Вальтер делает выстрел.

Это было так волнительно. Перрон кишел народом, из вагонов высыпали мужчины в зелёной форме, которых моментально завлекали в жаркие объятья их родные и близкие. Ото всюду слышались обрывки разговоров, перебиваемые радостным плачем или залпом поцелуев, что сыпались на лица солдат. Афганистан оставил на них метку суровости и одарил напоследок ранними морщинами, сединой, а также тихим, невыразимым криком в глубине зрачков. В те трогательные моменты, когда их щёк касались губы матерей или жён, опаленные испытаниями лица смягчались, на мгновение становясь прежними. Было в этом нечто исцеляющее, словно сами ангелы спустились, даруя благословение. Люди проходили мимо, таща наперевес увесистые чемоданы и пакеты с продуктами. Семьи, дождавшиеся своих героев, не могли наговориться, бесконечно обнимаясь на ходу и в запале рассказывая все накопившиеся события. День выдался необыкновенно солнечный, несмотря на то, что совсем недавно прошел ливень. Летнее солнце подогревало асфальт, высушивая последствия непогоды, и в воздухе оседали испарения, налипая на кожу и создавая духоту. Рома утирал капли пота со лба, вглядываясь в череду зеленых гимнастерок, и чувствовал набат сердца, готового покинуть грудную клетку. Один из этих солдат — его отец. Мальчик держал фотографию с изображением Петра и поглядывал то на неё, то на мужчин в толпе, словно опасался вдруг не узнать его. Он никогда не встречал отца вживую. Мать узнала о беременности в тот момент, когда главы семейства уже не было в посёлке. Поначалу она говорила, что папа работает где-то очень далеко, а потом сообщила о его отъезде в Афганистан. Рома обернулся, когда на его плечо легла лёгкая рука матери. Оксана Пятифанова высилась за его спиной, посылая сыну теплую улыбку. Низкого роста, с фигурой миниатюрной статуэтки она стояла в черном сарафане в белый горошек. Её каштановые волосы касались лопаток, скручиваясь в завитки, а чёлка игриво свисала набок, вздернутая кверху из-за кудрявости. Она имела мягкие черты лица, что позволяло ей выглядеть значительно моложе своих лет. Округлые глаза, тонкий маленький нос, припухлые губы и острый подбородок создавали впечатление чистоты и наивности. Брови дугой придавали взгляду открытость. — Вон он, Рома! Это папа! — Она вытянула руку, указывая пальцем на мужчину. Наивное лицо лучилось радостью, а нежный мелодичный голос трепетал от предвкушения. Мальчик проследил за её пальцем и обнаружил, что к ним подошел человек. Было так странно, наконец, увидеть того, кому ты обязан своим рождением. Ромка изучал худого поседевшего незнакомца и пытался понять, что чувствует. Мужчина делал то же самое, чуть ли не придирчиво оглядывая отпрыска. Он щурился из-за солнца, дымя папиросой, зажатой в зияющей дырке в том месте, где были зубы. Часть резцов словно была выбита, судя по неровным сколам. Челюсть его покрывала грубая щетина, кожа местами была темно-коричневой от загара, от мужчины пахло табаком и потом, смешанных с копченостями и выпивкой. Его худоба показалась Ромке нездоровой, но он промолчал, решив, что говорить об этом будет излишне. Мальчик мельком взглянул на фото и сравнил увиденное с реальностью. Трепет отступил, являя пресное недоумение. Ему казалось, этот человек с фотографии, пышущий энергией и задором, какая-то глупая шутка. На фото отец обнимал своего пса, сияя широкой улыбкой. Все зубы на месте, на голове эффектный пробор, выбритое лицо и веселье во взгляде. В реальности же это был изможденный потрепанный полу-старик, смотрящий на него отнюдь не добросердечными глазами. Почему-то Роме стало неприятно. Захотелось уйти домой. — Ну, чего ты? Обними папу! — Оксана приняла ступор сына за стеснение и простодушно подтолкнула его в лопатки. Мальчик сделал усилие над собой, чтобы шагнуть вперед, и ему совсем не понравилось нарастающее волнение в животе. — Ну, здорово, сынок…- это прозвучало так чужеродно и подчеркнуто бойко, что Рома совсем сник. — че ты нос-то повесил, а? Иди уже сюда, балбес! — Шершавая рука притянула его к разящей потом гимнастерке. Роме пришлось потереться о нее щекой, улавливая признаки немытой одежды в виде пятен и жирных разводов. Второй рукой Пётр взлохматил ему чёрные волосы, и теперь это выглядело так, будто у мальчика на голове щетинился кот. Устойчивый сигнал неприязни бился о виски мальчишки. Он как можно мягче отстранился, пятясь к матери, и всё вытирал лицо рукавом футболки. Совсем не таких ощущений он ждал от первой встречи с отцом. — Какой он у тебя необщительный, Оксанка…немой что ли? — Пётр обнял жену за плечи, перекатив папиросу на другую сторону. — Петенька, он же тебя не видел ни разу, ему привыкнуть надо… — словно извиняясь произнесла мать, прижимаясь к мужу. На это отец снова перевел взгляд на сына. Что-то плескалось в этом прищуре, не имея малейшего намёка на теплоту. Серые глаза источали бездушие, граничащее с чем-то зверским, но затаённым, будто бы волк оценивал ситуацию, вычисляя подходящий момент для нападения. Ромка сглотнул и отвёл глаза, все равно чувствуя, как пылает затылок, который отец буравил насквозь.

*****

Ромка сидел в своей комнате, обхватив руками колени. Мальчик смотрел в окно, наблюдая за деревьями близ дома. Лёгкий ветер колыхал их, перебирая листвой, а редкие облачка лениво плыли по ясному голубому небу. Не так давно во дворе под яблоней, где Рома любил гонять мяч, отец соорудил вольер. Теперь в семье появился ротвейлер по кличке Граф. Этот пёс не мог похвастаться добрым нравом, поэтому Рома старался избегать контакта с ним. Всякий раз, когда он проходил мимо вольера, Граф низко опускал голову и рычал, широко расставив лапы. Мальчик буквально чувствовал, как злобный взгляд пса выжигает ему затылок. Стоило сделать резкое движение — и собака бросалась на металлическую сетку вольера, брызжа слюной. Мать тоже не пылала любовью к животному, однако иногда отец заставлял её или сына кормить пса, но чаще делал это сам. Только в Петре Граф признавал хозяина, ползая перед ним на брюхе. Оно и понятно — сложно не подчиниться, если противник не чурается грубой силы. Рома помнил, как Пётр однажды схватил ротвейлера за ошейник и поднял на уровень лица, когда тот имел неосторожность зарычать на него во время кормежки. Собака беспомощно болтала лапами, поглядывая вниз, а отец встряхнул её, как тряпку, и швырнул в другой конец вольера. Несмотря на скудные внешние данные, Пятифанов-старший обладал недюжинной силой, что сбивало Рому с толку. Через некоторое время пёс научился выполнять команды по типу «лежать», «место» и команду атаки, которой отец обучил его дабы прогонять с участка лисиц и шакалов. В условиях тайги поблизости они были нередкими гостями. Ромка поддел пальцем родимое пятно на груди и обвёл его подушечкой по контуру. Оно было яркого розового цвета и по форме напоминало расплывчатое сердечко. Он часто поглаживал пятно, стоило ему уйти в задумчивость. Вот и сейчас мальчишка просунул кисть под ворот футболки и повторял очертания розовой выпуклости, едва касаясь ногтем. Как-то давно Рома спрашивал у матери насчет такой необычной отметки на теле, но Оксана лишь бросила нечто неопределенное по типу: «может, было у кого-то из родственников». Их жизненный уклад переменился с приходом отца. Пётр требовал неукоснительного подчинения от членов семьи, устанавливал свои порядки во всём и был неумолим, если кто-то осмеливался перечить. Чаще этим «кем-то» был Рома. Оксана покорилась мужу практически с порога, прекрасно зная его характер, однако и она моментами вмешивалась в то, что Пётр называл «воспитательный процесс». Тёплая струйка защекотала верхнюю губу. Ромка вытер её пальцами другой руки и нахмурился, рассматривая кровавую юшку. Из зала раздавался оглушительный грохот боевика по телевизору. Пятифанов-старший раскинулся перед ним на диване, допивая очередную бутылку водки. Мать рыдала на кухне, сметая веником осколки, что разлетелись по комнате, когда отец семейства швырнул стакан в Рому. Всё началось с того, что Пётр позвал сына на кухню. Пьяным заплетающимся языком он назвал его по имени, Рома слышал, но продолжал смотреть мультики в зале, игнорируя папашу. Второй раз прозвучал более требовательно, и сердце мальчика предательски дрогнуло от надвигающейся угрозы, и всё же Ромка заставил себя не двинуться с места. Третий окрик сотряс весь дом, и тогда вмешалась мать. Оксана вбежала в зал и села рядом на диване, шепотом прося сына отреагировать. Вид у нее был безумный. Некогда красивая женщина стала похожа на пациентку психушки, волосы её топорщились, под глазами залегли круги, кожа посерела, а белки глаз усеялись красными паутинками. Она забросила косметику, потому что отец запретил, и начала носить убогие домашние халаты, лишь бы не привлечь ненароком взгляды чужих мужчин. — Сыночек, иди к нему… — она притянула Рому за футболку, дыша ртом. — иди, не зли его! — Оксана нервно рванула ткань, тут же отпуская. Мальчик молча отодвинулся и продолжил наблюдать за Чипом и Дейлом на экране. Боковым зрением он видел, как мать закрыла лицо руками и всхлипнула, перемещая ладони на волосы. — Рома, не испытывай судьбу! — Взмолилась она, сползая на пол перед ним и тормоша сына за плечи. — Он же!..