Эхо Снейпа

      Следующая неделя прошла в лихорадочном ритме. Уроки, студенты, лекции, отработки, склоки между факультетами и бесконечные отчеты. Но в мыслях Гарри постоянно крутился один и тот же образ: неподвижный портрет, который внезапно ожил, чтобы излить на него свой едкий сарказм. Это «эхо» Снейпа не давало ему покоя. В итоге он нашел повод — необходимость принять новые протоколы безопасности для Хогвартса, которые можно было легко обсудить за трапезой. Но Гарри явился лично в кабинет директора. Макгонагалл, как всегда, была рада его видеть, но ее взгляд стал чуть более проницательным. — Не часто ты стал заглядывать с такими мелочами, Гарри. Все в порядке? — Все прекрасно, профессор, — поспешно ответил он. — Просто подумал, что тут нам будет удобнее. Она кивнула, не сводя с него глаз. — Рада твоему рвению. Должна тебя предупредить, портрет профессора Снейпа… начал проявлять активность. Гарри сделал вид, что удивлен. — Правда? Я думал, он… просто украшает стену. — Как бы не так, — фыркнула Макгонагалл. — На прошлой неделе он дал профессору Финчу поистине бесценный совет по поводу нового состава факультетского зелья для Слизерина. Сказал, что если он не заменит корень аконтиума на вытяжку из ледяного папоротника, то его слизеринцы к Рождеству будут не умнеть, а покрываться инеем. И, как оказалось, был, черт побери, прав. Гарри с трудом сдержал улыбку. Это было так на него похоже. Даже в виде портрета. У них был новый профессор по зельеварению и Гарри готов был съесть свой гриффиндорский галстук, он был уверен, что Снейп возненавидел бы Дэвида с первого взгляда. Дэвид Финч англичанин, но в конце семидесятых его семья переехала в Америку, он был воспитан другой страной и был полной противоположностью Снейпу. Дэвид заразительно улыбался, он умел дружить, был легкий на подъем и очень обаятельный. Они с Гарри с первых же минут нашли общий язык. Сам же Гарри был не просто профессором ЗОТИ, но и деканом Слизерина. Сначала это известие стало шоком для всех, но постепенно стало понятно, что послевоенные годы никто кроме него не справился бы с этим лучше. После войны Гарри отучился в Академии Авроров, но на работу в Министерство так и не вышел, поняв к концу обучения, что не хочет гоняться всю жизнь за преступниками и под конец жизни стать кем-то на подобие Аластора Хмури. А все к этому шло: Гарри многие годы мучали кошмары, он подозрителен сверх меры и совершенно разучился доверять людям. И вот Гарри уже четыре года являлся профессором Хогвартса. Когда Макгонагалл ушла на урок, Гарри остался в кабинете один. Он медленно подошел к стене с портретами. Финеас Найджелус тут же притворился спящим. Дериция Вонс храпела с прежним усердием. А портрет Снейпа смотрел прямо перед собой, совершенно неподвижный, как и семь лет до этого. Гарри кивнул хитро глядевшему на него Дамблдору и вернул свое внимание к портрету Снейпа. Подождал минуту. — Я знаю, что ты меня слышишь, — тихо сказал он. Никакой реакции. — Макгонагалл рассказала про зелье для Слизерина. Благодарю тебя. На холсте даже мушка не дрогнула. — Ладно, — вздохнул Гарри, разворачиваясь к выходу. — Как хочешь. — Твое присутствие, Поттер, действует на мою неподвижность раздражающе, — раздался тот самый голос. Гарри обернулся. Темные глаза снова были устремлены на него. — Подобно сквозняку, что проникает в щель под дверью. Неприятно и бесполезно. — А я думал, тебе понравилось в прошлый раз, — парировал Гарри, скрестив руки на груди. — Спустить пар на «спасителя магического мира». — Это было разовое развлечение, — отрезал портрет. — Не обольщайся. — Я не обольщаюсь. Мне просто интересно. — Интересно? — Портрет изогнул бровь. — Чем именно? Техникой портретной магии? Рекомендую «Тайны заколдованного холста» Филиппуса Финч-Флетчера. Скучнейший трактат, но для твоего уровня… самое то. Гарри подошел ближе, почти вплотную к раме. — Мне интересен ты. Что ты помнишь? Что чувствуешь? Ты — эхо. А что, черт побери, это значит? Портрет помолчал, изучая его. — Это значит, что я не сплю, не ем и не испытываю потребности посещать отхожее место. Что, несомненно, ставит меня на несколько ступеней выше в эволюционной цепи, чем тебя. А чувствую я… Раздражение. Скуку. Иногда удовлетворение, когда Макгонагалл следует моему совету и бестолочь Финч не губит очередную партию зелья. — А боль? — тихо спросил Гарри. — Ты помнишь боль? Глаза на портрете сузились. — Какая разница, Поттер? Боль ушла вместе с ним. Осталась только… пустота. И знание, что она была. Как шрам, который уже не болит, но