова ударили не только по гордыне, но и в самое сердце его тайны. Аказа знал. Насколько глубоко? Если знает он… что говорить об остальных? Паранойя, острая и липкая, обволокла его мысли. — Лучше перестань так со мной разговаривать, — его голос понизился до опасного, змеиного шёпота, — иначе я… — Что ты сделаешь? — Аказа перебил его, сделав шаг навстречу. Его улыбка была оскалом, полным саморазрушительной отваги. — Убьёшь меня? Снова отравишь? Давай, попробуй. Мне уже всё равно. Это был бунт. Чистый, немыслимый бунт. И он исходил от самого преданного, самого контролируемого из его творений. Мудзан чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Откуда ты… откуда ты вообще знаешь о родственных душах? — вырвалось у него, и в голосе прозвучало не только ярость, но и что-то похожее на ужас перед этой утечкой. — Тебе не положено это помнить. Аказа замер. На его лице мелькнула тень той самой старой, выскобленной боли, которую яд должен был навеки похоронить. — Что ж, — прошептал он, и в его голосе зазвучала странная, почти торжествующая горечь. — Возможно, твой яд действует не так эффективно, как ты думал. Потому что, видишь ли, неважно, что ты делаешь… любовь не умирает. Она просто… ждёт. Мудзан стоял в ледяной тишине тронного зала, и слова застывали у него на языке. Он смотрел на Аказу — на это живое воплощение его провала. Сколько раз он пытался стереть эту память, отравить эту боль, но яд, похоже, лишь притуплял края, не затрагивая саму сердцевину. Любовь не умирает. Она проросла сквозь яд, как упрямый корень сквозь камень. Его память, вечная и безжалостная, услужливо подала образ: Аказа в их первую встречу. Не сломленный, не потерянный, а яростный. Опустошённый гибелью своей половины и превративший эту пустоту в чистую, всепоглощающую разрушительную силу. Он был силён, пугающе силён даже для человека. Именно это и привлекло Мудзана. Он видел в этой преданности, доведённой до безумия утратой, нечто… восхитительное. Изумляющее. В те времена он сам не ведал о родственных душах ничего, кроме как об удобном инструменте для создания могущественных слуг. Он не понимал боли, стоящей за этой силой. Он лишь коллекционировал её последствия. Он открыл рот, чтобы излить новый поток угроз, восстановить поколебленный авторитет, но сила слов куда-то ушла. Они казались пустыми, бутафорскими. Аказа больше не слушал. Вернее, слушал, но не слышал. В глазах демона Мудзан видел теперь не страх перед создателем, а презрение к лицемеру. К тому, кто играет в те же чувства, которые сам когда-то объявил слабостью и попытался вырезать у других. Если бы это было месяц назад… Мысль пронеслась, холодная и ясная. Месяц назад он без тени сомнения обезглавил бы Аказу за такое неповиновение. Это было бы логично, эффективно, необходимо для поддержания порядка. Но сейчас… сейчас что-то внутри него сопротивлялось этой простой, жестокой логике. Связь с Ёриичи, эта тихая, навязчивая, меняющая всё тяга, перевернула его внутренний мир. Он начал смотреть на вещи иначе. Видеть не просто нарушение субординации, а боль. Видеть в бунте Аказы не угрозу власти, а отражение чего-то… знакомого. Отчаянной попытки удержать то, что считается утраченным навсегда. Он не знал, что сказать. Потому что любой приказ, любая угроза теперь звучали бы ложью в его собственных ушах. Он, величайший обманщик, оказался загнан в угол собственной, новой, ещё не до конца понятной правдой. Мудзан ещё раз бросил взгляд на Аказу — не приказной, а почти что оценивающий, полный немого вопроса, на который у него не было ответа. Затем он развернулся и ушёл. Тишина, которую он оставил за собой, была красноречивее любых угроз. Теперь перед ним стояла другая задача, куда более мучительная. Вопрос, от которого у