Он не прощает такого! — Женщина осеклась, слыша возню, и быстро проговорила, всё ещё надеясь уладить ситуацию. Ромка перевёл пронзительные карие радужки на мать. Он боялся. Боялся того, во что превратил её этот человек за какие-то полгода. Перепуганная, забитая, лишенная радости, она напоминала отдаленный образ матери. Он боялся псины в вольере, который занимал его любимое место для игр, боялся задержаться со школы, внезапного молчания пьяного отца, его сбивчивых шагов, когда тот валился с ног, допившись до предела. Страх сковал его, врос в него, вынудил защищаться, изворачиваться. Однако намного сильнее был страх за мать. Он уже несколько раз вставал между ней и отцом, когда тот избивал её в пьяном угаре. Пётр переключался на сына и добавлял ему новых синяков на теле. В школе Рома врал, что упал с велосипеда или выдумывал историю активных игр с ребятами. «Если ты мужик, то и веди себя, как мужик! Стучат только сопляки и маленькие девочки!» Фраза папаши въелась в мозг намертво. Рома молчал. Он сносил побои, оскорбления, сам напрашивался на тумаки, но тем самым гораздо меньше доставалось маме. Мать была ему единственным близким человеком, и одна только мысль о том, что она может пострадать, вызывала в нем ужас. Ромка спрыгнул на пол и обогнул мать, по пути погладив её по волосам. Он вышел на кухню, шагнув под тусклый свет лампочки Ильича. Отец сгорбился над столом, как уродливый тролль, рука его сжимала пустой граненый стакан. Он почти засыпал и встрепенулся, качаясь на стуле и щурясь при попытке сфокусироваться на сыне. — Ты что же…щ-щенок! — Выплюнул он, скользя по лицу мальчика стеклянными глазами. — Тугой на уши? Сколько раз я тебя позвал? Рома поджал губы. Карие радужки затопила ненависть, переплетаясь со страхом. Тельце словно стянули цепи, утяжеляя и не позволяя сдвинуться. Он так и стоял, вдыхая зловонный запах перегара и жареной рыбы, которую мать готовила совсем недавно. Лопатками он нащупал стену и прислонился к ней, чтобы чувствовать хоть какую-то опору. — Ты че, сучонок, издеваешься?! — Последнее слово разбилось так же, как стакан, влетевший в дверной косяк недалеко от Ромы. Стекло будто взорвалось, протаранив голубую краску в стене и обнажив штукатурку. Звон летящих осколков пошатнул воздух, ударяя по перепонкам. Рома внутренне порадовался, что надел спортивные штаны, потому что мелкие куски стекла повредили только ткань, не добравшись до кожи. — Отвечай, когда я с тобой говорю, блять! В ответ Ромка лишь втянул губы так, что те зажались между зубами. Он смотрел на отца в упор, будто бы кидая тому вызов. Мальчик не знал, откуда в эти моменты в нем берется запал сопротивляться, но повиновался порыву, до последнего отстаивая свою линию. В коридоре раздались робкие шаги. Оксана выглянула из-за угла, во все глаза наблюдая за происходящим. Отец сорвался с табурета, на котором сидел, и ударил наотмашь, вложив в это действие всю ярость. Рука его проскользнула по воздуху, как небольшая коса, и со шлепком упала на лицо сына. Ромка не устоял на ногах, рухнув на пол. Затылок больно стукнулся о тумбу, и в голове запульсировала кровь. Щека и нос горели, будто Рома подержал их над огнем. Он чувствовал, как область удара наливается жаром. Делая вдох, мальчик понял, что втягивает носом что-то жидкое. Он шмыгнул, слыша влажный хлюп, и прислонил тыльную сторону ладони под ноздри. Поднеся руку к глазам, Ромка сглотнул, узнавая кровь. Сын исподлобья посмотрел на отца. Нутро его трепетало от несправедливости, злобы и горькой обиды. Белки глаз подернулись красным, лицо сделалось пунцовым, он заплакал беззвучно, почти не моргая, продолжая сверлить родителя смесью гнева, боли и горечи. Как же ему хотелось, чтобы отец исчез. Просто взял и растворился, будто его никогда и не было. Им с матерью жилось намного лучше без него. Когда Пётр наклонился к нему, обдавая сына смрадным дыханием, Рома мельком оглядел область груди папаши, свободную для обзора из-за майки-алкоголички. Ничего. Волна облегчения пронеслась по душе, родимое пятно точно не передалось по линии отца, иначе бы мальчишка вырезал его кухонным ножом или исцарапал камнем, лишь бы не иметь никакой связи с Пятифановым. — Я тебя, выродка, научу меня уважать… — процедил он, удерживая сына за шею. Тут перед ним возникла Оксана, повиснув на плече. — Петенька! Не надо, Петенька! — Лепетала она, сглатывая слёзы. — Что в школе скажут? Долго отговариваться не получится, Петь! — Заткнись! — Ромка вздохнул, так и оставив рот открытым, когда отец впечатал мать в стену, скинув с себя, как мешок с картошкой. — Ты воспитала его плаксой! Бабе нельзя доверять воспитание мужика! — Он замахнулся, Оксана прикрыла голову руками. Ромка не думал. Красный индикатор в его голове забил тревогу, необходимо было защитить мать. Быстро оглядев пол, он нашел крупный осколок от стакана и схватил его. Не медля ни секунды, мальчишка рванулся на отца и полоснул его по нижней части спины. Пётр выгнулся, заорав на всю кухню, и повернул остервенелое лицо на сына. — Мамку тронешь, я тебе этим кишки выпущу! — Рома держал перед собой треугольный осколок двумя руками, адреналин сотрясал его тело, он весь артачился, как зверёныш и сверкал чистым гневом во взгляде. Прозрачное стекло вымазалось в крови, что стекала ему на пальцы. Пётр неожиданно замер, сканируя эмоции на лице сына, а потом вдруг ухмыльнулся. — Вот…теперь вижу, мой сын! — Не без гордости изрёк он, покачнувшись от избытка алкоголя. Пошарив по карманам, Пётр вынул пачку сигарет и вставил одну в зубы. — Приберись тут. — Бросил он матери, подхватывая бутылку, и выходя из кухни. Рома размышлял обо всём случившемся. Был ли он хотя бы в половину таким же, как отец? Параллель с этим человеком совершенно не вызывала восторга у мальчика. По рассказам матери отец представлялся ему героем, едва не рыцарем в латных доспехах, а на деле это оказался бездушный жестокий подонок, понимающий только грубую силу. Для таких, как Пётр существовал лишь язык насилия. В серых радужках папаши четко угадывалось признание, когда Ромка ответил на понятном ему языке. Но мальчик сделал это не за тем, чтобы доказать что-либо человеку, по трагичной случайности приходящемуся ему родителем. Это был порыв защитить мать. Сам Рома не испытал ни грамма удовольствия от того, что натворил. Выброс адреналина, животный страх за маму, предчувствие расправы за этот выпад, а потом…грызущее чувство вины. Он сожалел, что причинил кому-то боль. Пусть это и чудовище в виде его отца. За спиной послышались шаги. Пятифанов-старший толкнул дверь в комнату сына и встал на пороге. Ромка повернул голову, чтобы следить за ним боковым зрением. — Пойди в магазин и купи коньяка на вечер. Люди придут, а на стол поставить нечего… — пьяно растягивая слова, пробурчал отец. Мальчик насупился. Он прекрасно знал, о каких людях речь. Папашу нередко навещали мутные типы, с которыми они потом вершили «грязные» делишки. Если в посёлке что-нибудь пропадало, то Рома не имел сомнений, с чьей помощью. — Давай деньги, — выдохнул мальчик, устав за сегодня выяснять отношения. — А ещё че тебе дать? Пойдешь и найдешь. — Где я тебе найду? — Взвился Рома, поднявшись на ноги. — Они на дороге не валяются! — Мне похуй, где! — Рявкнул отец, заставляя Рому вздрогнуть. — Залезь и стащи, значит! Но без коньяка домой даже можешь не соваться! Он хотел было выпалить что-нибудь в ответ, но за спиной отца возникла мать. Оксана мотала головой, как бы прося не накалять обстановку, и сын выдохнул поток негодования через ноздри. Мальчик взял с кровати любимую черную олимпийку с тремя полосками и просунул руки в рукава. — Молодец…время у тебя до шести вечера, балбес! — Пётр несильно хлопнул его по затылку, когда Ромка проходил мимо. На это мальчишка резко развернулся, метнув предупреждение во взгляде, но папаша лишь рассмеялся. — Ну, волчонок, а! Такого волчару можно вырастить! Пришлось снова сдержаться. Голубые радужки матери смотрели на него с мольбой, и мальчик молча сунул руки в карманы кофты, влезая в кроссовки.

