Зуд времени

Бамберг, ноябрь 1627 года

Город расположен на семи холмах, его даже называли немецким Римом. Тут, куда ни пойди, все либо вверх, либо вниз. И дома стояли с неровным фундаментом на косых улочках, чтобы укорениться в этих перепадах высот. Только Друденхаус, дом ночных духов, был ровнехонько выстроен по приказу князя-епископа Иоганна Георга Фукса фон Дорнхейма. Новая тюрьма, ей не было и года, а сколько крови, пыток и смертей уже видела. В тюрьме было двадцать шесть одиночных камер, а также две большие для группового содержания. Надпись над входом гласила: «Discite justitiam moniti, et non temnere divos» (это из Вергилия: «Пусть это будет напоминанием о том, чтобы научиться справедливости, а не игнорировать богов»). Стены внутри здания были украшены цитатами из Библии. Я знаю, сколько было камер, потому что прочла об этом после. Я помню про надписи, потому что видела их, когда меня привели туда. Я не знаю, почему меня схватили, может быть, кто-то видел, как я появилась? Впрочем, в эти годы и в этом месте хватали и за косой взгляд. «Высшая ересь — не верить в колдовство», — объявила церковь, и с тех пор все были под подозрением, особенно женщины. Два горожанина в грубых камзолах вцепились в меня, выворачивая руки, кричали что-то. Ударили несколько раз по лицу, по животу и потащили через мост, до тюрьмы, где и сдали охране. Не сразу пришло понимание, что разговор на немецком, еще позже — знание языка. Может быть, они что-то и спрашивали, но я не могла или не успела ответить. Меня впихнули в групповую камеру, всунули в колодки — четыре толстых бревна, сквозь зазоры в которых просунули и заперли запястья и лодыжки. Нельзя было притянуть к себе руки и ноги, можно лишь подтянуться к бревну или слегка отодвинуться от него. Зуд не приходил, и это было самое страшное — я не понимала, сколько мне еще здесь находиться. В камере было еще три человека. Подросток с окровавленным лицом, старушка, по-моему, она уже не понимала, где находится, бормотала что-то свое, и девушка лет семнадцати. Все, кроме старушки, были в колодках, как и я. Девушка посмотрела на меня и спросила тихо: — Ты ведьма? Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — мне чертовски не повезло. Я покачала головой. — Что с вами? — спросила я. Оказалось, старуха уже созналась, завтра её ждал костёр. Не знаю, понимала ли она это. Подросток — её сын, брат девушки, Анны, так её звали. — А вас? — спросила я. Она замотала головой, и по её лицу потекли слёзы. — Я ничего не знаю. Я ничего не знаю… Должна ли я лгать? О, горе мне… Вскоре за Анной с братом пришли, увели на допрос, а мы со старухой остались вдвоем. В камере было ужасно холодно от каменных стен и пола, на котором лежала горсть гнилой соломы. Топить здесь никто не собирался. Второй кошмар — естественные потребности. Сдерживаться не было сил, даже отползти в сторону я не могла. К ночи я уже сидела в собственных нечистотах. Прошло много времени, прежде чем девушку вернули и впихнули опять в колодки. Ее брата не было. Прислушавшись к разговору стражников, я поняла: он не вынес допроса. «Дьявол спас его от правосудия», — бурчали они, обсуждая, как закопать тело под виселицей. Было ужасно страшно, и хуже всего, что зуда я не чувствовала ни в ту ночь, ни на утро, ни на следующий день. Меня не трогали, занимались этой Анной. Я слышала ее крики, мольбы, и сидела в колодках, не имея возможности даже пошевелиться. Старуху увели на костер, мне казалось, я учуяла запах жжёного мяса и волос. В самой камере пахло гнилью и нечистотами. Кормили раз в день соленым хлебом, а пить не давали, и к третьему дню я готова была признаться в чем угодно за простой стакан воды. На третью ночь Анну бросили обратно в камеру и не стали сковывать. Она лежала, уже не шевелясь. — Ты ведьма? — прошептала я. Она не открывала глаз. — Да. Нельзя говорить иначе. Утром охранники вошли, вытащили её. Я слышала их довольное хрюканье за стеной, потом её швырнули обратно, как тряпку. С ней все было решено, ее ждал костер. Зуда все не было, воздух даже не начал чесаться, и я была в ужасе, потому что вот оно, мое будущее — это Анна, и, если зуд не придет, то здесь я и сгорю после долгих мучений. Сколько