него холодела кровь: почему он не сказал Ёриичи правду? Паника, холодная и липкая, сжала его внутренности. Он запаниковал. Он, для кого страх был давно забытой абстракцией, ощутил его вкус — горький и унизительный. И не знал, что делать. С Доумой всегда было что-то… не так. Пустая улыбка, за которой, как он теперь подозревал, могла скрываться не пустота, а нечто куда более опасное — понимание. Музан корил себя, что не разгадал эту тайну раньше. И теперь, впервые за всю свою бесконечную жизнь, он не мог найти этого молодого демона. Как будто тот испарился. В тот самый миг, когда Мудзану отчаянно нужно было его видеть, Доума исчез. Его присутствие не ощущалось ни в одном уголке Бесконечного Замка, будто он вышел за пределы самой его реальности. Мудзан направился к Накиме. Четвёртая Высшая Луна сидела на своей высокой платформе, пальцы бесшумно блуждали по струнам бивы. — Ты знаешь, где Доума? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему напряжённость. — Боюсь, что нет, господин, — её голос был мелодичным и безэмоциональным. — Он покинул Замок пару дней назад. С тех пор я его не видела. Пару дней назад. То есть как раз тогда, когда Мудзан отправил его на ту… сатирическую миссию в деревню. Мудзан глухо вздохнул. А что, если… Что если Доума и не был убийцей? Может, в деревню пришёл кто-то другой? Или Доума и правда появился, но, ослабленный глицинией, сразу же ретировался? Ты придумываешь отговорки, — сурово сказал он себе. И это была правда. Его разум разрывался. Одна часть — холодная, прагматичная — требовала выдать Доуму Ёриичи. Закрыть вопрос, снять с себя подозрения, возможно, даже купить немного доверия. Но другая часть — тёмная, эгоистичная, жадная — цеплялась за демона. Да, он ненавидел его пустую улыбку и непредсказуемость. Но он не мог отрицать: Доума был силён. Невероятно силён. И терять такое оружие из-за… из-за чувств казалось верхом глупости. Нет. Мудзан сжал кулаки. Он просто ведёт себя как глупец. Он должен был сказать Ёриичи. Не из-за их шаткой сделки о перемирии. Он должен был сказать, потому что… потому что… Потому что он любил его. Слова, даже мысленные, обожгли изнутри. Но это была правда, чистая и неоспоримая, как боль от пореза. Он не мог лгать Ёриичи. Не так. Не о чём-то, что причинило ему такую боль. Любовь, оказалось, была не только теплом и тягой. Она была ещё и этим — мучительной обязанностью быть честным, даже когда эта честность грозила разрушить всё. Он стоял в пустом коридоре, раздираемый между долгом правителя, жаждой силы и новой, хрупкой, всепоглощающей обязанностью любящего сердца. И ни один из этих путей не казался ему теперь лёгким. *** — Кто здесь? — голос Ёриичи прозвучал низко и опасно, разрезая предрассветную тишину. Вся его поза, несмотря на то что он был лишь в полотенце, излучала готовность к молниеносной атаке. Полуобнажённое состояние не делало его уязвимым — делало его непредсказуемым. Его рука молниеносно схватила катану, лежавшую на гладком камне рядом с одеждой. Лезвие, описав в воздухе холодную дугу, оказалось в его левой руке и тут же нацелилось в сторону подозрительного шелеста в кустах. Его лицо, обычно столь открытое, теперь было каменной маской с жёстким, не терпящим возражений выражением. — Покажись. Сейчас же. Тишина продлилась ещё одно напряжённое мгновение, прежде чем из чащи бесшумно вышел знакомый силуэт. Фиолетовое хаори, невозмутимая осанка, проницательный взгляд. Мичикацу. — Это всего лишь я, — произнёс он ровно, его глаза скользнули по обнажённым плечам брата и клинку в его руке. — Почему ты здесь? — Ёриичи не опустил меч, но напряжение в его хватке чуть ослабло. Он медленно, не поворачиваясь спиной, отступил за крупный валун, начав натягивать штаны хакама, используя