Вальтер делает выстрел.

Так прошла неделя. Антон быстро освоился в новой среде. Наверно, даже чересчур быстро. Вечер в его честь прошёл на ура. Он даже исполнил для новых «коллег» пару хитов Круга на гитаре. Дела шли в гору, каждый день он ездил с Сёмой на поручения и уяснил для себя простую истину: «Слова могут бить сильнее джебов». Это парень подметил ещё на первом задании, попав под прицел неуклюжего мужичка. Спусти тот курок — и одним Антоном на Земле стало бы меньше, однако природное хладнокровие спасло и немчика, и его горе-напарника. Ныне же им предстояло взяться за новое дело. Ноябрь вступил в свои права со всей ответственностью. Дождь лил косыми нитями, с оглушительным шумом тараня асфальт под раскаты грома и вспышки молнии. Температура упала до минуса, и находиться на улице дольше десяти минут было настоящим испытанием. Зелёная шестёрка медленно проползла по разбитому асфальту промзоны и замерла у полуразрушенного здания старого швейного ателье. Если верить наводкам, коммерсант Аркаша отсиживался именно здесь. Огромный любитель играть в карты, но не сторонник отдавать долги за проигрыш. На его счету скопилась приличная сумма, и Джон задействовал все возможные каналы, чтобы выйти на беглеца и стрясти с него своё. Как только «ищейки» доложили главному об укрытии Аркаши, он моментально отправил на задание Антона, приставив к нему Сёму. У Бабурина не возникало вопроса: «Почему именно Вальтер?». Он помнил их первое совместное поручение и то, с каким победным блеском сверкнули глаза Джона, когда Семён подробно отчитался перед ним о результатах первой вылазки. Очевидно, лидер ставил на Антона высокие ставки и поэтому старался давать больше заданий, проверяя, натаскивая его, дабы выудить весь потенциал. Женёк планомерно «выкуривал» из новенького угловатые, первобытные замашки Пятифановского хулиганья, перестраивая на свой лад. Впрочем, Антон не противился, чувствуя, как растёт его сила. Неожиданно к ним присоединились Ян и Феликс. Близнецы сами напросились на поездку, заинтересовавшись персоной Вальтера. Новости в посёлках разлетаются быстро, особенно, когда дело касается внутренних событий. Наслушавшись рассказов о том, как блондин обезоружил мужичка без единого удара, эти двое воодушевились на совместную работу. Время подобралось к девяти вечера, двор давно опустел. Только дождь колотил о крыши редких гаражей близ ателье. Дверь машины со стороны пассажира открылась. Антон ступил в лужу тяжёлым армейским берцем. Он, не торопясь, расправил полы чёрного плаща и поднял воротник. На его лице вмиг образовалась непроницаемая, ледяная маска. За ним из салона вывалился Сёма, хлопнув дверью. Дождевая вода размывала его излишки геля на волосах, от чего укладка превращалась в засаленный сеновал. Он выругался, делая попытку пригладить волосы ладонью, но особого эффекта это не дало. Здоровяк нервно дёрнул лацканы пальто и сжал в кармане свой ТТ. Весь его вид передавал чистый концентрат агрессии. — Чё, Фриц, устроим этому уроду козью морду? — Бабурин осклабился, поравнявшись с ним, и сплюнул на землю. — Заебал уже бегать…три дня за ним гонялись, как борзые! Как зайдем — сразу ему хлеборезку расшатаю! С заднего сиденья бесшумно, с грацией сытых хищников, выплыли близнецы. Ян и Феликс выглядели так, будто приехали на презентацию нового парфюма, а не выбивать долг. На их лицах сияли киношные, белоснежные улыбки, асимметричные «шторы» уложены лаком с объёмом у корней, приехали они в чёрных брюках, такого же цвета высоких ботинках, в которые были заправлены брюки, и водолазках под горло. За их спинами эффектно развивались полы чёрных кожаных плащей. Холёные, лощёные, подобные голливудским актёрам. Феликс весело качнул головой, аккуратно убирая с глаза чёлку. — Сёма, дружочек, что за отзвуки Пятифановской пещерности? Аркашка на челюстно-лицевой хирургии разорится и нам ни рубля не даст! Учитывай издержки! — Он похлопал здоровяка по лопатке с видом великодушного учителя. — Полностью согласен, — с той же широкой улыбкой усмехнулся Ян, вертя на пальце связку ключей. — кредитор должен быть физически дееспособен. Мы же за рыночные отношения. Почти Европа, блять! — Хохотнул он, растянув улыбку до предела. Антон остановился у железной двери, покрытой ржавыми рыжиками, и огляделся по сторонам. Вокруг ни души, кроме него и парней позади. Дверь в подвал успела порасти травой у подножия, создавая впечатление, что сюда никто не спускался очень давно, однако примятые стебельки говорили об обратном. Он медленно повернул голову к парням. Его ледяной, немигающий взгляд обжог Сёму. — Без самодеятельности, — тихо, но твёрдо произнёс Антон. — лишнего шума без надобности не делаем. Заходим. Они спустились по склизким бетонным ступеням. В подвале разило сыростью, старой тканью и плесенью. В углу под тусклой, мигающей лампочкой стоял видавший виды стол. За ним сидел