*****

Ноябрь вот-вот перетёк бы в декабрь. Погода снаружи испортилась, и теперь небо затянули темно-серые тучи, а ледяной ветер пронизывал до костей. Опавшие коричневые листья ударялись о лицо, Рома едва успевал дышать от мощных порывов ветра. Он втянул шею в плечи, пытаясь унять дрожь. Организм отчаянно хотел спастись от холода, вызывая самую настоящую тряску. Рома не представлял, куда идти. Воровать он не собирался, но и подводить мать не имел права. Отец бы обязательно отыгрался на ней, зная слабое место отпрыска. Мальчик бесцельно бродил по улицам посёлка, хаотично соображая, что предпринять. Сначала он подумал о Бяшке, но его мать снова ушла в запой, и всё время он уделял ей, следя, чтобы та не наворотила дел. За спиной Рома услышал рокот мотора и отошел на обочину, позволяя машине проехать, однако по мере приближения к мальчишке автомобиль ехал всё медленнее. Ромка посмотрел за плечо-назад и насторожился, хмурясь. Милицейский УАЗик настиг его, плавно тормозя на обочине с противоположной стороны. Из опущенного окна высунулся лейтенант Тихонов, одетый в бушлат и шапку-ушанку с кокардой. — Ты шо это здесь блукаешь, пацан? — Сказал он низким прокуренным голосом. — Вышел шакалов покормить? — Карие глаза милиционера сощурились, когда тот заметил, насколько легко одет ребёнок. — Вам-то какая разница? — Ощетинился мальчик, так же сужая глаза. — Я нарушил что-то? Нет? Вот и езжайте, куда ехали. Тихонов усмехнулся, качнув головой. Сколько он уже успел повидать подобных сорванцов за годы службы. И милиционер прекрасно знал семейство Пятифановых. Пётр был приметным криминальным элементом до того как попал в Афганистан. Костя учился с ним и Оксаной в одном классе, уже тогда Пятифанов сколотил банду из себе подобных, устраивая разбой и мелкие кражи. У Петра был брат, которого застрелили на одной из разборок. Он и покойный брат Николай были детьми такого же бандита, каким стал Пётр. Семейный подряд, чтоб его. По сей день Константин не понимал, что Оксана нашла в этом ублюдке. По синякам и опухшей щеке Ромы Тихонов догадался, что одноклассник применяет те же методы воспитания, что и когда-то отец Петра. Руки сдавили руль в приступе внезапной ярости, но опытный милиционер совладал с эмоциями. — Забирайся, подвезу. Скоро дождь начнется, а ты тут маячишь, как тополь на Плющихе. — В помощи ментов не нуждаюсь! — Крикнул Ромка, но тут же почувствовал укол в груди. Считал ли он так на самом деле? Изо рта выскочило убеждение, вбитое отцом. Почему-то мальчик запоздало побоялся обидеть Тихонова. На это милиционер лишь закатил глаза и перегнулся через коробку передач, надавливая на ручку двери со стороны пассажирского сидения. — Слышь, малец, пьесу сворачивай и бегом в машину, — проговорил лейтенант, делая тон командирским. Его специфичный говор позабавил Рому. Буква «г», которая из уст мужчины звучала, как нечто среднее между «г» и «х», словно брала разгон напрямую из гортани, оглушая зычностью. — а то шакалы задницу отхватят, мамке шо потом скажешь? Под напором милиционера мальчик всё же пошел к автомобилю, всем видом изображая великое одолжение, хотя внутренне был рад, наконец, попасть в тепло. Едва он запрыгнул в Уазик, то вжался в спинку сидения плечом и стыдился, что не может унять дрожь. Тихонов поджал губы, делая вид, что внимательно смотрит на дорогу. Он передвинул ползунок на печке в центр, и поток горячего воздуха хлынул на Рому. Машина тронулась, неторопливо ползя по разбитой дороге. Константин держал руль одной рукой, а вторая по-барски покоилась в районе колена, отбивая ритм по серо-голубым брюкам. Он искоса глянул на попутчика, проверяя, насколько тот согрелся. Ромка совсем расслабился, подставляя ладони под самую печку. Пальцы его были багровыми от мороза, и мальчик шипел, явно чувствуя болезненные покалывания от смены температур. — Тебя куда? Домой? — Нет! — Вдруг выпалил Рома, широко распахнув глаза, но тут же осекся. — То есть…я же только вышел, погулять хочу…- он надеялся, что достаточно убедительно сказал, однако лейтенант прищурился, и его взгляд затопило понимание. — И как тебе гуляется на морозе? Нос ещё не отпал? — Привычным строгим тоном изрёк Тихонов, кивая на тонкую олимпийку. — Мамка шо там? Нормально всё? — Нормально… — выдохнул Рома, опуская глаза. — да какая Вам разница? Как хочу, так и гуляю! — Он вскинул голову, сдвигая брови на переносицу. — Одна любит, другая дразнится, вот и вся разница! — Тихонов повторил его мимику, зыркая на мальчишку, но крылатое выражение смягчил, дабы поберечь детские уши. — Давай-ка не кобенься! Батю я твоего со школы знаю. Он в свое время так же «прогуливался», когда дед твой его из дома вышвыривал. Ромка стиснул челюсти и посмотрел себе на кроссовки. Пальцы сдавили обивку сидения. Как же унизительно было всё это. Он скитался по улицам, как бродяга, опасаясь возвращаться в собственный дом. — Голодный небось? — Голос лейтенанта стал мягче, но все равно звучал повелительно. Будто соглашаясь с ним, живот Ромы заурчал, на что мальчишка втянул его, придавливая к спине в надежде, что тот замолкнет. — Нет! — Огрызнулся Ромка, вызывая у Тихонова смешок. — Не бреши, — кинул лейтенант, улыбаясь, и повернул в направлении участка.