камень как ширму. — Опять следишь за мной? — Раньше ты никогда не был со мной так… резок, — заметил Мичикацу, и в его голосе прозвучал не упрёк, а холодный аналитический интерес. — Что изменилось? — Что изменилось? — Ёриичи фыркнул, застёгивая пояс. Его голос из-за камня звучал приглушённо и сердито. — Ты ворвался в мой дом. Ты нарушил каждую возможную границу. — Ты мог бы остановить меня, если бы действительно захотел, — парировал Мичикацу, делая лёгкий шаг вперёд. Его слова висели в воздухе не как вызов, а как констатация факта, который Ёриичи отчаянно пытался игнорировать. В них была доля правды: в тот миг Ёриичи сдержался. И оба они это знали. Ёриичи закончил одеваться и вышел из-за камня, его взгляд, тяжёлый и полный немого обвинения, встретился со взглядом брата. — Это не оправдывает того, что ты сделал. — Не в этом суть, — отрезал Мичикацу, не моргнув. — С кем ты разговаривал? Внутри Ёриичи всё сжалось. Он пытался загнать обратно клубок тревоги и гнева — гнева на Мудзана, который просто испарился, бросив его одного с этой невысказанной правдой, и тревоги, что брат мог что-то увидеть или услышать. Да, большинство истребителей не знали лица Короля Демонов, но Мичикацу… Мичикацу почуял бы неладное с полуслова. С полудыханья. — Я ни с кем не разговаривал, — прозвучало жёстко и неестественно ровно. — Правда? — Мичикацу слегка склонил голову, как хищник, принюхивающийся ко лжи. — По дороге сюда я отчётливо слышал два голоса. Твой. И ещё чей-то. — А тебя это волнует? — вырвалось у Ёриичи, и в голосе его зазвучала опасная, нехарактерная для общения с братом грань. Мичикацу медленно поднял руки, изображая покорность, которая была лишь маской. — Что ж. Похоже, твой… вечер проходит не слишком гладко. — Сейчас не вечер, а глубокая ночь, — автоматически поправил его Ёриичи, чувствуя, как раздражение нарастает, подобно приливу. — Значит, проблемы со сном? Или, может, твой разум затуманен из-за твоего… маленького демонического друга? Слова впились в Ёриичи, как ледяные иглы. Он замер, кровь отхлынула от лица. — Что… что ты сказал? — Думаешь, я не заметил? — голос Мичикацу стал тише, но от этого лишь опаснее. — С того самого дня, когда ты впервые пришёл ко мне, странный, отстранённый, от тебя пахло чужим… я отнёсся к тебе с подозрением. — Мичи… — Ты знаешь правила, Ёриичи. Ты нарушил не просто устав. Ты нарушил саму суть клятвы истребителя. — Я не буду говорить об этом сейчас, — сквозь зубы произнёс Ёриичи, отворачиваясь и делая шаг прочь. — Мне нужно домой. — А я-то думал, ты идеал, — голос Мичикацу настиг его, и в нём впервые прозвучала не маска холодности, а настоящая, обжигающая горечь разочарования. — Опора семьи. Гордость Корпуса. А ты… ты просто слабак. Позор для нашей фамилии. Позор для всех нас. — Мичикацу, хватит! — Ёриичи обернулся, и в его глазах вспыхнуло пламя, в котором смешались боль и ярость. Но брат не остановился. Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказила беспощадная решимость охотника, наконец загнавшего дичь в угол. — Я больше не буду этого скрывать, Ёриичи. Где он? — Его не существует, — выдохнул Ёриичи, голос его был хриплым от усталости и отчаяния. — Оставь меня. У меня был… чересчур долгий день. — Согласно Кодексу Истребителей, — продолжил Мичикацу, неумолимый, как падающий нож, — любая сознательная связь с демоном карается смертью. Для обеих сторон. — Остановись. — Ты был последним, от кого я ожидал такого… предательства. Ради безопасности одного из этих чудовищ. — Я сказал, остановись! — голос Ёриичи сорвался, в нём зазвенела сталь. — Ты, наверное, и людей уже убиваешь ради него, — бросил Мичикацу, и в его глазах пылал холодный огонь абсолютной убеждённости. — В этом я не