Зуд времени

Ахен, лето 799 года

Мне едва стукнуло шестнадцать, когда я оказалась там. Я путешествовала во времени всего четыре года, и лишь один раз застряла в прошлом надолго — в Болонье. И вот уже почти год жила в Ахене. Мне повезло устроиться. Король Карл приказал строить каменный дворец, работа кипела, и руки требовались всегда. Я жила с другими служанками в деревянном доме с глинобитными стенами, на чердаке, вповалку. Мы обстирывали строителей и мастеров, штопали прохудившееся, готовили и разносили еду и воду — делали все мелочи, чтобы не отвлекать рабочих от главного. Работа была нелегкой, но были еда и общение. Девочки, пусть и казались мне иногда простоватыми, были добрыми. Я уже достаточно расслабилась, чтобы не ждать зуда каждую секунду. Порой мне даже казалось, что я могу остаться здесь навсегда. Я назвалась Аделой — простое имя этой эпохи. В один из дней я несла два тяжелых глиняных кувшина, теплых от полуденного солнца. Вода из ручья у подножия холма была мутноватой, но рабочие пили ее жадно. Стройка гудела, камень стучал о камень, скрипели лебедки. Кто-то ругался на латыни, кто-то на франкском. Я не смотрела вверх — знала, что с лесов всегда смотрят вниз. — Осторожно, — сказал кто-то рядом, и один из кувшинов у меня перехватили из рук. Я резко обернулась, готовая отстаивать свое. Передо мной стоял парень — худой, пыльный, с белой полосой извести поперек лба. Слишком молодой для мастера, но и не подмастерье-мальчик. Лет девятнадцать. — Я верну, — сказал он спокойно. — Ты уронишь. Он уже держал кувшин одной рукой, второй смахнул с моего плеча сухую щепку. Я растерялась: не привыкла, чтобы ко мне прикасались без спроса. Он отнес кувшин к тени стены, поставил рядом с каменными блоками и позвал остальных: — По очереди. Не толкаться. Кто-то фыркнул, но послушались. Когда он вернулся за вторым кувшином, я все еще стояла, не двигаясь. — Ты новенькая, — сказал он. — Нет. — Значит, я был невнимателен. — Он взял второй кувшин, но на этот раз не ушел сразу. — Ты из этих мест? Я покачала головой. — Я тоже, — ответил он после паузы. — Значит, у нас есть хоть что-то общее. Сверху кто-то позвал его, и он отступил, уже пятясь к лесам. — Спасибо за воду… Адела? — спросил он, как будто проверяя догадку. Я кивнула. — Я Ансельм. Он полез вверх по деревянной лестнице, быстро и легко, как будто высоты для него не существовало. Я все-таки подняла глаза. Свет бил в арки, камень внутри еще был сырой и пах известью. Леса казались слишком хрупкими для такого купола. Он остановился на уровне второго яруса, обернулся — просто чтобы посмотреть вниз, и задержал взгляд на мне. Я подхватила кувшины и убежала, раскрасневшись. Каждый вечер мы ходили на службу. Она шла в капелле, та уже стояла под куполом. Внутри — камень, привезенный из Италии, колонны со старыми античными капителями. Я стояла сбоку, ближе к стене: не придворная, просто пришла вместе с другими женщинами. Ансельм — среди мастеров, но ближе к проходу. Руки в известковой пыли, он стоял слишком прямо, как будто все еще на строительных лесах. Я изучала его уголком глаз. Когда диакон начал псалом, звук поднялся к куполу — и вернулся эхом, и все невольно подняли головы. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, может быть, слишком быстро. Он отвел глаза, но потом снова посмотрел на меня — уже намеренно. Когда служба закончилась, люди выходили тесно. Его локоть коснулся моего рукава. Он отдернул руку, словно обжегся. — Прости, — тихо. Я кивнула. И он замедлил шаг, чтобы идти позади меня. Берта, одна из служанок, вечером смеялась, что молодой мастер-то заметил нашу Аделу. Я покраснела и укуталась в платок крепче. На следующий день он ждал меня у источника — там, где женщины набирали воду. Стоял в стороне, долго не решался подойти. Когда я осталась одна, все же собрался с духом. — Это… — и протянул ладонь. На ладони — темно-зеленый камень, отполированный с одной