Родственные души

Тишина в их новом доме была иной — не зловещей, а дышащей. Она наполнялась скрипом половиц, шепотом занавесок и теперь — сдавленным, прерывистым дыханием, что вырывалось из губ Мудзана. Его спина выгнулась под ладонями Ёриичи, упершись в прохладную стену в глубине комнаты. Сила вернулась к Ёриичи полностью, наливая мышцы знакомой, уверенной мощью, но теперь она служила иной цели. Не разрушению, а присвоению. Каждое движение его рук, скользящих под просторной простыней халата Мудзана, было медленным, изучающим, будто он заново открывал карту незнакомой, драгоценной территории. — Ты… слишком много думаешь, — выдохнул Ёриичи ему в самое ухо, голос низкий, густой от желания. Его пальцы нашли завязки. — Перестань. Он не рвал ткань. Он развязывал. Медленно, позволяя грубой хлопковой материи соскользнуть с бледных, теперь столь уязвимых плеч, открывая шрам от давно зажившей раны, острые ключицы, плоскую плоскость живота. Мудзан вздрогнул — не от холода, а от огненного прикосновения голой кожи к его собственной, от наглости этого разоблачения. Он попытался сжать пальцы, привыкший сдерживать и контролировать, но Ёриичи был быстрее. Он поймал его запястья, мягко, но неумолимо прижал к стене выше головы, переплетя их пальцы со своими. — Дай вести мне, — это не было просьбой. В темноте его глаза, обычно такие ясные, горели темным, почти демоническим огнем — огнем чисто человеческого, ничем не сдерживаемого хотения. Затем его рот нашел шею Мудзана — не место метки, а то чувствительное место под челюстью, где стучит пульс. Поцелуй был не нежным, а жадным, с легким укусом, заставившим тело под ним напрячься и выгнуться с немым стоном. Ёриичи вел его вниз, оставляя влажные, горячие следы по груди, животу, сметая последние остатки ткани, пока они оба не оказались полностью обнажены в лунном свете. И когда не осталось больше преград, Ёриичи отпустил его запястья, позволив рукам Мудзана упасть и вцепиться в его плечи. Взгляд их встретился — в малиновых глазах была буря из смирения, доверия и животной ответной жажды. Этого было достаточно. Ёриичи сильным, плавным движением ввел себя в него. Мудзан ахнул, его ногти впились в кожу Ёриичи. Это была не боль — а всепоглощающая, оглушающая полнота, разрывающая вековую пустоту, заполняющая его так, как не заполняла ни кровь, ни сила, ни власть. Ёриичи замер, давая ему привыкнуть, прижав лоб к его плечу, чувствуя, как под его ладонями бьется учащённое, человеческое сердце. А потом начал двигаться. Не спеша, глубоко, вымеряя каждый толчок так, чтобы он отдавался эхом во всём теле Мудзана, стирая прошлое, оставляя только настоящее — стук их сердец, смешанное дыхание, влажный звук кожи о кожу. Мудзан ответил движением бёдер, поймав ритм, и тихий, хриплый стон сорвался с его губ, когда Ёриичи нашел внутри него точку, от которой мир поплыл. — Вот так, — прошептал Ёриичи, его дыхание срывалось. Он прижал Мудзана к стене еще сильнее, угол рта тронула дикая, торжествующая улыбка. — Ты мой. Только мой. И я твой. Это был уже не ритм, а яростный, всепоглощающий шторм. Контроль испарился, остались только инстинкты, жар и нарастающее, нестерпимое давление где-то в самом низу живота. Мудзан впервые в жизни почувствовал, как теряет себя, и это было самым освобождающим чувством. Его крик, когда волна накрыла его, был беззвучным, вырвавшимся в виде горячего дыхания в сгиб локтя Ёриичи, а тело содрогнулось в немых конвульсиях, обливая живот Ёриичи теплом. Тот, сдавленно застонав, последовал за ним через мгновение, вонзившись в него в последнем, глубоком толчке и заполнив его изнутри. Они рухнули на пол, сплетенные, тяжело дыша, потные и липкие. Лунный свет лежал на их телах, подсвечивая свежие следы — отпечатки пальцев на бёдрах, красные полосы на спине, отблеск влаги на животе. Ёриичи, всё ещё дрожа, притянул Мудзана к себе, прижав его голову к своей груди, где бешено стучало сердце. — Видишь? — прошептал он, целуя его мокрые волосы. Голос был хриплым, но нежным. — Даже так... ты не сгораешь. Мудзан ничего не ответил. Он лишь прижался ближе, слушая этот стук, и впервые за много веков его сон, когда он наконец наступил, был глубоким, без снов и совершенно беззащитным.