*****

В кабинете Тихонова Ромка принялся с аппетитом поглощать еду. Рядом с канцелярской утварью, стопкой исписанных бумаг и чёрным стационарным телефоном стояла белая керамическая тарелка с синей каймой, в которой лежали бутерброды с сыром и копченой колбасой. Их милиционер сделал ещё утром перед выходом из дома. Он собирался перекусить, вернувшись в участок, но судьба подбросила ему по пути голодного ребёнка, что сейчас аж прикрывал от удовольствия глаза, смакуя каждый кусок. В металлической кружке пах бергамотом сладкий чай. Рома запивал им, делая осторожные глотки, дабы не обжечься. По обыкновению щурясь, Тихонов еще раз посмотрел на мальчишку. Скинув кроссовки, он забрался на стул по-турецки, сидя вплотную к широкому рабочему столу лейтенанта. Ближе к щиколоткам штаны имели посеченные полосы, как от мелких лезвий. На руках и шее виднелись отметины, как если бы его кто-то грубо хватал или бил. Милиционер напрягся, опуская брови на глаза. Не должен мальчик двенадцати лет переносить такие испытания. Невольно вспомнилось собственное детство, от чего желудок сжался. Отец Константина тоже был милиционером и работал в те времена, когда эта профессия считалась почетной и престижной. Это обстоятельство накладывало обязательства на подрастающего Костю. Как сын капитана милиции он должен был блистать во всём, начиная от оценок и заканчивая спортивными соревнованиями. В том случае, если Костя отклонялся от идеала, отец наказывал его, увеличивая нагрузку. Бывало, Тихонову приходилось отжиматься триста раз, пока родитель считал, сидя рядом, и заставлял начинать сначала, если сын не достаточно низко опускался. Он устраивал для него раннюю пробежку, задавал решать задачи, опережающие школьную программу на год, оставлял на морозе на полчаса в одном свитере, чтобы закалить организм. С возрастом сын начал огрызаться, выказывая личное мнение, и тогда в ход шли затрещины, усмирявшие пыл. Впрочем, несмотря на периодическую трёпку, Костя продолжал гнуть свою линию, ударяя по авторитету отца непослушанием. Его кабинет не отличался чем-то вычурным. Широкий рабочий стол с ящиками, стационарный телефон на нем, лампа, стопки документов, шкафы с папками, настенные часы квадратной формы и портрет Ельцина, к которому Тихонов сидел спиной. В комнате витал устойчивый запах синего Винстона и древесно-цитрусовых духов милиционера. Этот аромат преследовал мужчину, куда бы он ни шел. Уазик пропах этим насквозь, как и бушлат, как и череда голубоватых милицейских рубашек. Ромка прищурился, заостряя внимание на медной статуэтке человечка на лошади. Она стояла недалеко от лампы, человечек был одет в шаровары с четко выведенными лампасами, гимнастерку и папаху. Над губой у него виднелись густые усы, а из-под папахи выглядывал чуб. Одной рукой он держал повод, а вторую занес над головой, вытягивая шашку. — Что это? — Мальчик кивнул на предмет, проглотив кусок бутерброда. — Это донской казак, — Тихонов улыбнулся уголком рта. — сувенир с малой Родины. Я то сам из Ростова. А сюда попал лет в четырнадцать, когда отца по распределению направили. — Выглядит грозным… — задумчиво выдал Ромка, продолжая смотреть на статуэтку. — А то! Характерные ребята! — Лейтенант хрипло усмехнулся. — Наелся? — Да, спасибо, дядь Кость. В тарелке не осталось ничего, кроме редких крошек. Кружка тоже опустела. Рома откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. — Так Вы, значит, казак? — Ну, скорее потомок. Дед ещё казаковал, а мы вот…в другое русло подались с батей, — лейтенант стянул бушлат и повесил его на спинку кресла. Рома замолчал, обводя глазами помещение. За шкафом для формы блеснул гриф гитары, прижатой к стене. — Играете? — Мальчик кивнул на инструмент, и Тихонов перевел взгляд в направлении кивка. Привычным прищуром он смотрел на гитару, словно в пригласительном жесте склонившую гриф набок. Тихонов начал играть еще будучи пацаном, подсматривая технику у местных дворовых гитаристов. Методом проб и ошибок он сам научился перебирать струны, чтобы выходило вполне себе сносно. Постучав ногтем по крышке стола, милиционер поднялся, будто всё же решившись, и обогнул рабочее место, подойдя к шкафу и обхватив рукой гриф. Гитара оказалась в его руках, легонько брякнув. Самая обыкновенная классическая, светло-коричневого цвета, с нейлоновыми струнами, небольшая по размеру. Ромка с интересом проследил за ней, когда мужчина прошел мимо него и взялся за кресло, вытягивая в центр комнаты. Лейтенант сел, уложив инструмент на бедро, и его пальцы левой руки заскользили по аккордам, пока правая размеренно дергала струну за струной. — Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня… — низкий голос с хрипотцой был тут очень кстати, придавая звучанию особый шарм. — отзовется ли сердце безбрежное? Несказанное, глупое, нежное. Снова сумерки входят бессонные, снова застят мне стёкла оконные…там кивают сирень и смородина, позови меня, тихая Родина… Ромка поймал себя на мысли, что сидит на стуле, обхватив колени и поставив на них подбородок. Он бы всё отдал, чтобы это мгновение длилось вечно. Не было страха, не было гнетущих мыслей о завтрашнем дне, был только кабинет, лейтенант и чарующая, отдающая чем-то родным и сокровенным песня. Карие радужки наблюдали за движением мозолистых пальцев Тихонова. Вот бы и Ромке так же однажды научиться играть. Музыка действовала, как живительный источник, воскрешая всё лучшее внутри и навевая приятные размышления. — Позови меня-я-а-а на закате дня-я-а-а, позови меня, грусть, печаль моя, позови меня… — голос лейтенанта взвился, срываясь в полет постепенно, и так же поэтапно стих, приземляясь. Раздался настойчивый стук в дверь. Тихонов прекратил играть и метнул прищур в её сторону. — Да. В проеме показался Доронин. Упитанный мужчина с седыми усами заглянул внутрь, держа в пальцах какие-то бумаги. — Не помешал? — Заходи, Алексеич, — милиционер махнул кистью, приглашая, и отставил гитару, уперев её в стол. Доронин вошел, быстро оценивая обстановку. Он задержал взгляд на Ромке и протянул Тихонову отчет. Лейтенант пробежался зрачками по строчкам, прежде чем цокнуть и чуть ли не брезгливо швырнуть их себе на стол. — Блять, пианино?! — Ругнулся он, позабыв о присутствии мальчишки, но потом скривился, приложив руку к груди, как бы извиняясь. — Пианино-то как они вытащили? А главное, пёрли как? На горбу, блять?! — Та пёс его знает! Я только от потерпевших, свидетелей опросили, никто ничего не видел, никто ничего не знает. — Короче, пианино у нас ноги отрастило и гуляет по посёлку, — изрёк лейтенант, выуживая сигарету из пачки, и подкурил её зажигалкой. — ладно, скажи Талалаеву, пусть мальца домой отвезет, а мы разбираться будем. И тут Ромку прошибло, словно кто-то выронил ему на затылок обух топора. Который час? Глаза мальчика устремились на квадратные часы. Он сглотнул, понимая, что стрелка неумолимо движется к шести, а коньяк он так и не достал. Его снова затрясло, но теперь уже не от холода. — Малец, всё нормально? — Голос Тихонова тлел где-то на задворках, пока мальчишка отчаянно соображал, как ему быть. — А? Д-да…все нормально… — как в трансе ответил тот, чем вызвал острый прищур у лейтенанта. — перемёрз, наверно… — Дома чаю горячего пей побольше и под одеялом сиди, — бросил милиционер, набирая номер Талалаева на диске телефона. — Алло, Витя? Зайди ко мне.

