Родственные души

В доме воцарилась неестественная тишина. Тишина концентрации, нарушаемая лишь легким скрипом дерева и сдержанным выдохом. Мудзан сидел за низким столиком, его брови были сведены в одну напряженную линию. В его руке, привыкшей сжимать рукоять клинка или сминать скалу, были зажаты тонкие, изящные палочки для еды. А перед ним, на тарелке, лежал идеально круглый, скользкий и абсолютно непокорный вареник-данго. Пятая попытка закончилась так же, как и предыдущие четыре. Палочки соскользнули с гладкой поверхности, и липкий шарик, издевательски подпрыгнув, укатился под стол. Из кухни донесся сдавленный смешок. Ёриичи, якобы занятый мытьем посуды, украдкой наблюдал за этой битвой уже десять минут. Вид величайшего стратега, побежденного десертом, был бесценен. — Не помогает, — сухо констатировал Мудзан, не отрывая яростного взгляда от оставшихся двух данго, будто они были последними Высшими Лунами. — Всему нужно учиться, — невозмутимо сказал Ёриичи, подходя и садясь напротив. Он взял свои палочки, и одним плавным, отработанным движением подцепил данго. — Смотри. Не сжимай, как меч. Держи вот так, как будто… держишь стрекозу, чтобы не повредить ей крылья. Мудзан посмотрел на свои пальцы, потом на изящные руки Ёриичи. Он попробовал скопировать хват. Получилось неловко и криво. — Ладно, забудь про стрекозу, — улыбнулся Ёриичи. — Держи, как… как первую снежинку, которую хочешь рассмотреть. Он встал, обошел столик и встал за спиной Мудзана. Его руки мягко легли сверху, поправляя положение пальцев. Мудзан замер, почувствовав его тепло и дыхание на своей шее. — Вот так. А теперь — медленно. Не сила, а точность, — шепнул Ёриичи ему прямо в ухо, направляя его руку к тарелке. Под его руководством палочки наконец-то сомкнулись вокруг данго. Шарик дрогнул, но был поднят в воздух. Триумф длился ровно две секунды, прежде чем он снова выскользнул и упал прямо в чашку с зеленым чаем Ёриичи, разбрызгав капли. Наступила тишина, а затем Ёриичи рассмеялся. Сначала тихо, а потом все громче, открыто, откинув голову назад. Это был не смех насмешки, а смех чистой, беззаботной радости. И глядя на него, на его смеющееся лицо, на капли чая на столе, Мудзан почувствовал, как что-то тает внутри. Неловкость, досада — все ушло. На его собственных губах, неуверенно, как первый весенний росток, появилась улыбка. Сначала робкая, а потом все шире. — Кажется, твой чай теперь со вкусом сладкой бобовой пасты, — хрипло произнес он, и это была его первая в жизни шутка. Ёриичи, все еще смеясь, вытащил промокший данго из чашки и, не задумываясь, сунул ему прямо в рот. — А этот — со вкусом победы, — сказал он, его глаза сияли теплее любого солнца. — Пусть и немного мокрой. Мудзан жевал липкую, сладкую массу, и вкус был не просто вкусом данго. Это был вкус терпения, помощи, общего смеха и той простой, немыслимой ранее человеческой магии, когда провал может быть слаще любой победы.