Зуд времени

Арчетри, 1635 год

В этот раз мне повезло найти работу служанкой у аптекаря. Бартоломео Риччи, хмурый старик с руками, пропитанными запахом трав, спросил, отличу ли я шалфей от руты. Я справилась, он хмыкнул и взял. Я немного разбиралась в травах, и это оказалось полезнее, чем я думала: меня чаще оставляли толочь коренья и сушить листья, чем мыть полы и чистить котлы, особенно, если ученик аптекаря пропадал. Тут мне тоже везло, ибо ученик был знатный бездельник, душа его к работе не лежала. Синьор Риччи частенько охаживал его тряпкой, ворча: «От Франчески больше толку, чем от тебя!» Франческой назвалась я, мое настоящее имя здесь бы звучало чужеродно. Что поделать, родители ведь не знали, что мне придется путешествовать вот так. Вот уже почти три года я служила у аптекаря, и уже начинала размышлять, что, если зуд не придет в ближайшие пару лет, мне придется уехать, чтобы они не заметили, как я не старею. Аптекарь жил и работал при Сан-Никколо, район Ольтрарно, и я выходила из дома разве что на рынок, в церковь и иногда на праздничные сборища. Я долго не знала, кто живет неподалеку от нас в Арчетри, но и до слуг обсуждения дошли со временем. Впрочем, у меня почти не было шансов увидеть того, кого инквизиция держала под замком, пока аптекарь однажды не решил сделать меня посыльной. Дом стоял на склоне холма, просторный, но небогатый. Дверь открыла молчаливая женщина в темном платье и чепце. Сначала она посмотрела на корзину, потом на меня. — От аптекаря Риччи лекарства для синьора. Просил передать и узнать, хватает ли прошлых снадобий. Меня впустили без лишних слов. Внутри было прохладно и сумрачно, пахло уксусом и сухими травами. В комнате главенствовал стол, заваленный рукописями, чернильница. На полках — инструменты: циркули, линейки, стеклянные линзы в оправах и несколько книг в потрепанных переплетах. Старик сидел за столом, согнувшись, почти касаясь лбом разложенного листа. Спина была скрючена, плечи казались узкими и хрупкими под просторной темной одеждой. Он держал лист вплотную к лицу и читал через увеличительное стекло. — Кто там? — спросил он, не поднимая головы. — Лекарства, синьор. — Оставьте. Я поставила пузырек с раствором, сверток порошков, баночку мази на стол. Исписанные бумаги лежали неровной стопкой. Я машинально придвинула один лист ближе к свету. — Не трогайте. Он резко накрыл его костлявой ладонью. — Простите. Но я успела увидеть строки. — Тяжело, наверное, работать, — сказала я. — с таким зрением. Он тихо усмехнулся. — Дочь помогает, ученики. Да и я не смог бы дать своему беспокойному уму отдыха, даже если бы пожелал того. Я все же взглянула на лист у него под ладонью. — Вы пишете, что ускорение не зависит от веса тела, — сказала я тише. Он очень медленно повернул ко мне голову. — Вы читаете? — Немного, — я протянула ему еще один лист с пола. — Вы бы не разбрасывали их так, мало ли кто зайдет и прочтет. На бумаге были наброски — окружности, орбиты, солнце в центре. Он взял лист, и его пальцы заскользили по нему, будто пытаясь на ощупь понять, что там изображено. — Аристарх Самосский тоже говорил о Солнце в центре, — сказала я еще тише. — Ни Коперник, ни вы — не первые. Он чуть заметно нахмурился. Морщины на лбу стали глубже. — Вы знаете слишком много для служанки, которая приносит лекарства. Я не удержалась и спросила. — Почему вы отреклись? Вот Бруно не стал. — У Бруно были другие обвинения, — произнес он после некоторого молчания. — Небесные тела — лишь часть его дела. Но ты слишком многим интересуешься, девочка. И слишком много говоришь. — И все же. Он вздохнул. — Он был готов умереть за то, во что верил, а я не был готов умереть за то, что знал. — Он осторожно, бережно сложил испачканные чернилами листы. — Я стар, и тогда был стар. Я хотела предложить помощь — прибрать, что-то сделать. Но он резко, махнул рукой, прежде чем я открыла рот. — Уходите. Не навлекайте внимания ни на себя, ни на тех, кто вас послал. И передайте благодарность синьору Риччи. Я поклонилась и пошла к двери. У самого порога его голос остановил меня снова. Я обернулась. Он сидел, снова сгорбленный над столом, его силуэт сливался с сумерками комнаты. — Если бы я сумел сохранить расположение иезуитов, — сказал он, глядя в пустоту перед собой, — то жил бы на свободе и публиковал бы, все, что хотел. И тебе на свободе будет лучше. Он сделал паузу, и добавил: — Свобода любит молчание. Я вышла, тихо закрыв за собой тяжелую дверь.