*****

Трёпки было не избежать, это уж точно. Всю дорогу, что они ехали домой, Ромка думал об этом, и органы скручивало всё сильнее. Сердце рвалось наружу, молотя в рёбра, тело пробирала жуткая дрожь. За окном Уазика мелькали дома, почти полностью голые деревья, прогибающиеся под ноябрьским ветром. Рома снизу-вверх посмотрел на бесцветное выражение лица Виктора Талалаева и еле сдержался, чтобы не броситься умолять его развернуться. Если бы милиционер повернул сейчас голову в его сторону, то заметил бы блеснувшие на нижних веках слёзы. Рома топил их в себе, но те просачивались, будто потешаясь над ним. По неведомой причине мальчик вернулся мыслями к Тихонову. Посторонний человек был так добр к нему, проявлял участие, разговаривал с ним на равных, а не из позиции надсмотрщика. Как бы он хотел, чтобы за рулем оказался дядя Костя, а не смурной Талалаев, всем видом показывающий презрение к пассажиру. Водитель открыто игнорировал присутствие мальчика, словно на соседнем сидении никого нет, а сам он просто едет патрулировать. Рома попытался пару раз завести с ним разговор, но тот ограничивался короткими ответами по типу «да» и «нет». Уазик затормозил у двора Пятифановых, и Талалаев молча поднял брови, как бы спрашивая, почему мальчик всё ещё в машине. Сглотнув ком, Рома трясущейся рукой открыл дверь и выскользнул на улицу, обнимая себя за плечи. — Спасибо… — прошептал он, однако вряд ли Талалаев слышал, тронувшись моментально, как мальчишка оказался за пределами служебного автомобиля. Перед мальчиком вырос неприветливый угрюмый дом, над которым зловеще сгущались черные тучи, обещая самый холодный и яростный дождь. А ведь не так давно он был его тихой обителью, той самой крепостью, где душа находит отдохновение. До того, пока эту крепость не занял враг. Псина в вольере разрывала глотку лаем, наскакивая на сетку рабицу. Звенья щелкали после каждого толчка лап, было слышно, как пёс берет разгон из одного края вольера и на полном ходу врезается в другой, одержимый жаждой крови. Так хотелось заткнуть эту тварь, чтобы не привлекала внимание деспотичного хозяина. Сорвалась первая капля, с глухим стуком упавшая Роме на ухо. Он посмотрел в небо, обхватил себя руками и зажмурился, когда заряд капель начал приземляться на олимпийку и лицо. Небо будто опрокинулось на него тропическим ливнем, за секунды вымочив до костей. Вода ощущалась, как бурная морская волна, поглощающая с головой. Дождь барабанил так, словно ненавидел крыши домов, заборы, землю, окна и людей, которым не повезло в этот момент оказаться снаружи. Пробиваясь через черноту непогоды, на крыльце дома загорелся желтый свет. Ромка вздрогнул, предчувствуя, как отец выходит из дома и сползает по ступенькам шаткой походкой. Он уже приготовился получить затрещину, слизывая с губ дождевую воду. Среди какофонии шипящих капель мальчик разобрал торопливые шаги, голубая калитка скрипнула, и встревоженное лицо матери показалось из-за неё. — Рома! — Она на выдохе подбежала к сыну и приобняла его за плечи, подталкивая во двор. Они вдвоем шлепали по лужам, взбегая на крыльцо. — Солнышко, да ты весь промок! — Женщина была на грани плача, руки её дрожали, пока она стаскивала насквозь мокрую олимпийку. — Я не принес… — голос по-дурацки вибрировал из-за трясучки, и со стороны казалось, будто Рома заикается. — Не думай об этом, — мать отмахнулась, взгляд её стал железным. — скорее в дом! Она буквально втолкнула ребёнка в его родной дом, встречая сопротивление на пороге. Дверь за Оксаной закрылась, поглотив шум воды. В нос ударил прогорклый запах табака, но он разительно отличался от того, что Рома унюхал в кабинете Тихонова. У лейтенанта был терпкий аромат, кружащий облаком в аккордах духов, а запах в доме раздражал слизистую, протягивая щупальца зловонного яда в легкие. В нем четко угадывалась примесь дешевых смол, придающая душок горелой резины. Из кухни раздавались пьяные голоса и звон рюмок, проходя в свою комнату, Рома уловил нотки порезанного на дольки лимона и шоколадно-древесную горечь напитка. Так мог пахнуть именно коньяк. Задавая немой вопрос, Ромка обернулся на мать. Та медленно моргнула, поджимая губы. Она сама достала выпивку, поняв, что сын не успеет ко времени. Глаза мальчика сощурились, а брови сбились на переносице, образуя силуэт орлиных крыльев. Он буравил радужками свежий замазанный тональным кремом синяк над верхней губой матери. Когда Рома уходил, этого точно еще не было. — Не обращай внимание, пустяки, — Оксана помотала головой, пытаясь улыбнуться, но это скорее походило на спазм нерва. В этой жуткой пародии на улыбку Ромка заметил пустоты там, где ещё днём были верхние резцы. Слёзы подкатили к горлу, щипая ноздри, но мальчишка проглотил их, топя в недрах живота. Нельзя проявлять слабость. Он так берег мать, так старался защитить, и сейчас будет ошибкой сплоховать и разреветься при ней. Они вместе сидели в комнате Ромы, мальчик забрался на постель с ногами, а мать расположилась полубоком, с тревогой поглядывая на дверь. Оксана подвинула к нему стопку сухой одежды, и Ромка тут же облачился в длинные шорты и черную футболку. Дверь на кухню была распахнута, и обрывки разговоров долетали до их слуха довольно четко. — Ну, ты мочишь, Папирус! Пианино! — Говоривший закашлялся сквозь смех, выражая потрясение. — Ты как его скомуниздил то вообще? — А тебе скажи, — прыснул второй голос. — ловкость рук, так сказать. — Та у него ключ от хаты был, он же раньше с этой тёлкой жил, вот и воспользовался случаем! — Каркнул отец, вызывая дребезжание других смешков. — Завтра загоним на рынке в Дивнодольске, менты и почесаться не успеют. — Нам бы по-хорошему чем посерьезнее заняться… — четвертый, судя по звуку, затянулся сигаретой. — надо будет перетереть с человечком одним, может наладит мосты… — Слышь, братва, а время сколько? — Дык уже семь, а что? На это отец лишь злобно усмехнулся, чиркая зажигалкой, чтобы прикурить. — Оксана! — Рявкнул Пётр, и мать, как по команде, вскочила на ноги, с готовностью выбегая в коридор. Ромка фыркнул, отворачивая лицо к ковру на стене. Дрессированная, как псина в вольере. Он до безумия любил мать, но в ту же минуту испытывал к ней что-то среднее между жалостью и отвращением. Как она так может себя вести? Почему никогда не дает отпор? Очень скоро по коридору разнесся топот. Пётр с ноги толкнул дверь в спальню сына и прошагал в центр, сверля того стеклянными мутными глазами. — Опоздал, — на смешке выдал он, однако веселости в этом не было. Только предвестник скорой экзекуции. — ещё и за бухлом мать ходила. Не стыдно, блять?! — Он подался вперед, продавливая авторитетом, заставляя сжиматься в комок и отводить взгляд первым. Но Ромка продолжал смотреть, тараня ладони сжатыми намертво пальцами. — Вставай! — Прошипел отец, распаляясь еще больше от упрямства сына. — Петенька! — Оксана снова попыталась докричаться до голоса разума в пьяной голове, за что и поплатилась. Муж хлестнул её наотмашь, ногой выпинывая в коридор. Женщина издала сдавленный выкрик и затихла у стены, прикрывая себя руками. Дружки на кухне продолжали звенеть рюмками и беседовать, будто ничего не происходило. — На этот раз мамаша тебе не поможет. Вставай, сучонок! — Пётр не мог допускать, чтобы отпрыск ставил под сомнение его авторитет. Непокорность и своенравие Ромы выводили его из себя, матёрый бандит привык, что ему подчиняются безропотно, а если нет…всегда можно сломать. Видя, что пацан не реагирует, он схватил его за шкирку и потащил на улицу мимо матери у стены и пьяных дружков на кухне. Пятифанов вёл мальчишку, как приговоренного на казнь, совершенно не заботясь о его комфорте. Он тряс его, рывками уводил из стороны в сторону, встряхивал, чтобы наверняка подавить в нем эту раздражающую привычку пререкаться. — Пусти! — Во всю глотку крикнул Рома, изворачиваясь в жесткой хватке отца. Пётр размахнулся и откинул сына так, что Рома стукнулся о землю и прокатился по ней метр, счесав кожу на руках и на щеке. Мужчина поравнялся с вольером, щелкая замком. Пёс тут же послушно подполз на брюхе, виляя обрубком хвоста. Пятифанов обхватил коричневый кожаный ошейник и дернул пса вверх, побуждая встать и выйти наружу. Он вырос перед Ромой, прижимая к ноге ротвейлера. Пёс утробно рычал, навострив уши в направлении мальчика, но всё посматривал на хозяина, не решаясь двинуться. Пётр неотрывно следил за эмоциями на лице Ромки, выискивая там страх или хотя бы испуг, но видел лишь настороженность. Ему это не нравилось. — Взять! — Распорядился Пятифанов, отпуская ошейник. Пёс рванул к мальчику, Рома инстинктивно прикрыл лицо, отползая. — Ко мне, Граф! — Гаркнул он, когда между псиной и ребёнком оставались ничтожные сантиметры. Ротвейлер сменил курс, возвращаясь к ноге хозяина, будто его швырнуло назад рикошетом. Пальцы снова обвили ошейник. Рома дрожал. Это выходило само собой. Резкий выброс адреналина вызвал настоящие конвульсии, на что Пётр довольно усмехнулся. — Взять! — Псина опять ринулась к мальчику. Рома вскрикнул, снова закрывая лицо. — Ко мне! — В голосе отца сквозила настоящая улыбка. Он поглаживал пса по макушке, наблюдая, как трясется нижняя губа мальчишки в рыданиях. Ромка стоял на четвереньках, упираясь ладонями в землю. Карие радужки темнели на фоне покрасневших белков глаз, слёзы срывались, как дождь, что сейчас немного затих. Он закусывал губу, уговаривая себя прекратить, но не помогало. Он был напуган и не мог ничего сделать. — Надеюсь, ты понял, кто здесь главный? — Пётр насмешливо вскинул подбородок, глядя на отпрыска свысока. — В следующий раз команда будет только одна. — Метнул он явную угрозу и завёл ротвейлера обратно в вольер.

