Зуд времени

Марсель, 1721 год

Я появилась на узкой, вонючей улице. Запах был нестандартный для прошлого — плотное, сладковато-тяжелое гниение в весеннем воздухе. По сторонам теснились дома, у некоторых двери открыты нараспашку, на них были выведены белой краской кресты. Улица была завалена хламом: выброшенными одеялами, прогнившими матрацами, лохмотьями, опрокинутой утварью. Все это лежало в лужах нечистот и медленно разлагалось. Я была в своей обычной одежде — вязаная кофта, блузка, брюки, ботинки. Инородное тело посреди кошмара. Впереди, метрах в двадцати, стояла повозка, от нее тянуло уксусом, но смрад гниения все равно перебивал этот запах. Двое мужчин, с тряпицами, привязанными к лицу, скидывали в нее что-то тяжелое, темное, разговаривая между собой по-французски: — … будь проклят этот «Гран Сен-Антуан» со своей заразой! И капитан его туда же! — А сзади дома проверяли? — Оттуда еще неделю назад вывезли, там уже никого. Один из них поднял голову и увидел меня. Они перестали работать. Я сделала несколько шагов вперед, впрочем, не подходя слишком близко: — Месье… в какую сторону выход из города? Они переглянулись и грубо расхохотались. — Мадам, вы бредите? — крикнул тот, что был ближе. — Город уже почитай как год закрыт на выход и стеной обнесен! Королевский приказ — стрелять, вы не пройдете! Он плюнул, схватился за край телеги, и они потащили ее дальше, скрипя колесами по булыжникам. В телеге горой лежали трупы. Одни почернели, как уголь, и раздулись, другие были сине-фиолетовыми или желтыми, третьи в багровых и черных кровоподтеках. Они лежали вперемешку, разлагаясь. Я поняла, где нахожусь, и мне стало страшно. Если прошел год, значит, к осени чума пойдет на убыль, но сейчас, судя по деревьям, была весна, и до конца эпидемии я могла не дожить. Я отступила к домам, откуда, как они сказали, трупы вывезли неделю назад, там должно быть безопаснее и меньше заразы. Нашла пустой сарай рядом, верхний ярус был завален сеном. Запах гнили здесь был слабее. Дом рядом стоял пустой, с раскрытой дверью, но я боялась туда зайти, кто знает, что за миазмы остались в тех стенах. Не было ни намека на зуд, значит, я застряла в эпицентре ада без еды, без работы, без какой-либо защиты. Я зарылась в сено, стараясь дышать ровно. Молилась, чтобы зуд забрал меня, но ничего не ощущала. На следующий день я не двигалась с места до полудня, наблюдая сквозь щели в стене сарая за улицей. Мимо прошел отряд каторжников, «трупная команда», их привезли, чтобы убирать покойников, если умрут — не жалко. Они шли, лениво волоча ноги, равнодушные ко всему. Один, высокий, с лицом, изрытым оспой, говорил другому: — …а в том доме на площади, говорят, целый сервиз серебряный остался. Хозяин сдох, слуги разбежались. — Уже обчистили, — хрипел второй. — Комиссары первыми все под метку сняли. Нам одни вши достаются. — И бабы, — усмехнулся первый. — Мертвые бабы не кусаются. Они прошли, и по их следам плелся тощий пес, облизывающий что-то на камнях. Когда улица опустела, я выбралась наружу, разминая затекшее тело. Я была голодна, и других вариантов не видела — пришлось обходить завалы, и обыскивать пустые дома. Я искала в тех, про которые они сказали — вывезли неделю назад, так риск заразиться был все-таки чуточку меньше. Внутри домов — перевернутая мебель, разбросанная одежда, пустые сундуки. Явно кто-то уже рылся, но мне это не мешало, моей целью были не ценности — я искала еду. В одном доме нашла половинку засохшей лепешки, кусок затвердевшего сыра и глиняный кувшин с водой. Я схватила это и выбежала на улицу, по пути чуть не наступив на огромную крысу. Она не испугалась, посмотрев на меня черными бусинками глаз, и скрылась в щели. Наверное, уже была больная, разносила заразу. Какой кошмар. Я вернулась в сарай и весь день пролежала в сене, медленно размачивая и съедая найденное. Никаких планов и идей, куда податься, кроме как выжить