Зуд времени

Зимний дворец, февраль 1855 года

Когда-нибудь мне запретят приходить в Эрмитаж, кто-то да заметит мое секундное исчезновение и появление снова. Столько раз это происходило здесь, нигде не было так часто. Не знаю, с чем это связано. Впрочем, пока никто ничего не заметил. С каждым шагом по паркету «царской мили» зуд нарастал, превращаясь в нестерпимое жжение. Повернула за угол, чуть зажмурившись, и все. Мир изменился, вокруг никого из туристов, тишина такая, что я слышала, как трещат дрова где-то в невидимых печах. Позолота сияла новизной. Музея не стало, я была во дворце. Ноги сами понесли меня по знакомому, выверенному маршруту — через анфиладу парадных залов, мимо часовых, чьи глаза осторожно скользнули по моей странной фигуре. Белая рубашка, темные брюки, что ж, у меня не было возможности переодеться. По виду залов и одежде часовых я примерно понимала время, в которое попала, и знала, куда мне нужно идти. Я почти дошла до нужной мне двери, как из нее вышла она. И я сразу поняла, что-то не так, возможно даже все совсем плохо. Ее лицо было уставшим, а в серо-голубых глазах я видела скорбь. Я присела в глубоком реверансе. — Ваше величество, Александра Федоровна. Ее взгляд упал на меня, узнал, и в нем мелькнуло раздражение. Она никогда не любила меня, но и не демонстрировала это открыто. У нас с ее мужем были свои договоренности. К тому же я видела, сейчас у нее не было сил на неприязнь. — Можешь войти, если хочешь, — сказала. И, отступив, пропустила меня мимо себя и часовых у дверей, в покои. Спальня была просторной, но очень уж темной. Тяжелые портьеры были почти полностью задернуты, скрывая зимний вечер или ночь — сложно разобрать, я не видела часов. Лишь одна лампа на прикроватном столике отбрасывала меланхоличный круг света. Пахло лекарствами — камфорой, чем-то уксусным. На столике теснились склянки, ложки, стакан с мутной водой, белая фаянсовая плевательница. Он лежал на горке подушек, и его тело казалось утонувшим в простынях. Глаза, когда он повернул голову и увидел меня, вспыхнули. — А, снова ты здесь, — прохрипел он. — Здравствуй. — И вам не хворать, ваше величество, — снова присела я, уже менее церемонно. — Не хворать не получается, — он прервался, тело содрогнулось от глухого, раздирающего кашля. Александра Федоровна сделала порывистое движение вперед, но он отмахнулся слабым жестом, давая понять, что справится. С трудом приподнялся выше на подушках. Я подошла и без разрешения уселась в ногах у кровати, подобрав под себя одну ногу. Императрица взглянула на это зло, укоряя за такую вольность. Я сделала вид, что не заметила. — Не верил я… когда бабка и брат рассказывали про тебя, — начал он, говорить ему было трудно — А в итоге… сколько раз ты приходила… Он замолчал, затем спросил прямо, по-солдатски: — Умру? — Какой сейчас год? — уточнила я. — Пятьдесят пятый… Тебя несколько лет уже не было, — хрипел он в ответ. — Да, умрешь. Но что ты хотел? Не надо было без шапки гулять и легко одеваться. Он фыркнул, и этот хриплый звук снова обернулся кашлем. — Значит… попрощаться пришла. — Я не решаю, когда и куда приходить. Но раз так… и хорошо. Он тяжело дышал, и опять смотрел этим властным взглядом, они все так смотрят, не спрашивают — требуют ответа. — И как судит меня будущее? Все ли я правильно делал? — Конечно, нет, Никс. — Александра Федоровна вздрогнула, и ее губы сжались в тонкую ниточку. Но возмутил ее, кажется, не ответ, а прозвище. Ничего, я уже ощущала зуд вокруг, и понимала, что ей меня терпеть осталось недолго. Он же нахмурился, и в его взгляде мелькнула тень былого гнева. — Ты не забывай… я пока еще государь. — Что ты хочешь услышать? — спросила я, не отводя взгляда. — Все ошибаются. Иисус колебался и просил отвести от него чашу. А ты ждешь, что я скажу, будто ты был безгрешен? Ты ошибался. Но делал так, как считал нужным. Не все пошло на пользу государству. Сейчас уже поздно это обсуждать. Он откинулся на подушки, и его лицо исказила гримаса — то ли боли, то ли досады. — Ты же знала… была рядом когда-то. Могла и предупредить… — Ты меня за эти предупреждения в Петропавловку запирал, забыл? — Угрожать императору было глупо. И… потом ты оттуда сбежала. — Не сбежала, просто время мое тогда здесь вышло. Ты прости, — его жена могла кривиться сколько угодно, но сейчас я говорила не с императором, а с человеком, который в иных обстоятельствах мог бы стать мне другом, — Я как вспомню тогда кровь на Сенатской, и этих убитых флейтистов. Совсем ведь маленькие были… Может, и глупо. Он смотрел в потолок. — Я тоже их помню. Всех. Я не хотел их смерти, но и сейчас не вижу выхода иного. Я наклонилась вперед и взяла его теперь такую легкую и горячую руку, сжала. Кожа моя начала зудеть сильнее. — Никто не хотел. Прости за горячность. — Прощаю… — прошептал он. Потом снова повернул ко мне голову. — А они… потомки… Простят? Я отпустила его руку. — Не знаю. Все не так однозначно. Он слабо усмехнулся. — Негодяйка… пожалела бы умирающего. — А ты мог бы и поприятнее меня называть. — Приятнее я супругу только называю, — ответил он, и взглядом нашел Александру Федоровну. Она молча подошла и села на край кровати, бережно взяв его другую руку. И в этот момент воздух вокруг меня взвыл. Я встала. Зуд стал нестерпимым. — Прощайте, — сказала я, глядя на них обоих. И, не дожидаясь ответа, повернулась и вышла в коридор, где мир уже начал таять и плыть. Я снова закрыла глаза, чтобы открыть их в музее.