Зуд времени

Кембридж, Тринити-колледж, 1668 год

— Вы совершенно напрасно думаете, что одна такая, — я вздрогнула и выпрямилась. Я сидела напротив него в кресле с высокой резной спинкой, обитой темно-зеленым бархатом. Косой свет декабрьского солнца бродил по комнате. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний двор колледжа, и сквозь мутноватые стекла были видны силуэты, пересекающие замерзшую траву. Стены до половины были закрыты дубовыми панелями, выше побелены, и на них висели несколько гравюр: анатомические рисунки, схема солнечной системы, какой-то сложный чертеж с линзами. Книги лежали везде: на подоконнике стопкой, на полу, на свободном стуле, даже на подушке узкой кровати в углу. Мы беседовали третий день, и в этот раз он был одет свободно — простая рубашка с широкими рукавами. Темные волосы до плеч, не напудренные, чуть взлохмаченные — он то и дело запускал в них пальцы, когда думал. Лицо молодое, но уже с постоянной складкой между бровей. Он писал, склонившись над столом, и я видела, как перо царапает бумагу. Рядом лежала призма — треугольный кусок стекла, отбрасывающий радужные блики на стопку листов. — Что вы имеете в виду? — Вы говорите, что не встречали других, — он отложил перо и посмотрел на меня с тем же выражением, с каким рассматривал призму на свету. — Но это не доказательство их отсутствия. Представьте, что в темной комнате летает десять мух, вы зажигаете свечу на одну секунду. Сколько мух вы увидите? — Несколько. Может, одну. — Именно. Не видеть — не значит, что вещи нет. Так же и с людьми, которых вы ищете: их может быть больше, но вы их не заметили. Я молчала, переваривая. — Давайте подойдем к этому математически, — он взял новый лист и начал писать. — Обозначим: N — общее количество «перемещенцев» за всю историю человечества. Скорее всего это число очень мало. Вы за двадцать лет не встретили никого и в ваше время это не распространено. Давайте возьмем хотя бы ваше время. Какое там население? — Восемь миллиардов. Перо замерло на полуслове. Он поднял голову и уставился на меня — глаза стали круглыми, как у совы: — Как далеко вы во времени от меня? — 340 лет примерно. Он положил перо и откинулся на спинку стула. Смотрел на меня долго, не мигая. Потом резко встал, подошел к окну, повернулся спиной к свету. — И как такое количество посчитали вообще? Где все эти люди обитают? —Это все население Земли, цифры примерные, но многие страны ведут перепись населения, можно объединить. В ваше время население примерно семьсот миллионов. — Почему так много людей? Не было войн, эпидемий? — Были, просто медицина стала лучше, наверное. Он быстро вернулся к столу, схватил перо, начал писать, бормоча под нос. — Хорошо, допустим, в ваше время вы ведете такой серьезный учет всего населения. Тогда весьма вероятно, если бы вас было много, вы бы знали. Это слабо, но подтверждает мою гипотезу о разреженности. Пусть их число невелико; скажем, лишь несколько в великом мире. — Я не понимаю, — честно сказала я. — Я переведу. Поскольку вас мало, вероятность встретить такого же человека еще ниже. Но мало — не обязательно значит «один». — Вы говорили, что не контролируете перемещения. Предположим, никто из гипотетических других — тоже. Значит, их траектории во времени так же случайны, как ваши. Он взял новый лист, нарисовал несколько ломаных линий — резких, угловатых, пересекающихся в разных точках. — Вот ваша линия. Вот гипотетическая линия другого. Чтобы встретиться, нужно совпадение по параметрам: оказаться в одном времени — не дне, даже не веке, оказаться в одном месте. Одновременно в одном месте, понимаете? Теоретически возможно. Практически — почти никогда. Если число таких людей велико, встреча редка. Если мало — еще реже. Сколько встреч вы совершаете ежедневно? Сколько случайностей должно совпасть, чтобы вы встретили нужного человека