***

В этот четверг он всё же решил посетить школу. Сиваконь какое-то время промывал Ромке мозги насчет успеваемости, но довольно скоро осознал, что это бестолку. Учителя шокировало падение показателей ученика, когда еще в прошлом году Рома уверенно держался в хорошистах. Классный руководитель звонил домой, вызывал мать на личную беседу, которая обычно заканчивалась обещаниями проконтролировать ситуацию, но по итогу менялось лишь платье Оксаны в каждую новую встречу. Затем пошли систематические прогулы. Роме попросту не хотелось, чтобы одноклассники в очередной раз пялились на новые синяки и ссадины, шушукаясь между собой. Большую часть времени он проводил на улице, слоняясь по посёлку с Бяшей, а если и появлялся в стенах школы, то не упускал возможность обобрать какого-нибудь одинокого ученика или сорвать на ком-то злость. Последняя накопилась в нем с избытком. Отец требовал выпивку и избивал сына в том случае, если тот возвращался с пустыми руками. Для этого нужны деньги, и выход мальчик нашел в «поборах», стряхивая рубль другой у школьников. Он научился давить силой, внушать страх и шел до конца, утратив чувство тормоза. Главным атрибутом стал нож-бабочка, подаренный отцом, когда тот был в хорошем расположении духа, что случалось редко. Возможно, это и подстегнуло мальчишку промышлять разбоем. Всяко проще запугать, имея при себе оружие. Бабочка работала безотказно, стоило Роме сверкнуть ею у лица жертвы. Перемены в нем определенно произошли, это в первую очередь отметили в школе. Обычно тихий добрый Рома вдруг обернулся настоящим зверенышем, огрызаясь с учителями, сбегая с уроков, терроризируя других учеников. Он уже попадал с ножом в кабинет директора, но по неизвестной причине покидал его без особых последствий после звонка отцу. Тот что-то эмоционально говорил директору в трубку, а затем секретарь просто выставлял мальчика за дверь. Вскоре весь педагогический состав просто махнул рукой, устав с ним бороться. Никакие походы к директору и разговоры с родителями не возымели эффекта. Отныне бывший хорошист Рома занимал нишу отпетого хулигана школы вместе со своим верным другом Игорем Будаевым. Второй проявил себя после того, как их дуэтом стал руководить Ромка. Они и раньше хорошо общались, а теперь стали не разлей вода. И всё же была в его жизни та самая звезда пленительного счастья. Среди непроглядной тьмы, упавшей на его судьбу кляксой дёгтя, сияли призывной синевой глаза Полины Морозовой. Исключительная девочка. Не похожая ни на кого, кто посещал эту школу. Она перешла к ним в класс недавно, переехав из города Заречного. Местный травник и фельдшер на пенсии дед Харитон взял внучку на попечение после трагической гибели её родителей. Как правило, никто не расспрашивал её о подробностях, не принято было поднимать такую страшную тему, но Ромка слышал от местных сплетниц, что это была автомобильная авария. Полина изумила Ромку в первую очередь особой, утонченной красотой. Она походила на Наташу Ростову своими повадками, вроде бы так звали героиню из фильма, который как-то смотрела мать по телевизору. Не то чтобы Рома слыл заядлым любителем литературы, тогда бы он точно знал, что персонаж фильма взят из книги, но запомнил её поведение на экране, пока ждал, когда же закончится это нудное кино, и начнутся мультики. Среди ватаги привычных, возможно даже посредственных одноклассниц Морозова казалась ему белым лебедем. Что-то новое, диковинное, приятное глазу. Она виртуозно управлялась со скрипкой, знала поименно почти всех музыкальных классиков, была увлечена Шекспиром, но ни в какую не хотела увлечься Пятифановым. Как Ромка ни пытался обратить на себя её внимание, всё заканчивалось провалом. С другой стороны он понимал, что ему никогда не угнаться за ней. Куда ему неотесанному и приземленному? Однако упрямая его часть противилась, требуя признания. Чем он хуже? Он и постоять за неё сможет, и цветы преподнести, и ещё кучу всяких дурацких глупостей, которые так любят девчонки. Он подкараулил её у школьных ворот, хотел проводить домой. Бяшка задержался чтобы помочь Талалаевой подежурить после уроков, и Рома тоже решил не терять время понапрасну. — Привет, красотка! Позволь проводить тебя! А то сама знаешь, ходят тут всякие, — он уже в сотый раз репетировал, подбирая более выгодную интонацию, и оттачивал жест, с которым это скажет. Вот оно! Расправит плечи, вскинет подбородок, прошествует перед ней, как крутой парень из маминых сопливых сериалов, и обязательно подмигнет, точно! Это определенно её сразит. Самодовольная улыбка рассеялась, когда Ромка повернулся лицом к зданию школы. Полина вышла на улицу, откидывая за спину черные волосы, и стала крутиться на месте, словно ожидая чего-то. Или кого-то. Не позволяя волнению захлестнуть с головой, Ромка помчался к ней, скользя по ушлому слою льда под снежной порошей. — Привет! — На этом он едва не распластался перед девочкой, но вовремя сообразил ухватиться за колонну. — П-позволь п-проводить тебя!.. — Боевой настрой таял под хладнокровным, даже враждебным взглядом. — А то…сама знаешь…- он будто был актером, забывшим реплику в самый ответственный момент, и поглядывал себе за плечо, словно в поисках воображаемого суфлера. — Пятифанов, чего тебе? — Голос её обычно нежный и мелодичный вдруг сделался нервным и острым, как лезвие его бабочки. — Да я…п-проводить… — Себя проводи, Пятифанов, — отрезала она, делая новый взмах волосами. — нам с тобой говорить не о чем. Достал уже всюду за мной бегать! Как собачонка! — Она скривила нос, выказывая абсолютное омерзение на лице. Это здорово пошатнуло Рому. От растерянности он даже не сразу придумал, что ответить. Мальчик раскрыл рот, выразительные карие глаза в смятении распахнулись, подбрасывая ввысь острые густые брови. Из горла выходили выдохи, что так и не смогли полноценно перерасти в слова. — С-собачонка?.. — Прохрипел он, всё ещё затуманенный внезапным напором девочки. — Собачонка, — отчеканила она, смиряя его взглядом. — приставучая, наглая дворняжка. — Бросила она так ядовито, что Рома отступил на шаг. Морозова повернула лицо к дверям, когда те скрипнули, и на улицу вышел Вова Матюхин. Девчонка, как по команде, изменилась в лице. Она излучала такое дружелюбие и доброту, что Ромка ужаснулся. Не она ли секунду назад была готова перегрызть ему глотку? — Вовочка! Пятифанов проследил, как Полина подбежала к Матюхину и протолкнула свою руку ему под бок, обхватывая его предплечье. Она тут же принялась увлеченно щебетать ему что-то тем самым сладким, как патока голоском. Матюхин улыбнулся ей и перевел насмешливый взор на Пятифанова. — Что, Пятифан, заблудился? Или ищешь, кого обчистить? — Язык прикуси, ржавый! — Понизив голос, рыкнул Ромка, сверля того исподлобья. — Ха! Оригинально… — Матюхин хмыкнул, бросая многозначительный взгляд на Полину, которая ответила тем же. — Ну, ладно, Пятифан, не будем отвлекать тебя от гоп-стопа, бывай! — Проговорил Вова, проходя к воротам под ручку с Полиной, и щелкнул пальцами на прощание. Ромка стиснул бабочку в кармане кожанки. Так хотелось догнать этого козла и вырезать ему язык! Нижняя челюсть буквально срослась с верхней, так сильно он сжимал их, воспламеняя глазами следы этих двоих на снегу. Собачонка? Дворняжка? Мальчик сглотнул ком в горле. Пара соленых слезинок-таки успели прорваться через дамбу его выдержки. Он тут же вытер их ледяным рукавом кожанки, поднимая лицо к небу и шустро моргая. Матюхин был сынком местного владельца ларьков. В одном только поселке стояло три таких с вывеской «Боярин», а уж за его пределами штук шесть в Дивнодольске. Это были небольшие магазинчики с продовольствием, и они приносили прибыль предпринимателю Матюхину. Пусть даже время было непростым, но покупатели все равно захаживали туда за булкой хлеба или пачкой масла. Семья Матюхина уж точно не нуждалась, в отличие от большинства других жителей в поселке, коим месяцами могли не выплачивать зарплату. Должно быть, тоже дворняжки? В этот день чувства Ромы к Полине всерьез пострадали. Он прежде не видел её с такого ракурса. Она конечно и до этого общалась с Матюхиным, да и Ромка делал кучу попыток с ней сблизиться, но так полоснуть она позволила себе лишь сейчас. Морозова выбрала рыжего из-за отцовского кошелька, это ясно. — Ромыч, я закончил! Ты чего тут булки морозишь, на? — Рома даже не сразу услышал Бяшку, пыхтящего за его спиной, как локомотив. Бурятик согнулся, пытаясь отдышаться, и смотрел на друга снизу-вверх. — Ты че это?..