Зуд времени

Флоренция, 1613 год

Утро выдалось холодным, хотя солнце уже поднялось над крышами. Я сидела на ступенях церкви Санта-Мария-Новелла, подобрав под себя ноги и стараясь не касаться спиной холодного камня. Одежда была прохладной для ранней весны: простая рубашка и темная юбка, которые я стирала в Арно раз в неделю. Мимо шли люди: купцы в длинных плащах с бархатными воротниками, женщины в тяжелых шерстяных платьях, служанки с корзинами, монахи в коричневых рясах. Никто не смотрел на меня. Я была просто еще одной нищей у церковных дверей. Флоренция пахла навозом, жареным мясом с уличных лотков, прокисшим вином из канав и ладаном из открытых дверей храмов. Узкие улицы между высокими каменными домами были забиты людьми и телегами. Я была тут уже месяц и столько же пыталась найти работу. Ходила к трактирщикам, торговкам на рынке. Везде одно и то же: «Откуда ты? Кто твой хозяин? У тебя есть рекомендации?» Я говорила, что приехала из Сиены, что осталась одна, что готова работать за еду и угол, но в этот раз мне не везло, и работы не было. Потому я сидела на ступенях и ждала, когда откроется рынок: там можно было стянуть яблоко или краюху хлеба, если торговец зазевается. Площадь Санто-Спирито как всегда была битком. Под навесами торговцы начинали расставлять и нахваливать товар: овощи, сыры, вяленое мясо. Я встала с холодных ступеней и побрела между прилавками, делая вид, что ищу, что купить. Я почти уже взяла яблоко, когда почувствовала руку на своем заду. — Красотка, что одна ходишь? — я ощутила рядом запах перегара и обернулась. Передо мной мелкий церковный служка, каких полно при любой церкви. Лет тридцать, сальные волосы, масляные глазки. Руки его снова тянулись ко мне. — Не трожь, — сказала я тихо, чтобы не привлекать внимания. Он засмеялся, слюнявые губы растянулись в улыбке. — А то что? Позовешь стражу? Думаешь, они за тебя, нищенку, вступятся? Я отступила назад, уперлась спиной в чей-то прилавок. Он шагнул следом, и я за что-то зацепилась ногой и упала, пыталась подняться, но понимала, что борьба уже неизбежна. Люди вокруг делали вид, что ничего не замечают. И вдруг откуда-то сбоку в него влетела корзина. Служка схватился за голову, вытаращив глаза. Надо мной стояла девушка — молодая, полная, с пышными темными волосами, выбившимися из-под чепца. Она была на сносях, живот был достаточно круглый, и тяжело дышала, гневно раздувая ноздри. — Пошел вон, пес! — крикнула она. Голос низкий, грудной, резанул по ушам. — Еще раз увижу, пожалуются твоему настоятелю! Служка зыркнул на нее, на меня и сбежал быстрее, чем я успела моргнуть. Девушка протянула мне руку, и я поднялась. — Спасибо, синьора, — сказала я, поднимаясь. — Как я могу вас отблагодарить? Она махнула рукой — ерунда и развернулась, чтобы уйти. — Синьора! — окликнула я. — Вы же за покупками, я могу помочь? Она взглянула на свою совершенно пустую корзину. — Ничего не поделать, — пожала она плечами. — Торговцы отказываются продавать мне краски. Говорят, только муж может купить. — Краски? — переспросила я. — Только муж может купить или слуга по его заказу? — Слуга, наверное, может, но мне не продают, не знают. Я огляделась. В толпе мелькнула знакомая чумазая рожица беспризорника, с которым мы иногда делили хлеб. — Джеронимо! — крикнула я. Он подскочил мгновенно. — Чего тебе? — Вот что, — я повернулась к девушке. — Синьора, дайте ему денег и список, он сходит в лавку. Девушка смотрела недоверчиво. — Вы уверены? Это же мальчишка с улицы… — Уверена. Какую лавку? — Торговец на площади Сан-Лоренцо, — быстро сказала она и протянула бумажку. — Если спросят, для кого — скажи, для мастерской синьора Стиаттеси. Вот список, тут все, что нужно. — Запомнил? — Я наклонилась к Джеронимо. — Сходишь в лавку, купишь краски для мужа синьоры. И отнесешь по адресу, который назовет синьора. Получишь монету. Мальчишка расплылся в улыбке. — А если не отнесу? — Тогда завтра тебя найдут в Арно ниже по