я смогу продержаться? Я слышала крики других людей, пытки здесь не останавливались, иногда видела, как мимо камеры кого-то вели в допросную или волокли обратно. Но я их не знала, они из других камер. В день, когда Анну увели на костер, один из охранников принес мне воды. Я была одна в камере с ним, и, пока я пила, он больно мял мою грудь. Но больше ничего не было, слава Богу, только это. Вечером очередь дошла до меня, но я не смогла сама дойти до допросной. Ноги не слушались, отнявшись после дней неподвижности. Я не чувствовала зуда — только жгучие иглы восстанавливающегося кровотока. Они сидели за столом, ломящимся от еды и вина: епископ, бургомистр, писарь. Пыточная была окурена виноградной лозой, все подготовлено к моему допросу. В углу темной тенью замер палач, его время еще не настало. — Господин епископ, господин бургомистр, — отрапортовал стражник. — Вот обвиняемая. Меня посадили на табурет напротив. — Мы не знаем вашего имени, — начал бургомистр, толстый, с отеческим выражением на лице. — Расскажите о себе, дитя моё. Его светлость требует подробностей. — Я тоже вашего не знаю, — ответила я, мысленно благодаря того охранника за воду, потому что хотя бы могла выговорить это. — Иоганн Юниус, дитя моё. Но ты можешь звать меня господин бургомистр. — Его тон был сладким, будто он предлагает конфету, а не сидит передо мной в комнате, где в углу стоит «ведьмин стул» с шипами. — Что вы от меня хотите, герр Юниус? — Признания, — улыбнулся он. — Есть свидетельства. Несколько добрых горожан клянутся, что видели, как вы внезапно вышли «из шума и воздуха, как из дома дьявола». — Некоторым горожанам неплохо бы закусывать, если решили напиться, — ответила я, и писарь, совсем молодой парень, слегка закашлялся. Епископ покосился на него неодобрительно. Бургомистр же не потерял отеческой улыбки. Я ненавидела ее. Мне было всего семнадцать, но я читала, что творят такие, как он, с такими, как я или Анна. Он спросил имя. Я назвалась Анной, как та, которую сожгли. Сказала, что бежала из деревни от побоев отца. — Теперь уж вы меня забьете, а лучше бы отец, наверное. Епископ вмешался, говоря, что для этого нет никакой нужды, если я признаюсь. — Давайте тогда не будем тратить время. Я скажу, что я ведьма. Что вам ещё по пунктам? — В этот момент воздух слабо начал чесаться. Мне нужно было продержаться еще сутки, может, чуть больше. В таких обстоятельствах это было очень долго. Епископ торжествующе повернулся к остальным: — Видите? Как она сохраняет присутствие духа! Кто, кроме дьявола, мог дать ей эту силу? — То есть помощь Бога вы принципиально не рассматриваете? — спросила я. Все перекрестились, улыбка бургомистра потускнела. — Вы всегда так гостей в городе встречаете? — продолжала я. — Могли бы покормить, дать чистую одежду. Вы же видите, в каком я виде. Епископ смерил меня взглядом, полным презрения. — От грязной одежды мы поможем избавиться. — Он кивнул писарю. — Пиши: «Отрицает, что ведьма. И, чтобы она объявила истину, судьи вынуждены будут добиться правды иными средствами». Я все сказала не так, мне нужно было слушать каждый вопрос, плакать и отнекиваться, а я их разозлила. Епископ скомандовал палачу: — Мейстер Ганс, приступайте! Палач подошел, отвел меня в сторону, чтобы раздеть, но я сделала это сама. Моя одежда, нижнее белье смутили всех, возможно, их запишут в дьяволовы одежды. Палач осмотрел меня — поднял руки, залез между ног. Я дернулась, там и так всё горело от раздражения после трёх дней в нечистотах. — Это чтобы убедиться, не спрятала ли ты колдовской амулет, дитя моё, — пояснил бургомистр своим сладким голосом. — Где я его спрячу? В промежности что ли? — огрызнулась я. — Вот видишь, ты и сама всё понимаешь, — улыбнулся он. Писарь это не отметил. Пока епископ зачитывал обвинения, палач показывал мне орудия. Испанский сапог был в засохшей крови. Меня вывернуло наизнанку желчью и водой. Судьи с отвращением отвернулись. Бургомистр налил себе вина. — Совершенно незачем так нервничать. Вам важно просто отвечать честно. Меня привязали к стулу. Наверное, надо было сопротивляться, но я окаменела. Большой палец защемили между винтами, но пока не стали закручивать. — Я всё же