Зуд времени

Махерон, 30 год н.э.

Жар вокруг иссушал тело. Он оседал в каждой песчинке, каждой трещине под ногами. И я была рада уйти с улицы, пусть даже и в тюремные помещения. Когда я узнала, кто здесь сидит, не могла сделать иначе — другой такой встречи может и не быть. Я шла по узкому проходу, ведущем под землю, вдыхая мерзковатую смесь запахов — человеческий пот, масло от факелов, моча и пыль. Охранник, римлянин в потрескавемся нагруднике, лишь лениво скользнул по мне взглядом. Я жила тут уже две недели и была одета в то, что считалось подходящим: простой льняной хитон землистого цвета, подпоясанный грубым канатом, и гиматий, накинутый на голову, как у местных женщин. Ткань была грубой, здесь у меня не было богатых знакомых. Римлянин кивком указал в конец коридора, где слабо мерцал свет. Видимо, странные посетители у узника этого уровня не были редкостью. В камере, если это можно было так назвать, было тесно и душно. Свет проникал лишь через высокую щель под потолком. В углу, на голом камне, сидел человек, он поднял голову, услышав мои шаги. Спутанная и пыльная борода скрывала часть лица, но глаза как будто горели огнем. Он был худ, носил скорее останки былой одежды, как нищие на базаре. — Что тебе надо? — спросил он устало. Я села на корточки напротив, на расстоянии вытянутой руки, не снимая гиматий с головы. — Ничего. Саломия уже сплясала и запросила твою голову в подарок. — Слышал об этом. Готов, — я его не удивила. Он не спросил, кто я, возможно, видел столько лиц, жаждущих чего-то от него, что я была просто еще одним лицом в темноте. И я не стала объясняться. Зачем, да и времени не было. — Послушай, — сказала я. — Ты не думал, что можешь быть неправ? Плотские страсти для человека — это нормально. Не все выдержат аскезу, как ты. Ни хлеба не есть, ни вина не пить… Нужно быть снисходительнее к людям. Он покачал головой: — В усмирении плоти — путь к Богу! — А разве Бог дал нам жизнь, чтобы мы от всего отказывались? — парировала я. — Чувствовать, желать… Разве это не тоже Его дар? — Ты пойми, в покаянии — спасение, не в услаждении плоти! — его голос окреп, заполнил камеру. — Нельзя грешить и каяться одновременно. Ты должна сделать выбор. — Тогда объясни мне, — я наклонилась вперед. — Твои претензии к Иродиаде. Ирод — брат ее мужа, не ее собственный. Почему она не может быть с тем, кого выбрала? Если ее первый брак не удался? Он взглянул на меня так, будто я предложила пить песок. — Нельзя так, это прелюбодеяние. Мы не можем менять людей как изношенные сандалии. — Неужели законы, — я говорила медленно, вылавливая слова, — должны быть незыблемы веками? Не за буквоедство ли ты сам обличал фарисеев, называя их порождениями ехидниными? А сам-то каков? Он вспыхнул. — Не в этом дело! — он рванулся вперед, цепи на его запястьях звякнули. — Фарисеи забыли о всем, и думают лишь о своих благах. Я говорил: «Ничего не требуйте более определенного вам»! Иродиада — это другое. — Он вздохнул. — Ты знаешь, что Иродиада — племянница и Ироду, и Филиппу, у которого он ее отнял? — Тебя бы это не смущало, — холодно заметила я, — если бы она не ушла от одного дяди к другому. В чем суть-то? Если разлюбили, если мучаются вместе — уйти нельзя? Так и гнить в несчастливом союзе? — Нельзя, неправильно это. — Со временем, — сказала я тихо, отводя взгляд, — люди будут думать иначе. Он откинулся назад, к стене, и закрыл глаза. — Надеюсь, это время никогда не наступит. Во всяком случае, я до него не доживу. Мы оба хмыкнули, в первый раз найдя что-то общее. И в этот момент в конце коридора послышались шаги, металл звенел. Он открыл глаза, снова уставший, как будто мы и не ругались сейчас. — К чему все это было? — спросил он. — Я не изменил своего мнения. Я встала, отряхивая пыль с одежды. — Кто знает. Может, задумаешься и помолишься за тех, кого считал недостойными. Стражи уже стояли рядом. Он медленно поднялся, цепляясь за стену. Перед тем как уйти с ними, посмотрел на меня в последний раз. — Не поздно ли задумываться?