стороны. — Его все равно бы отбили. Я взяла. Камень был холодным. — Он тяжелый. — Купол тоже тяжелый, — ответил он и тут же смутился. — Я хотел сказать… он выдержит. Я впервые улыбнулась, и он в ответ. Мне нравились его улыбка, серьезность, и даже то, что он выше меня на голову. У меня никогда не было парня — ни в настоящем, ни в прошлом, я всегда была слишком настороже. Но Ансельм был другим. С ним было легко, хоть я и стеснялась. Ранним вечером пару дней спустя я сидела на низком бревне у дома, чинила разошедшийся край своей рубахи. Двор почти пуст, остальные ушли в дом — холодало. Он появился с другой стороны двора, в руках — связка тонких деревянных клиньев. — Я отнесу их утром, — сказал он зачем-то. Я кивнула, как будто понимала, что это и зачем нужно. Он стоял слишком долго и молчал, потом все-таки спросил: — Ты была сегодня в капелле? — Да. — Там свет… другой. Я не знала, что ответить, мне было сложно воспринимать капеллу как новое чудо, я ведь видела и не такое. — Там тихо, — сказала я. Он сел рядом и вдруг совершенно неумело положил ладонь на бревно между нами, потом его мизинец коснулся моего пальца. Я замерла, и он тоже. Ансельм повернул руку ладонью вверх, и я посмотрела на нее: известковая пыль в складках, сбитая кожа. Я знала, что в этом времени такой жест значит гораздо больше, чем в моем настоящем. И все равно вложила пальцы в его ладонь. Он вздрогнул и осторожно, почти незаметно сжал их, будто проверял, можно ли. Я не убирала руку, и какое-то время мы так сидели. Он смотрел на меня внимательно, будто изучал лицо. Ничего не говорил. Мне казалось, у него нет слов, и это было хорошо, потому что я тоже терялась. Я никогда так за руку с парнем не сидела. И все же я думала, что в моем настоящем времени это почти ничего не значило бы, а тут — это было уже что-то важное, почти обещание. Не знаю, сколько времени прошло. Нас спугнул шум из дома, и мы разошлись в стороны. Это случилось не в капелле и не в саду, где все слишком на виду, а за складом камня, где пахло сырой известью и мокрой древесиной. Уже темнело: такие сумерки, когда лица еще видны, а глаза — уже нет. Я принесла мастеру кувшин воды и шла с пустым обратно. Ансельм ждал, как всегда будто бы случайно. Он теперь часто встречался на моем пути, улыбался, иногда помогал. Берта, конечно, не упускала возможности пошутить. Вот и сейчас он стоял, прислонившись к стене. — Ты долго, — сказал он. — Мне не принадлежит время, — ответила я машинально и тут же пожалела. Он был выше меня на голову и подошел слишком близко. Я чувствовала тепло от его плеча сквозь шерсть туники. — Ты… — начал он и запнулся. — Что? — я смотрела ему прямо в грудь, не в лицо. Он поднял руку. Сначала хотел поправить мой платок — промахнулся. Пальцы задели щеку. — Прости. Я вдруг засмеялась. — За что? Он наклонился так быстро, что я не успела ни понять, ни решить. Его губы коснулись моих, это длилось одно мгновение, и он тут же отступил. — Я не должен был, — сказал он хрипло. Мир вдруг стал слишком узким — только его дыхание, его взгляд, мое собственное сердце, которое колотилось так, будто вот-вот выдаст нас обоих. Я не знала, что делают в таких случаях, поэтому сделала самое честное: встала на мысочки и поцеловала его сама. Он замер на секунду, ответил, а потом засмеялся. И поцеловал меня еще раз. И я впервые не хотела, чтобы зуд пришел. Вечером на хозяйском дворе было тихо. Большая работа утихала с закатом: каменщики уходили, известь остывала в корытах, лошади жевали овес. От капеллы тянуло теплом нагретого за день камня. Я несла корзину с выстиранным бельем, когда он догнал меня за амбаром. — Ты опять убегаешь, — сказал Ансельм, улыбаясь, но тихо, чтобы не услышали. — Я не убегаю, — ответила я. — Я работаю. Он взял корзину из моих рук и поставил на землю. Солнце садилось за строительные леса, и свет ложился ему на лицо — такое упрямое и живое. — Когда снимут леса, — сказал он, — я