- Будаев нахмурился, замечая мрачное настроение Пятифанова. — Пошли домой, Бяш. Настрой — аж выть охота… — Он поник, сунув руки в карманы кожанки, и пошел вперед, хрустя снегом. Игорь выпрямился и принялся изучать местность взглядом, будто сыщик, собирающий картину происшествия по деталям. Вдалеке ещё виднелись спины уходящих Полины и Вовы, Бяшка смекнул, что здесь явно что-то было, но даже не мог предположить, что такого мог сказать Матюхин, чтобы довести Ромку до состояния едва ли не скорби. Он зашагал следом, становясь по правую руку от Ромки, и осторожно посматривал на тяжелый задумчивый профиль друга, пока они молча шли по проселочной дороге. Игорь не спрашивал, но и молчание между ними затянулось, вызывая желание как можно скорее его прервать. — Ромыч, че тебе эта рыжая падла ляпнула? Давай догоним и хохотальник ему разрисуем, на?! — Он взмахнул кулаками, с боевой готовностью смотря в ту сторону, где были Полина и Вова. — Полинка с ним ушла, — выдохнул Рома. — он у нас жених завидный, ему деньги ляжки жгут. Бяшка с минуту переваривал сказанное, а потом вдруг залился визгливым заразительным смехом, вынуждая Ромку вытаращиться на него. — Ха-хааа! Ромыч, да ты радоваться должен, на! Тебе зачем такая шкура? Даже, если бы срослось чего, она бы тебя все равно кинула, бля буду, на! — Думаешь? — Брови Ромки стали понемногу разглаживаться. — А че, не видно? — Хмыкнул Бяшка с иронией. — Она только что при тебе капусту выбрала! Ромка сместил радужки на снег под ногами. Слова Бяши звучали правдиво и вполне себе логично. К тому же Рому здорово шокировало поведение девчонки, вышибая напрочь ассоциацию с белым лебедем. Тем временем Бяшка продолжил. — Вот посмотришь! У Матюти бабки закончатся, она и его кинет! — Что? Матюти? — Ромка хохотнул, щурясь. — Ну, а че? Ты его видел? Сухостой в пиджаке! — Прыснул Игорь, показательно втянув щеки, как бы подчеркивая высокий рост и худобу Матюхина. Рома уже во всю смеялся, качая головой. Карие глаза его заблестели от веселья, он был искренне благодарен судьбе за такого друга. Стоило Бяшке заговорить — проблемы и переживания тут же складывались в бумажный самолётик и улетали в закат. — Тютя Матютя! — Добавил Будаев, хохоча вместе с другом. Ларёк «Боярин» высился по левую сторону от них, выделяясь на фоне блеклых домов оранжевой кровлей. Ромка оглядел его хмуро, а Бяшка придирчиво изучал вывеску, кривя губы. — Не дерзи царю, боярин, будешь палкой отхуярен, — выдал Бяшка, поведя плечом, и скосил глаза на Ромку с плутовской усмешкой. Мальчики несколько секунд помолчали, прежде чем загоготать на всю улицу, как пара безумных гиен.

***

Лейтенант чиркал ручкой по желтоватой бумаге, заполняя очередной протокол. Из освещения была настольная лампа и голубой свет луны в окне. Ткнув стержнем в лист, чтобы поставить точку, Тихонов мельком посмотрел на часы. Стрелки показывали полночь. Мужчина отложил ручку и потёр большим и указательным пальцами переносицу, зажмурившись. До этой минуты он не замечал тягучей усталости в мышцах, которая теперь растекалась подсолнечным маслом в руках, спине и веках. Он скосил глаза на окно. Снаружи пурга разносила выпавший снег, вздымая его, и потрошила свежие сугробы. Разворачивалась настоящая буря, напоминая непроглядной стеной снега песчаную в пустыне. Стёкла дребезжали, ветер проникал в помещение, свистя и завывая. Лейтенант укутался в бушлат и застегнул его на все пуговицы, он вышел из-за стола, щелкнул кнопку на электрическом чайнике и потёр затекшую шею ладонью. Работы предстояло много, было бы паршиво, если бы он заледенел здесь к утру. Едва Тихонов опрокинул горстку чая в кружку, как раздался монотонный стук в дверь. Милиционер вскинул подбородок, упираясь прищуром в проем. — Да. Получив разрешение, Доронин протиснулся внутрь, на мгновение впуская в кабинет шумы из коридора. Кто-то настойчиво звонил дежурному, и тот чертыхался, бросая бутерброд и хватая трубку, лишь бы прекратить назойливый звон. Мужчина как-то неуверенно топтался на месте, прокручивая в пальцах шапку-ушанку. Вливая кипяток в кружку, Тихонов приподнял брови, как бы говоря, что слушает. — Кость, там это… — грузный мужчина ткнул пальцем себе за спину. Лейтенант перевел на него усталый взгляд, не моргая, глядя в ожидании продолжения, но Доронин только пыхтел на весь кабинет. — Алексеич, ты играться пришел или шо? Давай рожай активнее! И без сопливых скользко, а ты тут вспоминаешь про первый поцелуй! — Кружка с чаем грохнула о крышку стола, за малым не растеряв содержимое. — Да там…мальчишка этот… Пятифанов…возле дежурного сидит… Милиционер свёл брови, рисуя зазубрины из морщин. Он снова посмотрел на Доронина, взгляд лейтенанта подернулся глубокой задумчивостью и чем-то колким. — А от меня шо требуется? Благословить тебя, чтобы ты его домой довез? Ну, шо за ясельки, в самом деле! — Тихонов ударил по столу ладонью, на что Доронин сглотнул. — Костя, он к тебе, — почти прошептал Алексеич, выдавая смутную тревогу. И тут лейтенант задумался. Изнуренный мозг просто упустил одну важную деталь: сейчас ночь, на улице отвратительная погода, а мальчишка слоняется без присмотра. Стопка листов, которые еще предстоит заполнить, взирала на него тяжким грузом, но в коридоре сидел ребёнок и ждал помощи именно от него. Внутренне опасаясь, что может увидеть там, Тихонов обошел Доронина и шагнул за дверь. Подойдя к стойке дежурного, Константин наткнулся на Рому, сидящего на скамейке. Тот прятал лицо, глядя в пол. На нем был бессменный спортивный костюм и кожанка, на голове черная шапка, совсем не прикрывающая уши. Не самый теплый наряд для погоды за окном. — Малец, — позвал Тихонов, Рома вскинул голову в ответ. — шо по ночи блукаешь? — Я…- радужки его забегали, пока Ромка придумывал правдоподобную речь. — я гулял и заблудился. Темно ведь…можно я у Вас побуду? Такая неискусная ложь конечно же плавала на поверхности. Милиционер вздохнул и пересекся глазами с дежурным, покачавшим головой. Они поняли друг друга без слов. — Заходи, шо уж там. Чаю попьешь, а то вон…дрожишь, как цуцик, — Тихонов показал на него ладонью, тут же опуская руку. В кабинете Ромка тут же разместился на стуле, на котором сидел в прошлый раз. Дрожь понемногу унималась, его внимание привлекла кружка со столбиком горячего пара. Тихонов прошагал к столу и подвинул ёмкость ближе к мальчишке. Ромка с неким опасением и смущением взглянул на лейтенанта, задрав голову. — Пей, пей, отогревай косточки! — В уголках глаз милиционера скопились морщинки, образуя гусиные лапки, когда он слегка улыбнулся. Рома придвинул к себе кружку, обнимая её ладонями, вбирая в себя сладостное тепло. Он втянул ноздрями запах, и столбик пара устремился ему в нос. Душистый аромат бергамота. Мальчик отхлебнул немного, чувствуя, как чай затапливает грудь и живот горячей лавиной. — У чая зачетный запах… — протянул Рома, смакуя. — Мой любимый, — отозвался Тихонов. — обожаю бергамот. Ещё бабушка моя поила меня этим чаем в далеком детстве. — Он Вам бабушку напоминает? — Догадался Рома, усмехнувшись. — Да…есть такое… — с легкой грустью вздохнул милиционер, на короткий миг окунаясь в тот самый домик с окнами в сад на правом берегу Дона. — ты мне вот, шо скажи, ты как ночью на улице оказался? Блеск в глазах Ромки помутнел. Он спрятал улыбку и откинулся на спинку стула, скрещивая руки и хмурясь. Что он мог сказать? Что папаша в очередной раз допился до белочки и выгнал