сомневаюсь. Это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу терпения, переломила хребет сдержанности. С тихим, яростным рыком Ёриичи сдёрнул с себя хаори и с такой силой толкнул брата, что тот, не ожидая такого взрыва, потерял равновесие и грузно рухнул на сырую землю. — Да! — крикнул Ёриичи, нависая над ним, его лицо, искажённое болью и гневом, было мокрым — от воды источника или слёз, было не разобрать. — Ты прав! Мы с ним родственные души! Я Родственная душа демона! Я не выбирал, с кем меня свяжет судьба! И знаешь что?! Я влюблён в него! Вот, слышишь?! Я сказал это! Всю свою жалкую жизнь я пытался быть тем, кем меня хотят видеть, пытался найти хоть крупицу счастья! И каждый раз, как только я её находил, её у меня отнимали! А теперь, когда я нашёл что-то, что греет мне душу, я и этого не могу иметь? Я знаю, что нарушаю каждый свой обет! Я живу с этим каждый день, каждую ночь! Но я не становлюсь ими! Мне отвратительны его поступки, и я не убиваю людей! И… и… — его голос надломился, став тихим и разбитым. — Ты мой брат. Я просто… я просто хотел, чтобы ты мной гордился. У меня была жена. Должен был родиться ребёнок… но… они умерли. Она умерла. И теперь, когда я наконец-то перестаю просто существовать и начинаю чувствовать… ты требуешь, чтобы я и это похоронил? Ёриичи выдохся. Вся ярость, всё отчаяние, выплеснутые наружу, покинули его, оставив лишь дрожащую, опустошённую оболочку. Его колени подогнулись, и он рухнул вперёд, уткнувшись лицом в грудь брата. Тяжёлые, сдавленные рыдания сотрясали его тело. — Ёриичи… — прошептал Мичикацу, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни обвинения, ни холодности — только растерянность и пробуждающееся понимание. — Моя родственная душа… демон, — сквозь слёзы выговаривал Ёриичи. — Мы вместе уже месяц… и я люблю его. Но каждую секунду я помню, кто он. Что он сделал. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня, Мити… Я люблю тебя. Но я не могу… я не в силах оставить свою половину. — Я… прости, — голос Мичикацу сорвался. Он неловко, почти по-детски, положил руку на вздрагивающую спину брата и начал медленно гладить её, как в далёком детстве. — Я никогда… не осознавал… насколько это для тебя важно. Я видел лишь идеал. Столпа. Я не смотрел глубже. Прости меня, Ёриичи. — Я просто… хотел твоей любви, брат. Но и его любви тоже. Я не хотел выбирать, — всхлипнул Ёриичи, его слова были едва различимы. — Я никому не скажу, — твёрдо пообещал Мичикацу после паузы. Его разум, уже переключившись с режима обвинителя на режим стратега, искал точки опоры. — Но скажи мне хотя бы одну вещь. — Спасибо… — Ёриичи с трудом поднял голову, его глаза, красные от слёз, встретились с взглядом близнеца. — Что ты хочешь знать? — О каком демоне идёт речь? Недавно обращённый? Слабый? Сильный? — вопросы Мичикацу были быстрыми, деловыми, пытаясь оценить масштаб катастрофы. — Ну… э-э… он довольно сильный, — пробормотал Ёриичи, отводя взгляд. — Насколько? Как Нижняя Луна? — Мичикацу прищурился. — Только не говори, что это Высшая Луна… — Технически… он вообще не Луна, — выдавил из себя Ёриичи, чувствуя, как подступает новая волна паники. — А, — Мичикацу слегка выдохнул, напряжение в его плечах на мгновение ослабло. — Значит, просто особо сильный обычный демон. Ладно, это… управляемо. Не идеально, но не конец света. Ёриичи закрыл глаза. Правда жгла его губы, как раскалённое железо. Он не мог лгать дальше. Не после этого. — Это… Мудзан Кибуцудзи. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой, казалось, замерло само время. Затем лицо Мичикацу, только начавшее смягчаться, исказилось гримасой чистого, неподдельного ужаса. Его глаза расширились, в них отразился не просто шок, а осознание неминуемой, вселенской катастрофы. — ЧТО?!