Родственные души

Тишина опустилась на сад Ёриичи густым, бархатным покрывалом. Две недели прошло с того рассвета в разрушенном храме. Хакуджи уже уехал на север, в горную деревушку, где договорился помогать в додзё. Мичикацу, с почти зажившими рёбрами, всё чаще наведывался на ужин, осторожно и с большим достоинством пробуя на зуб роль старшего брата. А Мудзан… Мудзан открывал для себя мир. Не через книги о власти, а через ощущения. — Снова не спишь? — тихий голос раздался с порога. Мудзан не вздрогнул. Он уже научился узнавать его шаги, даже когда те специально делались бесшумными. Он сидел на крыльце, босыми ногами чувствуя прохладу полированных досок, и смотрел на лунные блики в чашке с забытым чаем. — Сон — это странно, — ответил он, не оборачиваясь. — Он приходит, когда его не ждёшь. А когда пытаешься его поймать — ускользает. Ёриичи мягко опустился рядом, их плечи коснулись. В воздухе витал сладкий, почти призрачный аромат — последние соцветия глицинии на соседнем заборе. — Это потому, что ты всё ещё пытаешься его контролировать, — улыбнулся Ёриичи. — Просто закрой глаза. И… отпусти. Мудзан хмыкнул. «Просто отпусти». Самая сложная инструкция из всех, что он получал за последние четыреста лет. Но он попробовал. Закрыл глаза. И вместо привыжной, бдительной тьмы перед ним проплыли образы дня: липкая сладость первой попробованной тайяки, от которой он скривился, но попросил ещё; настойчивое жужжание пчелы, от которого он инстинктивно вздрогнул, заставив Ёриичи смеяться; тёплый, тяжёлый вес какой-то кошки, неожиданно устроившейся у него на коленях посредь бела дня. — Знаешь, что самое странное? — проговорил он в тишину, не открывая глаз. — Что? — Запах. Теперь всё пахнет… по-разному. Раньше был только запах крови, страха, лунного света и пыли. А сейчас… — он сделал глубокий вдох, — сейчас тут и влажная земля после дождя, и дымок из трубы, и эта глициния… и твой шампунь. Миллион разных нитей. Иногда голова кружится. Ёриичи ничего не ответил. Просто положил свою руку поверх его на прохладное дерево. Их пальцы сплелись — осторожно, по-новому. Без отчаянной хватки спасения, а просто потому, что так было правильно. — Я сегодня попробовал чистить картошку, — вдруг сказал Мудзан самым обыденным тоном, словно докладывал о свержении клана. — У меня получилось. Потратил полчаса и содрал половину клубня вместе с кожурой, но… получилось. В темноте Ёриичи рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который Мудзан слышал всё чаще. — Горжусь тобой, — сказал Ёриичи, и в его словах не было ни капли иронии. Луна плыла над садом, отливая серебром в их чашках. Где-то далеко прокричала сова. И в этой самой обычной, самой мирной ночи, в сплетении пальцев и запахе увядающих цветов, Мудзан наконец понял, что такое быть дома. Не в замке. Не на троне. А вот здесь, на скрипучем крыльце, где всё пахнет по-разному и где за чистку картошки говорят «горжусь тобой». Он больше не пытался поймать сон. Он просто сидел, слушал тишину и чувствовал тепло руки в своей. И когда он наконец открыл глаза, чтобы посмотреть на луну, он обнаружил, что Ёриичи, прислонившись к косяку, тихо спит, его дыхание ровное и спокойное. Мудзан улыбнулся. Не острой, хищной ухмылкой прошлого, а чем-то новым, мягким, что рождалось где-то в районе только что обретённого сердца. Он осторожно, чтобы не разбудить, снял с себя лёгкий плед и накинул его на плечи Ёриичи. А потом снова закрыл глаза, позволив ночи и её миллиону запахов убаюкать себя. Впервые за всю свою долгую, долгую жизнь.