который ты видишь каждый день. Гарри непроизвольно дотронулся до своего лба. Шрам давно не болел, но он все еще был там. Напоминание. — Он ненавидел меня, — сказал Гарри, не как обвинение, а как констатацию факта. — Он ненавидел многое, — парировал портрет. — Глупость. Безалаберность. Свои собственные слабости. Ты был просто… удобным фокусом для этой ненависти. Ребенок с глазами его вечного упрека и талантом отца ко всему, что он презирал. — А после? После того как он узнал, что я должен умереть? После того как смотрел мне в глаза? — Гарри настаивал, ему нужно было это выяснить. С этим «эхом» он мог говорить так, как никогда не смог бы с самим Снейпом. Портрет отвернулся, его взгляд устремился в окно, за которым клубились облака. — После… Было слишком поздно для ненависти. Осталась только обязанность. Долг. И отвращение к самому себе за то, что он не смог уберечь ни одного из вас. Ни ее. Ни тебя. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь похрапыванием Дериции Вонс. Гарри кинул быстрый взгляд на Альбуса, старик выглядел очень довольным. Гарри чувствовал, как что-то тяжелое и колкое сдвигается у него в груди. Эти слова, пусть и сказанные эхом, были самым честным признанием, которое он когда-либо слышал от кого-либо, кто был связан со Снейпом. — Он был храбрым человеком, — тихо сказал Гарри. Портрет резко обернулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь ярости. — Не надо его жалеть, Поттер! Он презирал бы твою жалость. Храбрость? Глупость. Упрямство. Неспособность по-другому. Он не был храбрецом. Он был пойман в ловушку собственного выбора и слишком горд, чтобы из нее выбраться. Не превращай его в еще одного святого в твоем личном пантеоне. Он этого не заслужил. Гарри смотрел на разгневанное «эхо» и вдруг понял. Этот портрет, эта коллекция сарказма и гордости, был, возможно, честнее самого Снейпа. У того были причины скрывать свои чувства, причины лгать и притворяться. У этого «эха» не было такой необходимости. Оно было тем, чем было. И в своей прямой, ядовитой честности оно было… освобождающим. — Хорошо, — сказал Гарри. — Не буду. Скажи лучше, что ты делаешь, когда здесь никого нет? Портрет, все еще раздраженный, фыркнул. — Читаю. Слушаю. Иногда сплю. Или притворяюсь, что сплю, чтобы избежать ненужных разговоров. — Что читаешь? — Библиотека директора обширна, - Снейп махнул на картину, которая весела немного в стороне, на ней было изображена огромная библиотека с сотнями книг, удобными диванами и столами. — В основном трактаты по зельеварению, которые никто все равно не тронет. Иногда что-то легкое. Например, твои официальные биографии. Читать их — все равно, что жевать вату. Полная бессодержательность. Гарри рассмеялся. Настоящим, невынужденным смехом. — Согласен на все сто. Я сам свою биографию не могу дочитать до конца. На лице портрета мелькнуло что-то, почти похожее на удивление. Ярость схлынула. — По крайней мере, ты не страдаешь излишним тщеславием. В этом его заслуги нет. Это все же твое собственное достижение. Это была почти похвала. Вернее, максимально похожая на похвалу вещь, которую можно было ожидать от этого источника. — Спасибо, — ухмыльнулся Гарри. Он провел в кабинете еще час. Их разговор больше не касался болезненного прошлого. Они говорили о новых указах Министерства, о глупости, которую порой несут в «Пророке», о том, почему слизеринская команда по квиддичу в этом году снова проигрывает. Это была дуэль умов, игра, в которой Гарри учился парировать уколы, а портрет, казалось, с некоторым удивлением обнаруживал, что его визави научился не только бросаться в бой сломя голову. Когда Гарри, наконец, собрался уходить, портрет произнес, глядя куда-то в пространство: — Он ненавидел чай с бергамотом. Считал его парфюмерной пародией на напиток. Предпочитал крепкий черный чай, без всего. Чем горче, тем лучше. Гарри остановился у двери. — Почему ты говоришь мне это? — Потому что это бесполезная информация, не несущая никакой эмоциональной нагрузки, — сухо ответил портрет. — Просто факт. Как то, что небо голубое, а трава зеленая. Тебе же нравятся факты? И снова он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Гарри вышел из кабинета со странным чувством. Он не получил ответов на главные вопросы. Но он получил нечто иное — нить. Тонкую, почти невесомую нить, связывающую его с этим эхом, а через него — с призраком человека, который не давал ему покоя даже спустя семь лет после своей предполагаемой смерти. И он знал, что вернется, чтобы потянуть за эту нить. Рано или поздно.