коммерсант Аркадий — бледный, с синяками под глазами от бессонных ночей. Он лихорадочно пересчитывал мятые рублёвые купюры — жалкую выручку своего ларька. Едва незваные гости переступили порог полумрачного помещения, Аркаша вскочил так резко, что стол подпрыгнул. Редкие купюры посыпались на пол. — Па-пацаны…я отдам! Отвечаю, отдам! Т-товар из Турции застрял на таможне, ещё три дня, пацаны! — Выражение его лица менялось от собранного до нервно-весёлого и перепуганного, пока он активно жестикулировал, вытягивая руки, как бы рисуя между собой и парнями незримый барьер. Сёма не выдержал. Привыкший действовать наверняка, обученный бросаться на амбразуру с детства, он рванулся вперёд, саданул ногой по хлипкой табуретке, стоявшей возле стола, и заорал под её грохот. — Слышь, ебень! Ты нам мозги не канифоль! Если такой честный, хули тогда в подвал забился, пидор?! Аркаша сжался в комок, прилипая боком к стене из кирпича и пропитывая вонючей влагой куртку. Он заходился мелкой дрожью и закрывал голову руками. Сёма уже занёс кулак и подтянул несчастного за ворот второй рукой, готовый начать расправу. — Отпусти, — ровным, непоколебимым тоном изрёк Антон, не повышая голос. Сёма аж обернулся от такой скрытой, контролируемой угрозы. Он так и застыл с кулаком в воздухе, таращась на некогда рядового хулигана со двора. Сейчас, в этом плаще, в этой одежде на любимый манер Джона, он выглядел совершенно другим человеком. Но особенно в глаза бросался этот взгляд. Не тот насмешливый, отображающий каждую эмоцию незамедлительно, а тот, каким он смотрел ныне. Стальной, недвижимый, заполненный свинцом до белых ресниц, практически секущий надвое. Здоровяк сглотнул, неожиданно для себя уловив нотки страха, и отступил, обещая себе подумать об этом позже. Антон спокойно подошёл к столу, плавно опустился на его край и достал из кармана пачку «Ричмонда». В подвале раздался звонкий чирк зажигалки. Прошла минута полной, удушающей тишины, нарушаемой только судорожным сопением Аркаши. Немчик прижал к губам фильтр почти полюбовно, обходительно, придавливая его и втягивая дым, после чего выпуская через рот наружу, чтобы тот клубился голубоватым столбиком. Ян и Феликс с полуулыбками разошлись по сторонам, как две грациозные пантеры, отрезая Аркаше пути к выходу. Феликс вежливо, даже нежно взял со стены тяжёлую метровую железную линейку, которой раньше мерили ткань. Он с любопытством взвесил её в руке, сделал пару плавных взмахов, словно фехтовальщик, и ласково посмотрел на коммерсанта, сохраняя улыбку. — Привет, дорогуша! — Искренне, с мягкой усмешкой сказал Ян, вальяжно облокачиваясь о кирпичный косяк. — Ты перестал брать трубки, избегаешь встреч…ты нас больше не любишь? — Близнец состроил преувеличенно обиженную гримасу, по-детски выпятив губу. — Я…я всё принесу, пацаны, честно! — Заикался Аркадий, глядя то на молчаливого Антона, то на улыбающихся красавцев-близнецов. Эта напускная, подчёркнутая вежливость близнецов шевелила ему волосы даже в самых интимных местах. Орущий Сёма был предсказуем, а эти двое вызывали приступ паники. — Аркаш, ты вроде человек деловой, — заговорил Антон, убирая пачку сигарет в карман. — а поступаешь глупо. Тебе так не кажется? — Блондин взирал на него через пелену дыма. — Парни, клянусь, — коммерсант приложил к груди руку, готовый лебезить до победного. — получилось так! Сами знаете, с перевозкой туго. Я ж не сука, пацаны! Я ж разве бы долг не отдал?! Ну, вы меня поймите! — В подвале тогда что делаешь, если не сука? — Прищурился Антон, снова затягиваясь. — Как думаешь, с нашей стороны это как выглядит? — Пацаны, я понимаю, выглядит херово, — голос коммерсанта дрожал, руки вздымались и опускались сами по себе. — это просто…недоразумение! — Это просто попытка кинуть Джона, — перехватил Антон, туша бычок о крышку стола, прожигая в ней чёрный след. — ты бы на нашем месте чё сделал? Аркаша умолк, повесив голову. Он понимал, что его ждёт. Он знал, какой ответ должен прозвучать, но продолжал с видом виноватого пса посматривать на Антона в надежде на снисхождение. — Пацаны, ну не… — Что.Бы.Ты.Сделал? — По слогам повторил Вальтер, не позволяя ему избежать ответа, и угрожающе навис над ним, свешиваясь со стола. — В морду бы дал, — помедлив, просипел Аркаша, заранее морщась в ожидании удара. Антон хмыкнул. — В морду бы ты получил, если бы близнецам укладку испортил, — на это Ян и Феликс переглянулись, беззвучно смеясь. — а это кидалово, Аркашка. Ты, получается, деньги спиздил и, как крыса в подвал побежал. Правильно? — Поднял интонацию Антон, стрельнув бровями. Коммерсант натурально заплакал. Его тело пошло мелкой тряской, он вертел головой, как бы прося не делать то, к чему вёл парень. — Правильно, — ответил Антон сам себе. — Якудзы, например, отрубают себе фалангу в знак искупления вины перед кланом. В том числе за кражу и предательство. — Парни, я