и ждать. Если из города выйти невозможно, то единственной возможностью было — отсидеться, по возможности ни с кем не контактируя. От чумы у меня не было ни прививок, ни лекарств. День третий. Проснулась от того, что где-то на соседней улице слышался стук молотка, наверное заколачивали дом. Я снова пошла на поиски, и в пустом доме нашла связку сушеных трав, висевшую у очага — чабрец, розмарин, шалфей. Рискнула растопить немного углей в камине, вскипятила воду в найденном котелке, заварила. Травы были удачной находкой, могли поддержать мой организм. Возможно, шумом или дымом я привлекла внимание. В дом зашел каторжник, я поняла это по рваной одежде и плечу с клеймом. Он был не старый, но лицо его было потрепано. — Здесь что, еще не все обыскали? — спросил он хрипло, оглядывая разгромленную комнату. — Обыскали еще третьего дня, — быстро ответила я. — Тут только травы да остатки еды. Можете проверить наверху, месье, я не знаю, смотрели там или нет. Он кивнул, но его взгляд скользил по мне заинтересованно. Он понял, что я одна. Сделал шаг вперед, еще один.Я сделала первое, что пришло в голову — начала расчесывать шею, скребла подмышки через одежду, изображая, что мне больно.Третьего шага не последовало. Он отшатнулся так резко, что споткнулся о перевернутый табурет. — Черт! — и, не оглядываясь, выскочил за дверь. Я перестала чесаться. Дрожащими руками перелила горячий настой в найденный кувшин, собрала в тряпицу сухари и пару луковиц. Выждала немного, и вернулась в свое логово в сарае. Я лежала, зарывшись в сено, невидимая с улицы. К ночи появились тошнота и тупая головная боль. От голода, вони или стресса? Я не могла заснуть почти до рассвета, прислушивалась к каждому шороху. Но воздух был неподвижен, ни единого покалывания. На четвертый день я увидела их снова — все ту же телегу и сборщиков трупов. Они выносили тела из дома на краю улицы. Одна из женщин, которую они тащили за руки и ноги, еще шевелила губами, что-то шептала, но они швырнули ее в общую кучу. — Все равно к утру помрет, — равнодушно бросил один. — Зачем потом возвращаться? Я стояла в тени пустого дома, стараясь, чтобы меня не заметили. В тот день мне повезло: в чьей-то кладовой, за развороченным сундуком, нашла мешочек сушеных бобов и горсть сморщенного инжира. Я варила бобы на найденных в очаге углях, заваривала травы. Горячая, пресная похлебка казалась пиром богов, амброзией. Голова не проходила, тошнота от вечного смрада не отпускала ни на минуту. Я легла спать рано, как только стемнело, надеясь, что сон все исправит. Проснулась от крика петуха — звука из другой, спокойной и здоровой жизни. Снова выбралась, потянулась, тело ныло еще сильнее, но надо было держаться, привыкать, легче не будет, я это знала. Весь день поиски были почти пустыми — только одна бутылка кислого вина. К тому же к обеду начался холодный дождь. Я зарылась в сено, но сырость просачивалась сквозь щели сарая. Весь день лежала и цедила вино, больше ничего не было. Опьянение накатило к вечеру, спутало сознание, отчего стало немного проще и легче. Сквозь щель в двери наблюдала, как двое даже не каторжников, горожан, обшаривали дом напротив. На них были длинные серые плащи с нашитыми знаками — не грабители, а санитарные надсмотрщики, но в темноте их работа мало отличалась от мародерства. Они работали молча, быстро, вынесли что-то замотанное в тряпки. Дом и сарай, где я пряталась, не трогали. Сараи мародеров вообще мало интересовали, ценного тут было мало. Ночь была кошмаром. Я дрожала от холода, зарывшись в сено, но это не особо спасало. Дождь прибил пыль, но запах гнили после него стал лишь сильнее, он висел в сыром воздухе, как туман. Я не знала, что хуже — этот запах или этот ледяной холод в промокшем насквозь сарае. Утром тошнота была такой сильной, что я меня вырвало желчью, голова раскалывалась. Я, шатаясь, побрела в ближайший опустевший дом. Нашла головку