попрошу мастера отпустить меня, хочу свою работу. И свой дом. Я засмеялась, но сердце у меня забилось сильнее. — И кто будет в том доме? Он не ответил сразу. Только протянул руку и осторожно убрал с моей щеки прядь волос. В тот век мужчина мог быть грубым, но он не был. Ансельм наклонился и поцеловал меня. Уже не первый раз, но в этот раз сильно и уверенно. У меня от таких поцелуев земля уходила из-под ног. Я вдохнула запах извести и дерева от его рубахи. Его ладонь осторожно легла мне на талию — я не отстранилась, наоборот, сама шагнула ближе. Мои пальцы вцепились в ткань его туники. Я чувствовала, как под ней бьется его сердце. Его рука скользнула выше, под край моей туники. Теплая ладонь коснулась кожи. Мир сузился до этого прикосновения, но он оторвался и прижал меня к себе. — Адела… Я не знала, что сказать. В моем времени такие моменты были простыми. Здесь — это был шаг в судьбу. Он провел ладонью по моей спине, как будто еще немного — и назад дороги бы не было. Я уже не думала о грехе, я хотела запомнить его тепло, но он остановился, отступил на полшага, все еще держась за меня. — Я не хочу, — тихо сказал он, — брать тебя вот так за амбаром украдкой. Я хочу привести тебя в дом через дверь. Я смотрела на него и не знала — смеяться или плакать. Он поцеловал меня еще раз и отпустил. В ту ночь я лежала в своем углу на чердаке, долго не могла заснуть и думала, возможно ли это. Мы — пожениться? Жить здесь? А вдруг зуд не придет никогда? А если придет — смогу ли я остаться? Утром было сыро. Камень после ночного дождя темнел и блестел. Я услышала короткий, обрывающийся крик и не сразу поняла, в чем дело. Выбежала со двора, пригляделась. На строительной площадке уже столпились люди: кто-то крестился, кто-то смотрел вверх. Леса у южной стены стояли, как прежде, только одна перекладина болталась под странным углом. — Кто? — спросила я, но мне не ответили. Тело лежало неловко, рука вывернута, голова в сторону, как будто он просто хотел посмотреть на меня. На виске — темное пятно, слишком темное для дождевой воды. Кто-то говорил: — Скользнул. Камень мокрый. — С самого верха. — Мальчишка… Мальчишка. Меня никто не пытался удержать, может быть, потому что все и так знали. Я упала на колени в грязь, на это было совершенно плевать. — Ансельм, — позвала я. Я коснулась его щеки, кожа была еще теплой, это было хуже всего. — Вставай, — сказала я тихо, как тогда, у амбара. Из трещины в черепе медленно текла кровь, смешиваясь с известковой пылью. Белое и красное. Строили дом Божий. Кто-то накрыл его грубой холстиной, Берта подошла и обняла меня, помогая встать. Мне было нечем дышать. Еще вчера он говорил про дом, сегодня его не было. Хоронили быстро, отпели коротко. Завернули в саван, привезли на маленькое кладбище, вырыли могилу. Камень вместо надгробия, имя нацарапают позже. Я стояла в стороне: не жена, не невеста. Никто. Священник прочитал слова о пыли и земле, и все было кончено. Люди расходились почти сразу — у каждого своя жизнь, своя работа. Я встала на колени и положила ладонь на холодный холм. Земля была еще рыхлой. В тот момент я хотела, чтобы пришел зуд. Чтобы не видеть, как земля оседает, не думать, что я больше никогда не узнаю, каким был бы наш дом. И вот тогда впервые я поняла, почему нельзя привязываться. Не потому что больно терять, а потому что я уйду, а они останутся. Воздух вокруг не чесался. Зуд пришел позже, через несколько месяцев, когда я уже не могла смотреть на эти леса, на камень, которого он больше не коснется. Даже теперь, много лет спустя, мне больно это вспоминать. Не только то, что было, но и то, что не случилось. Я помню его губы, его ладонь под тканью, его желание сделать все правильно, не украдкой. И мне больно, что он умер, так и не коснувшись меня по-настоящему. Никто больше никогда не был так осторожен и нежен со мной. Иногда он мне снится, мой Ансельм. Я не смогла принести сюда даже его камень.