в этом мире? Математика здесь проста в сути, но трудна в применении: множества людей, их траектории жизни, сходство одежды, местные обычаи — все усложняет наблюдение. Вы говорите, что не встречали других, — Ньютон отложил перо. — Но что вы имеете в виду под «встретили»? Я замялась: — Ну… увидела кого-то, кто тоже перемещается. Он поднял бровь: — Вы сами сказали: вы носите одежду, похожую на местную или переодеваетесь здесь. Сейчас вы выглядите неотличимо от окружающих. Стараетесь не выделяться. Другие, вероятно, делают то же самое. Как вы отличите такого человека от обычного жителя эпохи? Я открыла рот… и закрыла. — Я не знаю… У них нет… опознавательных знаков, — медленно проговорила я. Он встал и начал ходить по комнате. Сапоги стучали по деревянному полу. Я заметила, что так ему легче думалось — шаг туда, шаг обратно, от окна к столу, от стола к двери. — Давайте формализуем. — Он остановился у стола, постучал пальцем по бумаге. — Обозначим: A — множество всех людей, которых вы видели в прошлом, B — множество перемещенцев, которые существовали в тех же местах и временах. Вопрос: каково пересечение этих множеств? — Я не знаю, — призналась я. — Я же не могу их опознать. — Именно! — Он снова зашагал. — Вы не можете определить, принадлежит ли человек к B, если у вас нет критерия распознавания. А критерия у вас нет. Он остановился у окна. — Следовательно, ваше наблюдение «я никого не встречала» означает только одно: вы не встретили никого, кого опознали как перемещенца. Оно не означает, что вы не встречали перемещенцев вообще. — То есть я могла сидеть с таким в одной таверне? Работать рядом? — Все возможно, — кивнул он. — Вы могли даже любить такого человека и не знать, что он — такой же, как вы. Он подошел ближе, сел на край стола, прямо на стопку бумаг — те жалобно хрустнули под ним. — Скажите, а если бы вы встретили другого — вы бы признались ему? Первой? Я задумалась. — Не знаю… Наверное, испугалась бы. Мало ли кто он. — А он, вероятно, испугался бы вас. И вы разошлись бы, приняв друг друга за местных. — Значит, мы можем проходить мимо друг друга всю жизнь и не знать? — Именно. Ваше перемещение — не только дар, но и кляп. Вы не можете крикнуть: «Эй, свои!» — потому что не знаете, кто свой, а кто сожжет. Ньютон снова сел за стол и быстро написал: — Допустим, в популяции P (люди данной эпохи) есть подмножество M (перемещенцы). Вы — элемент M. Вероятность того, что случайный человек из P — перемещенец, равна M/P. Но! — он поднял палец. — Чтобы вы его опознали, нужно, чтобы он проявил признак, которого нет у обычных людей. А этого признака нет. Если нет отличительного признака, распознать невозможно. — То есть математически… — Математически, количество встреченных вами перемещенцев может быть любым — от 0 до M, встреченного за ваши путешествия. Вы просто не можете это узнать. Он помолчал. — Знаете, что самое страшное в этой гипотезе? Что, возможно, они рядом все это время. А вы слепы. Я спросила: — Но как тогда узнать? Есть же способ? Он покачал головой: — Если нет объективного теста — никак. Вы можете придумать систему опознания, но для этого нужно, чтобы другие тоже ее придумали и применяли. — Например? — Например, все перемещенцы, попадая в эпоху, оставляют в условленном месте условный знак. Но для этого нужно, чтобы, — он выводил на листе по пунктам, — кто-то придумал систему, все о ней узнали, все могли ее применять, система работала через века. А для этого вам нужно встретить хотя бы кого-то такого же. — Это невозможно, — вздохнула я. — Почти невозможно, — поправил он. — Итак, что мы имеем: вы не встречали никого, кого опознали как перемещенца, это не исключает, что вы встречали их, не опознав. Это также не исключает, что их вообще нет, хотя я склоняюсь к тому, что это явление и оно подчиняется какому-то закону. Это также не исключает, что