не стану! — Аркаша отчаянно замотал головой, голос его сорвался на фальцет. — Три дня! Три дня и всё будет! Клянусь! — Я не сомневаюсь, — Антон смерил его тяжёлым, повзрослевшим взглядом и замолчал, теряя интерес к бедолаге. Он поднялся со стола и сунул руки в карманы плаща, едва различимо кивая близнецам. Посылая им кивок, давая свободу действий, Антон слабо догадывался о том, что будет дальше. Зато Сёма прекрасно знал. Здоровяк сглотнул и скривился, рисуя в голове возможные версии использования линейки, которой многообещающе поигрывал Феликс. С этими парнями Сёме доводилось работать раньше не раз, Джон посылал их на дела с особым расчётом. Ян и Феликс кардинально отличались от классических «быков», коих тоже было в банде немало. Среди своих у них было негласное, «домашнее» прозвище — Студенты. Эдакие «глянцевые» убийцы, отрицающие тупую физическую силу. Если «быки» вгоняли в дрожь одним только видом, то эти же служили своеобразным «Ящиком Пандоры», в котором смешались интеллект, стиль, и изощренная жестокость, замаскированные под безупречные манеры. Благодаря обманчивому выражению полного дружелюбия на их лицах, должники всерьез думали, что с ними ещё можно договориться, в отличие от других. Самым жутким аспектом была их приклеенная намертво улыбка. Близнецы улыбаются буквально всегда. Когда здороваются, когда шутят и когда ломают человеку пальцы. Они постоянно ходят с идеально уложенными «шторами», от них пахнет исключительно броским, дорогим парфюмом, хорошими сигаретами и мятной жвачкой, а не перегаром и табаком, как, например, частенько от Сёмы. Ян и Феликс не имели семьи, они выросли в детдоме, не зная настоящих родителей. Тем не менее, нельзя сказать, что это хоть как-то беспокоило этих двоих. Возможно, раньше. По крайней мере ни поведением, ни мыслями они не давали намёков на то, что угнетены прошлым. Близнецы жили на полную катушку и брали от жизни даже больше, чем та могла предложить. После детдома они поступили на Лечебное дело и бросили учёбу на третьем курсе, когда нагрянули 90-е во всей своей красе. Джон принял их точно так же, как Антона, увидев скрытый потенциал. Разве что в более извращенном понимании. Через секунду после отмашки Антона улыбки близнецов сделались острыми, как лезвие, в голубых глазах полыхнул хищный азарт. Они за малым не облизнулись, выходя из тени и вынуждая Аркашу заметаться, как антилопу под прицелом ружья. — Н-нет! Нет! — Заорал коммерсант, продвигаясь вдоль стены, пока его не настиг Ян, бросившись на мужчину одним выверенным хищным прыжком, и приобнял его за плечи почти нежно, но в этом жесте скорее ощущалась мощь гидравлического пресса. — Уже уходишь? — Деланно огорчённо пропел близнец. — Как-то ты неважно выглядишь, дружок…- Ян тут же просканировал его врачебным взглядом. — бледность, одышка, холодные руки…ох, дорогуша, дело пахнет анемией! — Утрированно беспокойно выдал он, прикрыв рот пальцами. — Фил! У нас пациент… — елейно произнёс Ян, покосившись на брата с привычной белозубой усмешкой, что теперь выглядела жутко. — Знаешь, Аркаша, — начал Феликс, неторопливо приближаясь, и похлопывая линейкой по ладони. — когда Джону не отдают его деньги, у него портится цвет лица. А когда у Джона портится цвет лица, у нас с братом портится аппетит. Спортсменам без аппетита нельзя, катаболизм начнется. А за потерю нашей мышечной массы, Аркаша, обычно платит тот, кто расстроил Джона. Антон неотрывно наблюдал за развернувшейся сценой. Сжатый в комок до ничтожных размеров коммерсант, «по-братски» обнимающий его за плечи Ян и склонившийся над ним с линейкой Феликс. Зрелище не предвещало ничего хорошего или хотя бы демократичного. Но их задачей было чётко и ясно донести до Аркашки, к чему приводят игры с Джоном. Феликс ласково подмигнул брату, и Ян, поняв того без слов, усадил коммерсанта на стул, как нерадивого ученика, усилив давление на плечи, которое чувствовалось тисками благодаря прекрасной спортивной форме. Аркаша снова сидел за столом, но уже с «ненавязчивой» подачи близнецов. Аркаша попытался дёрнуться, но Ян плавным, почти неощутимым движением сместил ладонь выше, к шее коммерсанта, и нащупал пальцами сонную артерию. Он не бил. Он просто слегка, со знанием анатомии, надавил подушечками на сонные сплетения. Глаза Аркадия мгновенно округлились, воздух с сипом застрял в горле. Лицо коммерсанта за секунду стало багрово-синим, он начал оседать, теряя сознание от мгновенного кислородного голодания мозга. За секунду до того, как Аркаша отключился бы окончательно, Ян так же плавно отпустил его. Коммерсант рухнул на колени перед столом, судорожно, с хрипом втягивая сырой воздух подвала и кашляя до слез. Затем близнец одним точным рывком усадил его обратно. — Янчик, ну, ты посмотри, какой у нас пациент неспортивный попался! — Феликс разочарованно покачал головой, не стирая улыбки. Он обогнул