его в темень? Впрочем, Тихонову не требовались объяснения. Он слишком хорошо знаком с порядками этой семейки. Ответ на его вопрос был таким же очевидным, как прозрачная гладь озера Байкал в ясный день. Он искренне жалел Ромку, как никак это ребёнок женщины, которую лейтенант нежно любил в школе. Оксана расцвела раньше всех в классе и своей красотой будоражила умы парней. Она могла выбрать любого — только руку протяни, но по итогу бесшабашный Пятифанов, можно сказать, урвал её напористостью и самоуверенностью. Костя был слишком воспитан и сдержан для безрассудства и запредельных касаний пониже поясницы, а вот Пётр брал всё, что хотел и не принимал отказов. Дальше трогательной дружбы у Тихонова и Ермолаевой, каковой Оксана была до замужества, дело не зашло. — Пятифанов сегодня не в настроении… — вдруг выдал Ромка через губу. Тихонов приподнял бровь, подаваясь вперед так, что черные волосы залил свет настольной лампы. — Пятифанов? — Интонация лейтенанта подпрыгнула. — Это ты так отца называешь? — Да какой он мне отец?! — Ромка дёрнулся в раздражении. — Нам с мамкой без него жилось отлично… Солдафон херов… — Пятифанов, за языком следи! — Отчеканил милиционер по слогам и заострил черты лица. — Вы вообще знаете, что он устроил?! — Мальчишка выбросил на стол ладони, перегибаясь к лейтенанту. — Опять своих дружков вонючих привел! А с ними такие же вонючие тёлки! — На этом Тихонов поджал губы, глаза его предупредительно сверкнули, но он не остановил поток речи мальчика. — Сидят сейчас там и бухают! А мамка у них, как прислуга! Унеси, принеси, отвали…и она ни хрена с этим не делает! — Рома распалялся с каждым новым словом, вываливая на милиционера тяжесть невзгод, а Константин внимал ему, откинувшись в кресле и вытянув ноги под столом. Рассудительный взгляд был прикован к лицу мальчишки, считывая мельчайшую деталь, любую перемену в смеси этих непростых эмоций. — Пятифанов меня из дома выкинул, потому что я с какой-то тёлкой не поздоровался! — Он хлопнул по столу и сразу же закрыл лицо руками. — Я устал, дядя Костя…я очень устал… Повисла тишина. Ромкины плечи слегка вздрагивали, когда он шмыгал носом в ладони. Иногда у него прорывались приглушенные отрывистые вопли. Лейтенант наблюдал за ним в тени кабинета. Лампа освещала только стол и бумаги на нём, служа разделительной полосой между милиционером и Ромой. Тихонов подумал об Оксане, и желваки его зашевелились. На что она себя подписала? И туда же втянула своего сына. Милиционер кашлянул в кулак и прочистил горло, привлекая внимание. — Рома, — позвал он низким хриплым голосом, мальчишка замер, улавливая звуки. — во-первых, не тёлки, а девушки. В крайнем случае женщины. Если надумаешь назвать женщину тёлкой, вспомни о том, что твоя мать тоже женщина. Во-вторых, успокойся, слезами ты никак делу не поможешь. В Дивнодольске есть неплохой интернат, если хочешь, то… — Нет! — Оборвал его Ромка, вертя головой. Соленые дорожки на его щеках метали блики из-за лампы. — Лучше уж с Пятифановым, чем в интернате! — Ладно, забыли про интернат, — Тихонов придавливал слова к поверхности стола рукой. — чем я тогда могу помочь тебе? Вызвать отца на личную беседу? Рома, выслушав его, повернул голову к шкафу. Карие радужки нырнули за угол, к пространству между шкафом и стеной. Гриф не торчал, как в прошлый раз, но мальчик точно знал, что инструмент на месте. — Научите играть? — Ромка посмотрел на мужчину с такой надеждой, что Тихонов на мгновение растерялся. Лейтенант прищурился в том же направлении, куда смотрел Ромка, и вздохнул, крутя в пальцах карандаш. Тонна работы чахла в ожидании, когда милиционер возьмется за неё, но перед ним сидел живой человек, отчаянно ищущий поддержки хоть у кого-нибудь. Гонимый своим же отцом, промерзший до костей из-за того, что у матери не хватает духа защитить и его, и себя. Не в том ли заключается его работа? Помогать людям. Плюнув на бумажную волокиту, Тихонов поднялся и обогнул стол, продвигаясь по кабинету. Не глядя запустив руку за шкаф, лейтенант вытащил гитару и усмехнулся Ромке. Он прошел с ней обратно и подтащил кресло к стулу, на котором сидел Рома, чтобы мальчик мог видеть технику игры как можно ближе. Для удобства лейтенант расстегнул бушлат и уложил гитару на бедро, опустившись в кресло. Руки моментально заняли заученные позиции, и проникновенная мелодия заплясала в кабинете милиционера, навевая ту самую ностальгию, какую Рома почувствовал в прошлый раз. Мальчишка пристально следил за движениями пальцев обеих рук Тихонова, жадно хватая взглядом каждый скачок фаланг со струны на струну. Он наблюдал, как скользит левая рука, придавливая аккорды, в какой последовательности, на каком моменте. Тихонов специально играл неторопливо, чтобы мальчишка уловил суть. — Я учитель так себе, поэтому смотри и на ус наматывай! — Хохотнул мужчина, смутившись. — Аккордов не так много, штук семь может, для начала С, — пальцы лейтенанта невообразимо растянулись по грифу. — дальше D… — они поменяли положение, становясь в совершенно другую позицию. Рома слушал его с видом самого пытливого ученика. С, D, G, E…и это они не дошли до куплета! Милиционер показывал ему примерно восемь раз, как отыграть вступление, и в голове мало-помалу начало проясняться. — Можно я? — Выдохнул Рома, когда более менее разобрался визуально. Мужчина кивнул и передал ему гитару. Локоть он сразу уложил на корпус, фаланги левой кисти по памяти придавили струны на грифе, а пальцы правой руки стали перебирать их в том порядке, в каком это делал Тихонов. Поначалу правая рука сбивалась с ритма, застревая и путаясь в струнах, и Рома боязливо замирал, словно ожидал удара. — Не дрейфь, Ромка! — Подбодрил лейтенант, раскосо улыбаясь. — Для первого раза ты прям Паганини! — Паганини скрипач, — усмехнулся мальчишка. Это он знал благодаря Полине. — Какая разница? Не учи дедушку кашлять, — шутливо отмахнулся Тихонов, щурясь. — Одна любит, другая дразнится! — Поддел его Ромка, возвращая излюбленное выражение лейтенанта ему же. — Ну, вот дичь всякую ты быстро схватываешь! — Цокнул милиционер, но совсем беззлобно. — Подрастешь, я тебе оригинал расскажу. Ромка хмыкнул и подцепил первую и вторую струны по очереди. Он уже понял, что секретом успешного обучения является повторение движений до автоматизма. Где-то через час он смог почти без запинок сыграть вступление, а потом стал пробовать и куплет. Было несколько трудно контролировать обе руки одновременно, но мальчишка не сдавался. Тихонов смотрел на него и не скрывал легкую полуулыбку. Удивительно, и все же мальчишка схватывал на лету всё, что касалось игры на гитаре. Этим он снова напомнил лейтенанту себя. Костя освоил навык примерно за две недели упорных тренировок, он играл практически постоянно, исключая время школьных занятий. Ему даже нравилось происходящее. Мужчина подумал, будь у него сын, то он обязательно бы научил отпрыска игре на гитаре, как сейчас обучал Ромку. Жаль только, это так и останется на уровне размышлений. Тихонов не так давно был женат, но брак распался из-за того, что дети у супругов так и не появились. Костя утаил от жены, что не может иметь детей, а когда признался, то она незамедлительно подала на развод. А всё благодаря папаше с его извечным рвением сделать из сына вундеркинда со стальным здоровьем. Естественно переохлаждение в суровые морозы сказалось пагубно на такой важной функции. Он по сей день помнил, как врач объяснял отцу, что внуков у того не предвидится. За игрой на гитаре прошло примерно три часа. Стрелки пробили пять утра, когда за окном забрезжили розоватые пятна рассвета. Тихонов настолько увлекся процессом, что даже не позволил Доронину войти в кабинет, когда тот постучал. Ромка стал клевать носом, и лейтенант предложил ему подремать в своем рабочем кресле, оно было всяко просторнее деревянного стула. Накрыв ребёнка бушлатом, Тихонов всё же сел заполнять документы, отвернув лампу от мальчика, чтобы свет не тревожил его сон.