настаиваю на мягком, дружеском допросе, — сказал бургомистр. Он дарил мне время, и я была ему благодарна. Вопросы сыпались один за другим, меня не первую так спрашивали: — Как и когда ты заключила союз с Дьяволом? Где? Как он выглядел? Какую клятву дала? Я отвечала медленно, тянула время, но я не знала, что обычно отвечали, чего от меня ждали судьи. Их лица говорили, что мои сказки — не то. Потом епископ облизал губы, следующие вопросы были ему крайне интересны: — Вступала ли ты в плотскую связь с Дьяволом? Как часто? — Часто, — отвечала я. — Каждую среду… и в полнолуние. — И… соединялся он с тобой… как мужчина? — выдавил из себя епископ, и его пальцы нервно перебирали распятие на груди. — Да, — кивнула я. — Ни один мужчина… не похож на него. Он… — я снова сделала театральную паузу, отсчитывая секунды до следующего волны зуда. — Он был огромен. И холоден как лёд снаружи… но внутри жёг огнём. По щеке епископа пробежала судорога. Он облизнулся снова. — Было больно? — алчно прошептал он. — Боль? — я притворно задумалась, наблюдая, как он ловит каждое слово. — Сначала — да. Как будто тебя разрывают на части. Потом… потом боль превращалась в жар, как будто мир вокруг плавился. И я кричала от восторга. Епископ откинулся на спинку кресла, его лицо покрылось лёгкой испариной. Я нащупала слабину нашла его гниль, и теперь могла бесконечно рассказывать эти бредовые, порочные сказки, покупая себе минуту за минутой. И тут бургомистр всё испортил: — Довольно. Теперь скажи, признаёшь ли, что летала на шабаш? — Признаю, — буркнула я. — Кого там видела? Не стесняйся и не отпирайся, ведь ты видела там девицу Анну? Она тебя опознала.Назови имена, и тебе будет оказана милость. Бедная девочка, подумала я, она назвала того, кто и так в ее глазах должен погибнуть. Мне не за что ее прощать, она уже на пути в рай, откуда будет плевать в котел герра Юниуса и этого озабоченного скота епископа. — Что вы там делали, дитя мое? — спросил бургомистр, и я снова на радость церковнику начала рассказывать про оргии, но бургомистру это слушать было не так интересно. И тогда меня черт дернул ляпнуть от злости: — А то вы не знаете, герр Юниус, что мы там делали? Вы же сами там бывали неоднократно! Они сказали, что это дьявольская клевета, наговор. — Вы думали, вам это снится? — сорвалась я. — Танцы обнажённых женщин, ведьмы? Нет, вы были там, вы видели все сами, вы участвовали, вы хотели этого! Я перевела взгляд на епископа: — Вас тоже позовут когда-нибудь, и ваши мечты сбудутся. Палач ударил меня по лицу, без охоты, исполнительно, он просто делал свою работу, этот спокойный мейстер Ганс. А потом начались часы бесконечной боли, в которой я повторяла: «Да, я ведьма, да, танцевала голой, да, герр Юниус видел». Последнее — из остатков злости и боли, потому что зуд усилился, и надо продержаться, еще немного продержаться, но пальцы закручивали в тисках, из них текла кровь, это было так больно, адски больно. Время от времени судьи удалялись, чтобы подкрепиться закуской или выпивкой, и оставляли меня с палачом мучиться по несколько часов, чтобы я одумалась и перестала наговаривать на уважаемого человека. Палач все так же спокойно крутил мои пальцы в тисках, как хороший работник, и лишь однажды, наклонившись, пробурчал: — Сказала бы, что это епископ. Герр Фернер так-то похуже будет. — Не подсказывай, — прохрипела я, и он дал мне глоток вина. Не из жалости, чтобы я не теряла голос. Но я в какой-то момент перестала говорить — не стало сил, и я не чувствовала уже ни боли, ни зуда времени, ничего. Очнулась в камере, снова в колодках. Мои пальцы были изувечены, я не могла ими пошевелить, и я скулила от боли, уткнувшись лбом в холодное бревно. Холод, сырость, грязь, темнота, и тело замерзло, я слышала, как где-то скреблись крысы или мыши, и думала, может быть, они придут погрызть меня ночью. Зуд усиливался, и я молилась на него до утра, пока он не стал нестерпимым, унося домой, в квартиру, в обычный полдень современности. Пальцы были целы, никаких травм. Я добежала до туалета и меня вырвало. Потом стояла под душем час, рыдала, давясь слезами и водой. Я пропустила неделю занятий в институт, потому что мне нужно было прийти в себя.