стол, вставая напротив, и вынул из кармана плаща пару стерильных медицинских латексных перчаток, с характерным щелчком натягивая их на свои длинные пальцы. — Сосуды в критическом состоянии. Ты бы курить бросал, Аркаш, а то инфаркт тебя догонит раньше, чем ты долг вернешь. Феликс поставил локти на стол. Его красивое, холеное лицо с идеальной прической оказалось в паре сантиметров от перекошенной физиономии коммерсанта. Аромат мятной жвачки, что Феликс перекатывал во рту, разрезал плесневелую вонь подвала. — Вашу ручку, — ласково, на улыбке попросил Феликс. Аркадий в ужасе спрятал руки за спину. Фил печально вздохнул, но милая улыбка ни на секунду не сошла с его лица. Одним молниеносным, отточенным движением боксёра он перехватил запястье Аркаши, вытащил его руку вперёд и положил ладонь коммерсанта на крышку стола. Бедолага не оставлял попыток выдернуть руку, но хватка близнеца была неотвратимой, мощной, как челюсти гребнистого крокодила. Ян тут же оказался рядом. На его руках тоже хлёстко шлёпнули перчатки. Он взял ту самую металлическую линейку. — Янчик, аккуратно там, не замарай парадное, — весело заметил Феликс, без особого труда прижимая ладонь трепыхающегося Аркашки. Он расправил пальцы коммерсанта, как для игры на пианино, и зафиксировал указательный. — Спокойно, дорогуша, чистая работа, — Ян улыбнулся Аркаше, как лучшему другу, и с легким, коротким замахом опустил ребро железной линейки ровно на ногтевую фалангу указательного пальца коммерсанта. Раздался сухой, мерзкий хруст ломающейся кости. Аркаша готов был выпустить наружу истошный вопль, но Феликс второй рукой в латексной перчатке мгновенно и жестко зажал ему рот, глуша звук. Коммерсант забился в конвульсиях, его глаза налились кровью, слёзы брызнули прямо на перчатку близнеца, из-под зажатых губ вырывалось лишь глухое, животное мычание. Антон сглотнул рвотный позыв при виде отсечённой фаланги. Кожа на конце обрубка посинела и натянулась, обнажая рваные края раны. Из глубины раздавленных сосудов густо и толчками шла темная кровь, мгновенно заливая ладонь и пачкая уцелевшие пальцы. Вместо верхней фаланги теперь красовался уродливый плоский срез. Среди бесформенной багровой массы поблескивал сколотый край кости. Лицо блондина не дрогнуло, но на близнецов он начал смотреть иначе. Если на празднике они казались беспечными балагурами, то после трюка с пальцем для Антона открылась их безжалостная, садистская личина. Сёма в стороне инстинктивно сжал зубы. Он бы просто избил Аркашку до полусмерти или погрозил стволом, но этот методичный, хирургический садизм близнецов заставлял холодеть даже его вспыльчивую натуру всякий раз. — Тш-ш-ш, дорогуша, тихо, тихо, — ласково шептал Ян, с улыбкой глядя, как палец коммерсанта мгновенно опухает от внутреннего кровоизлияния. — тебе совсем не жаль свои связки? Так и до дисфонии недалеко, дружок! Тем временем Феликс взял линейку и аккуратно протёр её железное ребро носовым платком, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Операция окончена, — близнец положил линейку рядом с Аркашей, как циничное напоминание. — операционный брат, пересчет! — Весело сказал он Яну, стягивая перчатки. — Расхождений нет! — Отрапортовал Ян, усмехаясь. Он обернул фалангу в перчатку и поднял её, держа двумя пальцами. — Отходы класса Б! Аркаша, всхлипывая и размазывая сопли по лицу здоровой рукой, лежал головой на столе. Его трясло крупной дрожью, кровь из открытой раны растеклась по всей поверхности стола. Близнецы, не меняя лукавых усмешек, как по команде посмотрели на Антона, как бы говоря, что их работа окончена. Вальтер прошагал к столу, выуживая из-за пазухи чёрную папку, и вытащил из неё бланк с текстом. Он положил лист бумаги на более менее чистый край, справа от покрасневшего лица Аркаши, и возвысился над ним, подкуривая новую сигарету. — Сворачивай спектакль, — огонёк зажигалки на мгновение осветил лицо Антона оранжевым. — мы знаем, что денег у тебя нет. Поэтому твой ларёк с сегодняшнего дня принадлежат Джону. Документы подпишешь сейчас. — Подпишу…я всё подпишу…только не надо больше!.. — Завыл он, давясь слезами. Феликс аккуратно вложил ручку в его дрожащую левую руку, потрепал Аркашу по мокрым от пота волосам и поднялся, хлёстко снимая последнюю перчатку. Из-за дрожи рука плохо его слушалась, по щекам текли слёзы, но Аркаша покорно выводил строчку за строчкой, заполняя доверенность. — Пиши красиво, Аркашечка, — всё так же ласково улыбнулся Феликс. — без помарок. А то Ян у нас эстет, расстроится. А когда Ян расстраивается, у него начинается непроизвольный тремор правого хука. Антон докурил сигарету, бросил окурок на пол и наступил на него тяжелым берцем. На его лице не отразилось ни капли жалости — только хладнокровная исполнительность человека, который теперь играл по крупным ставкам Новокнязевских. — Пиши, Аркаша, — тихо сказал Антон. — время пошло.

