Родственные души

Шёл третий день, как Мудзан обнаружил, что постоянно мёрзнет. Человеческое тело оказалось удивительно хрупким против ночной прохлады, и дрожь стала его постоянной спутницей после заката. — Опять? — Ёриичи вошёл в спальню, увидев, как тот, скорчившись, натягивает на себя второй свитер поверх первого. — Оно неконтролируемо, — пробурчал Мудзан, стуча зубами. — Как слабость. Как голод. Только глупее. Ёриичи покачал головой, но в глазах его светилось понимание. Он подошёл к камину, где уже потрескивали дрова, и добавил ещё одно полено. — Камин — это хорошо. Но есть способ лучше. Мудзан поднял настороженный взгляд. «Способ лучше» за последние дни мог означать что угодно — от электрической грелки до ещё одного омерзительно сладкого имбирного чая. Но Ёриичи не потянулся к чайнику. Он подошёл к кровати, сел на край и просто… распахнул полы своего старого, мягкого халата. — Подойди. Мудзан замер. Идея была одновременно простой и немыслимой. Не для тепла — для этого существовали одеяла. А для… близости. Бесполезной, иррациональной близости, единственный смысл которой был в том, чтобы один кусочек вселенной согревал другой. Он сделал шаг. Потом ещё один. Ёриичи протянул руку, взял его всё ещё холодные пальцы и легко потянул к себе. Мудзан оказался в пространстве между его ног, спиной к его груди, как будто вложенный в ножны из плоти и тепла. Ёриичи обвил его руками, сомкнул халат вокруг них обоих и прижал подбородок к его макушке. — Расслабься. Просто… прими тепло. Не думай. И Мудзан попытался. Сначала он был напряжён, как струна, его разум лихорадочно анализировал угол наклона, давление рук, биение чужого сердца у себя в затылке. Но постепенно, волна за волной, тепло начало просачиваться сквозь слои шерсти и мышечные зажимы. Это было не жгучее пламя, а глубокое, живое излучение, которое проникало в самые закоулки его нового, уязвимого тела. Он неловко откинул голову назад, ищуще глядя вверх. Ёриичи встретил его взгляд, и в его глазах не было насмешки — только тихое одобрение. Потом он наклонился и коснулся губами его лба. Поцелуй был таким же тёплым и неторопливым, как объятие. — Лучше? — прошептал Ёриичи ему в кожу. Вместо ответа Мудзан повернулся в его объятиях, лицом к лицу. Их дыхание смешалось в сантиметре друг от друга. Жар между их телами стал ощутимым, почти густым. — Изучаю, — так же тихо ответил Мудзан, его голос потерял дрожь, но приобрёл новую, низкую ноту. Он медленно, будто всё ещё сомневаясь в дозволенности, провёл кончиками пальцев по линии челюсти Ёриичи, затем по его шее, чувствуя под кожей ровный, сильный пульс. — Тепло… имеет разные оттенки. Тот, что от огня. И тот, что… отсюда. Его рука скользнула под халат, ладонь легла на плоский, тёплый живот Ёриичи. Тот вздохнул глубже, и его пальцы в ответ вцепились в ткань свитера на спине Мудзана. — Этот — самый сложный, — признался Мудзан, его движения становясь увереннее, изучая рёбра, грудную клетку. — Он… проникает внутрь. Меняет химию. — Целься выше, учёный, — с улыбкой прошептал Ёриичи, направляя его руку к своему сердцу. Их следующий поцелуй уже не был вопросом или утешением. Это был эксперимент, подтверждение гипотезы. Глубокий, медленный, в котором Мудзан открывал для себя, что тепло может быть не только поглощаемым, но и взаимным, что его можно отдавать — через прикосновение языка, через стон, застрявший в горле, через дрожь, которая наконец-то была вызвана не холодом, а чем-то бесконечно более могущественным. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лоб Мудзана был влажным, а губы — обожжёнными. Он смотрел на Ёриичи широко открытыми глазами, в которых читался не страх, а ошеломлённое открытие. — Дрожь прошла, — констатировал Ёриичи, проводя большим пальцем по его разгорячённой щеке. — Нет, — поправил его Мудзан, прижимаясь лбом к его плечу, полностью отдавшись притяжению этого нового, гравитационного поля. — Она просто… стала другого рода. И я хочу изучить её до конца. И в ту ночь, в апельсиновом свете огня, под шёпот дождя за окном, бывший Король Демонов усердно постигал свою новую, самую сложную и самую желанную науку — науку человеческого тепла, где каждое прикосновение было главой, а каждый сдавленный вздох — аксиомой.