они есть, но так же хорошо прячутся, как вы. Единственный способ узнать — создать систему опознания и надеяться, что кто-то еще ее создал. — И что мне делать? — То же, что и всегда, — ответил он. — Жить, наблюдать, надеяться. — Я бы хотела это остановить. Я молчала. Он взял со стола яблоко — зеленое, с красным бочком — и повертел в руках. — Тут я вам не помогу. Я не понимаю природу этого явления, и у вас слишком мало данных. И очень много вопросов. — Яблоко хрустело на зубах. Он говорил с неприлично набитым ртом, но ему было все равно. —Например, вы говорите, что можете тут умереть и были близки к этому. Значит ли это, что при смерти вы пропадете и там? Или вернетесь туда, пережив смерть? Было бы интересно это проверить. — Вы же гипотетически это спрашиваете, Айзек? Научный интерес? Он усмехнулся впервые за весь разговор. — Ну, я еще не дожил до того, чтобы так далеко заходить, не переживайте. Или вот этот ваш зуд. Он с возрастом стал приходить раньше, вы стали к нему более чувствительны или как это происходит? Вы ведь анализировали все для выживания, не для постижения, не так ли? Я кивнула. Он снова начал бродить по комнате. —Непостижимо, у меня в голове не укладывается, нет таких законов, которые бы ваши перемещения объяснили. Сколько же еще мы не знаем! И вы, вы двадцать лет уже в этом, и никакого научного анализа, никаких данных, только слова! Он остановился и навис надо мной. — В общепринятом представлении, — начал он, — время течет равномерно для всех. Но ваши наблюдения показывают иное. Для вас оно дискретно. Ваше тело не стареет там, где вы находитесь, но память фиксирует каждый день. Значит, время действует на сознание, но не на материю. Этого я не понимаю. Не укладывается в законы. Но могу построить логику перемещений. Он снова подошел к окну, бросил огрызок в угол. — Представьте реку. Для всех она течет в одну сторону. Вы же — камень, который иногда бросают против течения. Вы видите берега, которые уже прошли, но вернуться в ту же воду дважды… — он усмехнулся. — Гераклит был прав. Нельзя войти в одну реку дважды. Но можно войти в ту же береговую линию. — То есть? — Вы не меняете воду, вы меняете точку наблюдения. История, которую вы видите, уже случилась. Вы на нее не влияете — или влияете так незначительно, что это не меняет общего русла. Я кивнула: — Я не нашла ни одного подтверждения, что изменила хоть что-то. Люди умирают так, как должны. События происходят так, как записано. — Значит, вы — наблюдатель вне причинно-следственной связи, — он повернулся ко мне. — Ваше присутствие учтено. Вы всегда были там. — Знаете, — сказала я, — ваши рассуждения не сделали мне легче. — Наука не обязана делать легче, — ответил Ньютон. — Она обязана быть точной. Я верю в то, что есть вещи, которые я пока не могу объяснить. Ваша способность — одна из них. Возможно, через четыреста лет физики найдут объяснение. Или раньше. Но моих знаний мало. Вот, что мы можем сделать. — Время суток, когда появляется зуд. Связь с фазами луны, если заметите. Ваше состояние — голод, усталость, страх. Частота перемещений. Длительность пребывания. Есть ли закономерность в том, куда вас забрасывает — времена года, географические точки… Все, что сможете заметить, любая закономерность. Если вы вернетесь, — сказал он на прощание, — я хочу продолжить. У меня будут новые вопросы. — Я не выбираю, когда вернуться. — Я помню, но если — я буду здесь. А если нет, то эти данные помогут другим ученым. Вы ведь не только ко мне хотели обратиться, не так ли. — Нет, есть еще двое, кто бы над этим мог подумать, но я пока их не встречала. — Ну, так подготовьтесь, чтобы не с пустыми руками и измышлениями хотя бы к ним прийти. Пока очень мало информации, но я подумаю. — Айзек, а вы не боитесь, что я — дьявольское наваждение? Он даже не улыбнулся: — Дьяволу не нужна наука. А вам — да.