***

Целую неделю Рома не видел Бяшу. Это было до неприличия много для них. Его прогулы в школе превратились в полное отсутствие. Сивка даже перестал иронично хмыкать на пустующую половину за партой Ксении. Сама Талалаева тоже нервничала из-за внезапной пропажи Бяшки. Она звонила ему домой, но к трубке никто не подходил, а если Игорь и отвечал, то постоянно ссылался на занятость. Ромка доложил Пятифанову о визите милиции. Пётр принял решение «залечь на дно» на какое-то время. «Работа» приостановилась. Завершив мелкие дела и убедившись, что за ним нет слежки, Рома отправился к Бяше с твёрдым намерением выяснить, какого чёрта вообще происходит. Вместе с ним увязалась и староста. Как бы Рома ни пытался возражать, Ксения слушала его примерно, как радио, шагая чуть ли не строевой походкой прямиком к дому Будаева. Её высокий хвост колебался при ходьбе влево-вправо, а ноги чеканили шаг, продавливая подошвой землю. Она никому не позволит вот так нагло игнорировать её. — Ты там чё, сваи забиваешь? — Нагонял её Ромка с раскосой ухмылкой, глядя, как она «таранит» дорогу. — Потухни, Пятифан! — Огрызнулась девушка через плечо. Голос её был натянутым до предела. — Это последний вторник в жизни твоего дружка! — Ты тише будь! — Рома обогнал её, попытавшись преградить путь, чтобы одной только позой выразить недовольство. Он «расправил крылья», не вынимая рук из карманов олимпийки, и заострил черты лица, глядя на старосту исподлобья. — Да уйди ты! — Цокнула Ксюша, с раздражением отталкивая его. — Придурков своих запугивай! Пятифанов очумело пялился ей в след. Глаза его едва не вылезли из орбит. Он набирал воздух в грудь, чтобы кинуть колкость, и тут же «сдувался», потому что девушка отдалялась и не давала ему возможности сообразить, не переходя на бег. — Тормоза нажми, — буркнул парень, вынужденный постоянно догонять, и поражался, насколько быстрая, оказывается, староста. — сколько у тебя по физкультуре, Талалаева?! — Побольше, чем у тебя! — Отрезала она, вздёрнув носик. — Завтра концерт. Он пропустил генеральную репетицию! Если Будаев испортит мне номер, я его задушу! — А-а-а… — протянул Рома, подняв подбородок. лицо его сделалось ехидным, будто он о чем-то догадался. — так это чисто из-за номера? Не потому что вы уже неделю в дёсны не бились? Ксюша молниеносно повернула к нему пунцовое от злости лицо. Губы её сжались, взгляд метал искры гнева, она могла бы стукнуть парня чем-то в любой момент. — Пятифанов, — процедила староста, глотая злость. — заткнись! — Не удивительно, что Бяшка от тебя теряется. С такой-то коброй… Рома оборвал себя на полуслове, услышав слабый всхлип. Пока он паясничал за её спиной, пустившись в рассуждения, плечи девушки осунулись. Она ещё прибавила шаг, намеренная оторваться от идиотской компании Ромы, и яростно смахнула две одинокие слезинки. Хлопнув себя по лицу ладонью и проведя ей до подбородка, Ромка трусцой побежал за ней. Наконец, они добрались до дома Бяшки. Ксения постепенно замедлилась, без труда выравнивая дыхание, и пружинисто зашагала во двор, пока Рома надеялся не отдать концы, повиснув на заборе и пытаясь отдышаться. Она мельком оглядела себя, вдруг посчитав, что не хочет предстать перед Бяшей в невыгодном свете. Кофейное пальто, синий шарф, полусапожки были в полном порядке, ничего не съехало, не испачкалось. Выдохнув, Ксюша постучала в деревянную дверь. Сзади пыхтел Пятифанов, ковыляя к ней, как древний старик. Он поравнялся с девушкой, расправляя плечи, и вперил в неё хлёсткий взгляд, на который ей было абсолютно плевать. Прошла минута. Вторая. Открывать не торопились. — Он там чё, подох?! — Рома выступил вперёд, обрушивая ребро кулака на дерево. Со стороны казалось, будто он хочет вломиться в чужое жилище, просто пробив дверь. — А можно хотя бы минуту не быть гориллой?! — Ксения схватила его за предплечье, заставляя повернуться к ней лицом. — Слышь, ментовка, — он вырвал руку из её пальцев так яростно, будто её касание могло его отравить. — если чё не устраивает — вали! Она хотела ему ответить, но в этот момент на пороге появился Бяша. Он выглядел…странно. Лицо бурятика казалось бледным, почти прозрачным в тусклом свете коридора. Под глазами залегли тяжёлые синеватые тени, будто он не спал несколько суток. Волосы — сальные, давно не мытые, стояли нелепым вихром на затылке, а чуб сбился набок, словно перемазанный подсолнечным маслом. Но особое внимание Ромка обратил на взгляд: мутный, расфокусированный, какой-то сонный. Ксюша затихла где-то сзади, похоже, точно так же рассматривая хозяина дома в упор. Игорь оглядел их с трудом, как если бы через толщу воды, и глупо, блаженно заулыбался, удерживая пальцами дверной косяк, чтобы не покачнуться. — О, Ромыч… — голос прозвучал сипло, с задержкой, будто ему потребовалось время, чтобы просто узнать лучшего друга. — Ксюша… — добавил Бяшка заторможенно. — Бяха, ты чё это… — Ромкин кадык подпрыгнул, когда он сглотнул, нутром чувствуя перемену в друге. Он обернулся назад, на Ксению, будто ища у неё поддержки, словно бы девушка могла объяснить происходящее. Но и Ксения встретила его идентичным, полным недоумения взглядом. — Игорь… — тихо, почти