Зуд времени

Рим, мастерская близ колонны Траяна, 1510 года

В этот раз найти его было несложно. Весь Рим знал, где обитает il Divino и чем занят. Я зашла без стука: знала, если он в работе, все равно не услышит. Большая комната, служившая ему всем — мастерской, столовой, приемной — была завалена. Повсюду лежали листы с набросками: могучие торсы, складки драпировок, летящие фигуры сивилл и пророков. В углу лежали глиняные и восковые эскизы, на столе, среди крошек хлеба и винных пятен, валялись сломанные резцы и циркули, присыпанные вездесущей известковой и штукатурной пылью. Относительно чистым был лишь один угол стола, где стоял кувшин, хлеб и немного винограда. Он был рад мне. Увидев в дверях, широко улыбнулся, но тут же отвернулся к огромному листу, закрепленному на доске. — Микеле, — позвала я.Он лишь махнул рукой, что-то бормоча себе под нос, водя углем так яростно, что тот скрипел и крошился. Кресло было завалено стопкой пергаментов. Я сгребла их в охапку. — Можно? Он кивнул, не отрываясь от работы, и я забралась в кресло, поджав под себя ноги. Впервые за двое суток ходьбы по пыльным дорогам позволила себе расслабиться. Здесь я была в безопасности, как и всегда, когда он рядом. Наша первая встреча случилась в Болонье, много лет назад. Мне было пятнадцать, я умирала с голоду и стащила хлеб с лотка. Торговец поймал меня, схватил за волосы. И он — девятнадцатилетний, черноволосый, широкоплечий, с лицом разъяренного юного Гефеста — отбил меня у торговца, швырнул ему монеты: «Хватит! Из-за куска хлеба!» Он устроил меня в дом своего покровителя, синьора Альдовранди, там я и осталась на три месяца. Готовила, штопала его вещи (он был удивительно аскетичен, несмотря на высокое происхождение), иногда убиралась, хотя он ворчал, что трогать его эскизы нельзя. Историю о будущем он принял с потрясающим спокойствием, как испытание, которое Господь послал моей душе. С тех пор, оказываясь в Италии того времени, я искала его. Во Флоренции, в Риме. Я сидела в кресле и наблюдала. Ему уже было под сорок, но выглядел он еще крепко: широкие плечи, мощные руки, покрытые царапинами и пятнами краски. Лоб был уже в глубоких морщинах, а черные кудри слегка поредели. Пыль щекотала ноздри. Он шмыгнул носом — сломанным в юности в драке с Торриджано — и снова углубился в рисунок. Я взяла с его стола кисть винограда и ела, чувствуя, как возвращаются силы. Через полчаса он оторвался от работы, вытер запачканные пальцы о тряпку под рукой. — Появилась вовремя, — сказал он. — Через пару дней я переселяюсь на леса. Спать буду там, чтобы не терять время. — Я бы и там тебя нашла, — улыбнулась я. — А у меня там не будет для тебя ни минуты, прости, — он вздохнул и окинул меня взглядом. — Ты голодна? Прости за скромную еду. Где-то тут было вяленое мясо… Я с трудом, но нашла это мясо — у него в спальне, нарезала его и хлеб, и ела, запивала терпким вином. — Пища богов, — провозгласила я с набитым ртом. — Каких богов? — фыркнул он, возвращаясь к эскизу, но уже менее сосредоточенно. — Олимпийских. Почти амброзия. — Ты опять давно не ела, — покосился он. Это была правда. Наевшись, я стала бродить по комнате, разглядывая наброски. — Микеле, — начала я осторожно. — А может, ты не будешь женщин рисовать? Он резко поднял голову, брови поползли вверх. —Почему? — Ну, потому что женщина — это не мужчина, которому просто приставили две чаши вместо груди. У тебя… не выходит. Критику он на дух не переносил. — Ты думаешь, я не вижу разницы? Выгляни за дверь! — А там что? —Толпы женщин, мечтающих быть натурщицами! — мы засмеялись. Конечно, я знала, что позировать обнаженной даже не каждая куртизанка согласится. — Ну, в госпитале тела посмотри, — предложила я практично. — Там они холодные. Нет жизни, нет движения. Я изучал, конечно, за кого ты меня принимаешь? Я подошла к его столу и облокотилась о край, глядя ему прямо в глаза. — Слушай, я сегодня устала. Но завтра, если захочешь, могу тебе попозировать без одежды. Он замахал руками: — Ты с ума сошла! Это позор для дамы! — Какая я тебе дама? — я рассмеялась. — И что я тут потеряю? Я здесь ненадолго. — Сколько в этот раз? — спросил он серьезно, отложив уголь. — По ощущениям… неделя. Не