течению, — ответила я. Он показал язык, схватил монеты, список и был таков. — Он точно принесет? — девушка все еще сомневалась. — Точно. Это для него простой заработок, и если вы будете брать краски регулярно, он может стать постоянным. Он не дурак. Она помолчала, глядя вслед мальчишке, потом неловко повернулась ко мне. — Пойдемте домой. Дождемся его. А я пока вас угощу — вы, я вижу, голодны. Я хотела отказаться, но живот предательски заурчал. Дом оказался небольшим, небогатым, но ухоженным. Мы прошли на кухню. Очаг был сложен из камня, над ним висел котелок. На полках — глиняные миски, кувшины, связки сушеных трав. У окна — деревянный стол, грубый, но чистый. Девушка жестом указала мне на лавку. Она поставила передо мной миску с дымящейся полбой, полила оливковым маслом, положила ломоть грубого серого хлеба и стакан разбавленного вина. Это была богатейшая пища для меня, может быть, лучшее, что было за месяц. — Ешьте, — сказала она и медленно опустилась на лавку напротив, придерживая живот. Я старалась есть медленно, хотя руки дрожали от голода. — Не нужна ли вам служанка? — спросила я, ни на что не надеясь. — Мне нет, но я поспрашиваю, вы же себя предлагаете? — Я кивнула, жуя. — Мне кажется, кому-то из знакомых служанка нужна была. — Вы меня уже дважды спасаете, — улыбнулась я. — Второго раза еще не было, — отрезала она. — Я ничего не обещаю. В дверь постучал Джеронимо, запыхавшийся, но довольный, вручил девушке сверток. Получил монету, быстро о чем-то с ней переговорил и был таков. Она вернулась к столу и развернула сверток — тюбики, пакетики с порошками, какие-то баночки. — Это невозможно, — сказала она, не обращаясь ни к кому. — Рисую я, а купить материалы не могу. Почему нам всегда нужно просить позволения? — А что вы рисуете? — спросила я, вдруг осмелев. — Картина там, наверху, в мастерской. Я почти закончила. Хотите посмотреть? Я кивнула, дожевала, вытерла рот и поднялась. Мастерская занимала весь второй этаж. Свет лился из огромного окна, забранного слюдой. На полу — пятна краски, тряпки, банки с кистями. У стены стояло огромное полотно почти в человеческий рост. Я взглянула на картину и замерла, кажется, даже забыв дышать. Олоферн лежал на кровати. Мощное тело, еще недавно полное силы, выгибалось в предсмертных конвульсиях. Мышцы напряжены, пальцы отчаянно вцепились в простыню. Рот открыт в агонии. Над ним склонилась Юдифь, и ее синее платье было ярким и самым невинным пятном на картине. Одной рукой она держала его за волосы, другой меч, которым уже наполовину даже не отрубила, а отрезала ему голову, и кровь заливала простыни. Служанка на заднем плане удерживала вырывающегося Олоферна. Все это было невыносимо реально, как будто я наблюдала убийство в окно. Я не могла отвести взгляд, не могла сделать вздох, опустилась на пол и просто смотрела какое-то время, пока все же не поднялась и не подошла ближе. Протянула руку, почти касаясь холста, и сделала несколько шагов назад. Мне пришлось проморгаться, чтобы вернуть зрение, и я поняла, что плачу. — Я почти закончила, — сказала девушка откуда-то сзади. Я обернулась. Она стояла у окна, опершись ладонью на поясницу — Это… это… — я не могла найти слов. Воздух застревал в горле. — Вы думаете, такая работа может понравиться тем, кто ее увидит? — спросила она. — Она их шокирует, — выдавила я и снова повернулась к картине. Второй раз я рассматривала уже спокойнее, хотя сердце все еще бешено колотилось. — Она его ненавидит, — сказала я. Девушка подошла ближе, встала рядом. Мы смотрели на картину вместе. — О, да, — ответила она задумчиво. — Она его ненавидит. Я опустила взгляд на свои покрытые мурашками руки. — Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что показали это. Она тепло улыбнулась. — Не за что. Приходите завтра к обеду. Я скажу, будет ли работа. Я поняла, что пора уходить и поклонилась. — До свидания, синьора. Простите, не знаю вашего имени. Она громко засмеялась. — Артемизия.