шёпотом произнесла она. Её губы дрогнули. Она ожидала увидеть всё, что угодно: что он потерял интерес к ней, нашёл другую, злится. Но парень, который стоял перед ней в грязном, болотного цвета свитере, пахнущем разнотравьем и аптечным душком, мало походил на её Игоря. Бяшка перевёл затуманенный взгляд на девушку. На его лице отразилось сильное, комичное удивление, словно Ксюша была не реальным человеком, а призраком или персонажем из телевизора. Он медленно моргнул, его зрачки-пуговки на мгновение сфокусировались, но тут же снова поплыли. — Круто, что вы вместе пришли, — он глуповато усмехнулся и почесал сальный затылок. — пойдемте, я чайник поставлю. Он развернулся и, слегка шаркая порванными тапочками по старому линолеуму, побрёл на кухню. Рома и Ксюша переглянулись. Страх между ними теперь был один на двоих, осязаемый и липкий. — Рома, что с ним? — Одними губами спросила Ксения, схватив парня за рукав олимпийки. — Он…пьяный? — Не знаю, — на выдохе произнёс Рома, как от сильного озноба, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. — перегаром не несёт, — принюхавшись, подытожил брюнет. — пойдем-ка, — он решительно шагнул в дом, потянув за собой Ксению. Оказавшись внутри, Рома, как ищейка, осмотрелся по сторонам. Ни бутылок, ни банок, ни стекляшек из-под вина. Лишь приторно-горький, ядовитый запах полыни и аптеки, который буквально въедался в ноздри, заставляя Ромку морщиться. Ломаными, почти гротескными движениями Бяшка поставил чайник на плиту, а сам бухнулся на старый диван. Его блуждающий, сонный взгляд вдруг зацепился за фигуру Ксюши, замершей в арке, ведущей из коридора в кухню. На бледном лице заиграла мягкая, тягучая улыбка. — Ксюх… — он протянул к ней руку, его пальцы слегка подрагивали, но движение было медленным, почти нежным. — ты такая красивая сегодня…яркая такая…подойди сюда. Ксения застыла, как ледяная скульптура. Что-то явно было не так. Комплимент, сказанный чужим, излишне ласковым и заторможенным, будто хмельным голосом напугал её. — Бяха, чё за нахуй?! — Ромка не сдержался, резко шагнув между ним и Ксенией, загородив её. — Ты, блять, под чем ваще?! — Этот крик, полный надрыва, на самом деле был продиктован паникой и раздражением от непонимания. Игорь лениво перевёл взгляд на Рому, и его улыбка стала чуть снисходительной. Обиды или злости в нём не было вообще — настойка выжгла все острые эмоции. — Та не ори ты, — тихо, с паузами проговорил Бяша, откидывая голову на спинку дивана. — ничё не принимал. Не спал просто давно. Мамке нездоровится, я смотрю за ней. — Ты себя видел, блять?! — Рыкнул Ромка, едва сдерживаясь, чтобы не встряхнуть этого блаженного. — Чё ты пиздишь мне?! — Да я только настойку Харитона пил! — Он будто «включился», подбросив тело вперёд. — Я тебе чё, торчок какой-то?! — Какая, нахуй, настойка?.. — Цедил сквозь зубы Пятифанов. Если бы ярость имела жидкую форму, она бы давно лилась у него через уши. — Харитон делает! На травах! — Игорь выкрикивал в ответ, и в этот момент выглядел собой прежним, а не отдалённым напоминанием, встретившим их на пороге. Ромка сжал губы. Глаза его полыхнули праведным гневом, он взметнул палец в воздух, словно собирался вогнать его Бяшке в глаз. — Завязывай с этой хернёй! — По слогам разбил Рома. — Ты репетицию генеральную проебал, а завтра концерт, если чё! — Завтра?! — Бяшка схватился за волосы, он смотрел то на друга, то на Ксению, взгляд его выражал полную дезориентированность. — Бляяя…я чё-то с мамкой тут совсем забегался, счёт времени потерял! Ксюш, ты не переживай, я, как штык завтра! — В его глазах впервые за разговор мелькнул дикий, неосознанный до конца испуг. Он перевел взгляд на Ксению, которая смотрела на него с немой укоризной, готовая вот-вот расплакаться. Он виновато, заискивающе заглянул Ксении в лицо, судорожно сжимая и разжимая пальцы на коленях. — Ксюш, правда! Обещаю! Меня мамка просто заразила, видимо. Ну, голос чуть подсел, ну, я чаю горячего выпью и нормалёк будет! — Он говорил быстро, путаясь в словах и отчаянно цепляясь за остатки контроля, но его бледный вид и мелко дрожащие руки кричали об обратном. — Ладно, ты… — Ксения взяла себя в руки, решив ему поверить. — ты отсыпайся в общем…жду тебя завтра. Мог бы и сказать, что болеешь… — прозвучало с неприкрытой обидой. — трубки не брал почти, не приходил… — Я просто заражать не хотел тебя, ты что?! — Он попытался улыбнуться своей прежней, уверенной улыбкой, но губы не слушались и кривились в жалкой, просящей гримасе. — Главное, завтра будь, как штык! — Рома примирительно хлопнул друга по плечу. — И чтоб больше без этой старикановской бурды! — Он гневно надвинул брови на переносицу. — А то, как овощ… — Обязательно буду, вы чё! — Заверил их Бяша, энергично кивнув. — Ладно, отдыхай, симулянт, — Рома подмигнул Ксении и потянул её к выходу. — Пошли, Ксюх, пусть высыпается. Завтра великий день. Напряжение, сковавшее Ромку на пороге, окончательно отступило. Да, возможно, Бяшка и в самом деле подхватил от Шаран какую-то простуду. Иначе и не объяснишь такое вялое, болезненное состояние. Настойка ещё эта… Бяша, конечно, рисковый парень — пробовать всякую бурду в его стиле.