больше. Он всматривался в меня какое-то время, а потом махнул в сторону спальни. — Иди, отсыпайся, завтра поговорим. — А ты? — Мне еще работать. — Он уже повернулся к эскизу. Зная его, он мог простоять так до рассвета, забыв о сне и еде. Я прошла в маленькую комнату, сбросила сандалии и упала на жесткую кровать, укрывшись его плащом. Сытая и в безопасности, больше мне сейчас ничего не нужно было. Наутро я не стала брать слова обратно. Он принес завтрак — хлеб, сыр — протянул мне. — Ты серьезно? — спросил он без предисловий. — Совершенно. — Тогда начнем. Он исследовал мое тело пять дней, и в этом не было ничего эротичного — он крутил меня, как глиняную заготовку. «Сядь. Нет, иначе. Опусти плечо. Выгни спину. Подними руки — выше, выше, чтобы лопатка вышла. Мне нужно видеть, как движется грудь при повороте. Согни ногу. Замри». Его пальцы — грубые, в царапинах и пятнах — могли щупать мышцы бедра, надавливать на живот, чтобы понять упругость, поворачивать за подбородок, отводя голову под нужным углом к свету. Однажды он приподнял мою грудь, изучая, как ее форма меняется при движении руки, с таким же отстраненным интересом, с каким рассматривал бы мрамор. Я не боялась, я ему доверяла абсолютно, больше, чем кому-либо в прошлом, а может, и в настоящем. Иногда приходили подмастерья. Тогда я сидела в кресле, закутывалась в шерстяную ткань, как в древнегреческую хламиду, пока он, ворча, что-то с ними решал. Он выгонял их почти пинками: — Via! Fuori! У меня есть считанные дни на натуру, а вы мне мешаете! Иногда он жаловался: — Если бы Юлий знал, что я делаю паузу ради женского тела, он бы лично загнал меня на леса и приковал цепью! — Он терпеть не мог Папу. Большую часть времени я стояла, сидела или лежала в неудобных позах, пока он делал зарисовки. Уголь скрипел, ломался, он ругался, брал новый. За пять дней он, казалось, изучил меня до миллиметра. Иногда я не выдерживала и бросала позу, тело затекало, он раздражался и заставлял стоять дальше. — Эти мучения — только ради тебя, тиран. — А мне разве легко? — огрызался он, потирая шею. — У меня уже вся спина онемела, шея не поворачивается. Мы квиты. По вечерам, когда свет из высокого окна становился непригодным для работы, я разминала ему спину и плечи. Под пальцами прощупывались спазмы и зажимы, которые копились годами. Он кряхтел, шипел от боли. — Ты на этих лесах все здоровье оставишь, — ворчала я, надавливая на затвердевший узел у лопатки. — Лучше там, чем в безделье, — хрипел он в ответ. На четвертый день я сказала: — Я, наверное, не очень удачный экземпляр. Грудь маленькая. И я… накачана больше, чем нужно. Женщина обычно мягче, рыхлее. Он оторвал взгляд от эскиза, посмотрел на меня так, будто я сказала какую-то глупость. — Атлетизм — это хорошо, мускулы — это красиво. И вообще, — он махнул рукой, — какая натурщица ни есть, слава Богу, что случилась. — Микеланьоло! — фыркнула я. — Ты мог бы и комплимент сделать женщине! Ну что за слова такие! — Я смотрю как скульптор, — сухо ответил он, уже снова погружаясь в рисунок. — Это другое. Не двигайся. В последний день я уже не позировала, сидела в кресле, закутавшись в ткань, и пила из кружки молодое, кисловатое вино. Зуд усилился и стал почти нестерпимым. — Я скоро уйду, — сказала я тихо. — Вот-вот. Чувствую. Он отложил sanguigna, красный мел, отряхнул пальцы. Подошел и сел на табурет напротив, его огромная фигура заслонила свет от окна. — Мы еще увидимся? — спросил он. — Ты каждый раз спрашиваешь. Я не знаю. Он вздохнул и отвел взгляд в сторону. — Ты не принадлежишь времени, а я принадлежу только ему. Оно меня жрет. — Я буду скучать по тебе, — сказала я. Он взял меня за руку. — Мы встретимся, синьора, если Бог того пожелает. — Между прочим, сеньорита, — поправила я со слабой улыбкой. Он рассмеялся. И я отпустила его руку, возвращаясь в свое время.

***

Я никогда не была в Сикстинской капелле. Ни в одном из своих возвращений в Рим, ни даже в своем времени, когда билеты продают онлайн, а туристы стоят под потолком с запрокинутыми шеями. Наверное, стоило бы. Вдруг среди всех этих сивилл есть женщина с моей фигурой. Он рисовал по памяти, но она была цепкой. Но, может быть, лучше не проверять.