чеснока, остатки солонины. Съела половину там же, остальное забрала с собой. Травяной настой ни вкуса, ни облегчения не приносил. Просто жидкость, но хотя бы теплая. Засыпая, я почувствовала, как чешется нога. Вскочила в панике, осматривая каждый сантиметр кожи, но ничего не нашла. Зуда в воздухе по-прежнему не было. Седьмой день я почти не выходила. Лежала, прислушиваясь к пустоте улицы и к нарастающей слабости в собственном теле. Еда еще была — я выцеживала последние капли настоя из кувшина, жевала вяленое мясо. Торопиться все равно было некуда. Только ждать. Вечером пришел жар: тело ломило, будто меня переехала та телега с трупами. Ночь была беспокойной — с соседней улицы донесся чей-то протяжный, безумный крик, потом плач. Я зарылась в сено и провалилась в тяжелый, лихорадочный сон. Мне было плохо. Утром я проснулась и поняла: я заболела. Кости ныли, глаза горели и слипались. Ощупала лоб — сухой и горячий, температура была высокой. Шатаясь, добрела до ближайшего дома, где нашла только воду, сморщенное яблоко и полбутылки вина. Съела и выпила все, почти не чувствуя вкуса. На улице каторжники, как обычно, грузили свою жуткую кладь. Я смотрела на них, уже почти не скрываясь, и им было все равно. Они спорили о чем-то, их голоса доносились обрывками сквозь шум в ушах: «…в этом доме золотых часов не было, я тебе говорил!» — «А я говорю, были! Кто-то опередил!» Я вернулась в сарай и снова легла, слабея. К вечеру жар стал невыносимым. Меня бил озноб, в подмышке кожа горела. Я нащупала там твердое, болезненное уплотнение размером с грецкий орех. Все было ясно, тут уж либо судьба, либо воля Господня. Помочь себе я не могла ничем. Девятый день. Я почти не двигалась. Кто-то зашел в сарай, тяжелые шаги загрохотали внизу. Я затаила дыхание, вцепившись в сено, вся сила воли ушла на то, чтобы не затрястись от озноба и не выдать себя. Шаги удалились, и я расслабилась. Бубоны появились еще и в паху, и на шее, я ощупывала их и плакала. Умирать совершенно не хотелось. Сознание расползалось, как чернильное пятно на сырой бумаге, границы стерлись. Я больше не понимала, где сон, где явь, где кошмар, а где реальность. Шумы с улицы — крики, скрип телеги, отдаленный лай собаки — доносились сквозь толстое, ватное одеяло. Звуки были приглушенными, лишенными смысла. Я в своей квартире, а это просто сон, откуда в моей квартире эти темные балки в паутине. Сейчас… Но веки стали тяжелыми. Откуда-то снизу доносился настойчивый, мерзкий звук — шорох и писк. Мыши или не мыши скреблись в сене. Может, они скреблись под кожей, в этих горячих, пульсирующих шишках? Или они ползли ко мне, чтобы съесть, когда я умру… или еще живую… Воздух… воздух чешется? Чешись, черт тебя дери! Забери меня! Или это зуд больного тела? Мама зовет пить чай, на кухне пахнет корицей и гнилью. Почему такой запах? Я должна встать… ноги не слушаются, они прикованы к соломе цепями… Господи, забери меня отсюда, — думала я в бреду, и я уже не понимала, о чем молюсь — о смерти или о возвращении. К ночи мне стало на все плевать, пусть хоть что-то случится, только бы тело перестало болеть. Утром лучше не стало, просветов не было. Я не могла ни есть, ни пить. Даже мысль о движении вызывала приступ тошноты и дикой боли в раздувшихся, пульсирующих узлах. Я уже не видела ни дома, ни мамы, ни балки, только белое, слепящее пятно солнца сквозь щели. В какой-то момент сознание отключилось, и не осталось ни зуда, ни света — ничего. Утренний свет заливал комнату, я лежала в своей кровати, в своей квартире. Сердце стучало, как бешеное. Я села, захлебываясь воздухом. Ощупала подмышки, шею, пах — ничего. Лоб прохладный, ни температуры, ни слабости. Меня бросило в холодный пот, воздуха не хватало. Я сидела, обхватив голову руками, и пыталась дышать — глубоко, медленно, как учили на курсах. Но легкие слушались с трудом. Они помнили марсельскую вонь, а тело помнило боль.