***

Тот самый день наступил. Торжество витало в воздухе с самого утра. Даже погода смилостивилась, подарив посёлку яркий, солнечный праздник в холодном ноябре. На местной площади уже возводили чехословацкий луна-парк, и детишки радостно визжали, требуя у родителей посетить аттракционы после концерта. Там же стали вырастать торговые ряды с турецкими сладостями, сахарной ватой и шашлыками, дым от которых сытым облаком волокся по земле. Люди высыпали на улицу. Куча мужчин в кожаных куртках и спортивных костюмах, женщины в ярких лосинах, джинсовках-варёнках и с начёсанными чёлками. На деревянных подмостках местная самодеятельность настраивала микрофоны, а ведущий в блестящем пиджаке проверял сценарий по бумажке. Школьный актовый зал уже полностью преобразовался к празднику. Над сценой висел огромный длинный плакат с кривоватой надписью: «С праздником, родной посёлок!». По всему потолку крест-накрест натянуты самодельные гирлянды: цепочки из цветной бумаги и открыток, чередующихся с новогодними огоньками. Лампочки тихонько гудели и мигали невпопад. По краям сцены качались огромные гроздья надувных шаров, на стенах висели ватманы, разрисованные гуашью. На них — стихи местных поэтов и пейзажи, запечатлённые когда-то в разных уголках посёлка. На рядах старых деревянных кресел уже разместилась толпа народу. Воздух густел от смеси дешёвого мужского парфюма и едкого лака для волос. Свободных мест почти не осталось. В проходах между деревянными креслами люди стояли стеной, подвое усаживались на узкие подлокотники, а местная детвора плотно оккупировала ступеньки перед самой сценой. Десятки разговоров сливались в один плотный, монотонный гул. Слышался раскатистый смех мужчин, громкие переклички соседей через несколько рядов и шуршание конфетных обёрток. Окна зала затеняли тяжёлые шторы, в косых лучах прожекторов, направленных на сцену, отчетливо виднелись танцующие в воздухе пылинки. В первых рядах традиционно разместилась комиссия во главе с директором. Наталья Павловна даже обновила по такому случаю окрашивание, и блёклый доселе начёс теперь напоминал по цвету гранатовый сок. Директор сидела в самом центре, уложив руки на специально выставленные для комиссии парты. На них в рядок стояли стаканы с минералкой и лежали стопочки бумаг. Сама директор пришла в чёрном парадном костюме из юбки, пиджака с длинным воротом и белой блузки. Её лицо было обильно сдобрено макияжем. Рядом с ней расположился Сиваконь, бодро что-то донося до неё сквозь гул толпы. Слева и справа занимали места гости из Дивнодольска в лице приглашенных директоров и учителей из других школ, с которыми Наталья Павловна имела крепкие отношения. За кулисами, прямо у тяжёлого бархатного занавеса, Ксюша в панике мерила шагами пыльный дощатый пол. В нарядном сером платье с люрексом она бродила от середины сцены и до окна, выходящего на задний двор, надеясь увидеть снаружи Бяшу. Огромные подплечники вздрагивали всякий раз, когда девушка нервно повторяла ритуал, цокая и стуча каблуком об пол. Свёрток сценария в её руках уже превратился в трубу, пальцы мелко дрожали, заставляя бумагу шелестеть. Он ведь не поступит так? Он не может не придти! От духоты и нервов у Ксюши пересохло в горле. Сердце колотилось где-то в районе ушей. Она развернула сценарий негнущимися пальцами и пробежалась взглядом по строчкам. Они должны выступить третьими, сразу после Смирновой. Бумага со свистом припечаталась к бедру, когда Ксения резко, с досадой опустила руку. Из зала уже слышались хлопки и радостные возгласы: «На-чи-най-те! На-чи-най-те!». Публика в нетерпении топала ногами, подгоняя, а Талалаева не знала, куда себя деть. Она каждый раз терялась, когда что-то выходило из-под её контроля. Особенно жалило осознание того, что Игорь так её подставил. Поверить в то, что парень, которому она доверила слишком многое, в которого так отчаянно верила наперекор отцу вдруг просто взял и бросил её одну — немыслимо. Запрокинув голову к потолку, она переборола приступ плача, и обернулась на торопливые шаги позади. Сиваконь нервно облизывал губы и стрелял в полутьме бликами шестигранников. — Ксения! Начать должна была ещё три минуты назад! — Он потыкал ногтем в наручные часы. — Почему тянешь?! — Простите, Василий Юрьевич, — она приосанилась, натягивая «праздничное» выражение лица, и выставила перед собой сценарий. — сейчас начнём. Сивка кивнул и быстро пошоркал ботинками обратно. В этот момент свет в зале резко погас. Повисла секундная тишина, которая сменилась взрывом аплодисментов и свистом. Звукорежиссер за пультом включил торжественные фанфары. Ксюша сглотнула комок в горле, натянула резиновую улыбку и сделала шаг из-за кулис прямо в слепящий луч прожектора с таким искрящимся видом, будто она собирается как минимум вести свадьбу.

***

Катя подпирала плечом стену, стоя на ступеньках за кулисами в ожидании своей очереди. Футляр слабо бился о её ноги, когда она раскачивала им от скуки. На ней было чёрное платье-колонна без рукавов, приталенное настолько, что каждый изгиб фигуры девушки обрисовывался до мелочей. На голове объёмный начёс, чёлка уложена направо. Волны волос на спине щедро сбрызнуты лаком с блёстками, на лице макияж в виде стрелок, густо смазанных тушью ресниц и винный оттенок помады на губах. Чуть поодаль переговаривались между собой другие участники, периодически хихикая или вовсе замолкая. Пятиклассники уже почти закончили приветственный танец, а значит первым номером выйдет Морозова. Сейчас она тихонько выглядывала в зал, только и ожидая, когда стихнет энергичная музыка, и староста объявит её. Катя не перекинулась с ней за вечер ни одним словом, да она в целом мало, с кем говорила, кроме Вовы. Она знала — мама сидит в первых рядах. Перед выходом из дома у них состоялся разговор, в ходе которого та наказала дочери после концерта непременно прогуляться с будущим зятем. К слову, всё это время он топтался рядом, травя глупые шутки, вызывающие стойкое желание закатывать глаза. Его лоснящийся пиджак из дорогой итальянской шерсти, купленный на деньги отца, нелепо топорщился на плечах. Поверх шелковой рубашки вызывающе поблескивала толстая золотая цепь. — Чё ты такая надутая, Катюх? — Он чавкал жвачкой, давя дурацкую улыбочку. — Смотри, не лопни, а то по тряпкам собирать придется. — Спасибо за заботу, — произнесла Катя, едва сдерживая себя, чтобы не начать цедить сквозь зубы. — Без проблем, — Вова легковерно пожал плечом, не замечая её настроения. — выглядишь конечно классно… — девушка почувствовала, как его пальцы прошлись вдоль её ребра вниз. — после концерта поедем, куда потише? — Ухо опалило его горячее, возбуждённое дыхание. — А то этот дебил в прошлый раз всю малину нам похерил. Катя инстинктивно отстранилась, делая шаг в сторону, ускользая от касания. В ней поднималась волна протеста каждый раз, когда он пытался тесно контактировать. — Душно тут, — перевела тему девушка, обмахивая себя ладонью. Но Вова, казалось, не замечал ничего, упорно надвигаясь на неё, едва не придавливая к стене. — А после концерта будет ещё жарче… — Привет, Кать. Голос, раздавшийся из глубины закулисья, был негромким, ровным и абсолютно спокойным. Вова осекся и резко обернулся. Из тени медленно вышел Антон. На нём была чёрная рубашка и такие же штаны, подпоясанные кожаным ремнём с крупной бляшкой в центре. В руке он держал гитару. Лицо Антона казалось высеченным из камня — ни одна мышца не дрогнула, а серые глаза оставались холодными. Катя проморгалась, всматриваясь в него, как впервые. Безусловно, это был всё тот же человек, но что-то в нём определенно изменилось. Пропала былая суетливость, любое движение вплоть до поворота головы выглядело заранее продуманным, просчитанным. В его осанке читалось нечто хищное, но расслабленное. Словно сытый лев, которого пока не интересует добыча. — О, Антошка! — Вова расплылся в нахальной усмешке, поворачиваясь к однокласснику. — пришёл копать картошку? — Он хохотнул, глянув через плечо, желая увидеть, как Смирнова поддерживает его шутку. Но губы Кати даже не дрогнули. Антон даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к Кате. Он заметил, как дрожат её пальцы на футляре, как расширены зрачки, как вздымается грудь от волнения, и в глубинах его радужек на долю секунды отразилась тёмная, ледяная ревность, но внешне он остался безупречно собранным. Только желваки едва заметно двинулись на его скулах. Антон подошел вплотную и остановился точно между Вовой и Катей, оттесняя, вынуждая Матюхина сделать шаг назад. Он посмотрел рыжему прямо в глаза — тяжело, пристально и совершенно пусто. Так смотрят на неодушевлённый предмет, который собираются убрать с дороги. Пауза явно затянулась, и улыбочка сползла со смазливого лица Вовы. Он ждал, что Вальтер начнет с ним перекидываться колкостями, как и всегда, но всё пошло не по сценарию. Рыжий сглотнул, ощутив острый дискомфорт из-за этого леденящего кровь, безжизненного взгляда напротив. Он никогда прежде не замечал подобного за Вальтером, поэтому оторопь на лице Вовы была неподдельной, на грани страха. — Не знал, что ты тоже выступаешь, — Антон нарушил звенящую тишину между ними тремя. — Не, я просто за компанию, — ответил Вова, пытаясь поймать взгляд Кати, но Антон перехватывал его внимание. — Тогда пройди в зал, — он произнёс это довольно обыденно, однако нота повеления просачивалась в тоне. — ни к чему отвлекать выступающих. На заднем плане Ксюша уже объявила выход Полины, и её синее платье мелькнуло под занавесом, на секунду пропустив свет прожектора из зала в закулисье. Матюхин оглядел Антона с головы до ног, словно хотел уличить его в чем-то, будто хотел убедиться, что перед ним точно Вальтер. Перемена была резкой, и Вова просто не придумал, как действовать дальше. — Я…я пока отъеду ненадолго, — сказал он, соскальзывая взглядом с лица Антона на Катю. — потом тебя заберу. После концерта, — зачем-то уточнил рыжий и буквально испарился, в несколько шагов шмыгнув за кулисы. Антон повернулся к Кате. Его леденящая собранность никуда не исчезла, но взгляд стал глубже, тяжелее. Он подошел ближе, скользя зрачками по её обнажённым плечам, мысленно ведя по ним пальцами, но не смея реализовать это. Катя почувствовала, как по коже пробежала крупная дрожь — не от страха, а от сладкого, пьянящего облегчения. — Всё в порядке? — Тихо спросил Антон, в его спокойном тоне по-прежнему угадывалось напряжение ревности, которое он так тщательно скрывал от посторонних. — Да, — Катя облизала губы, глядя в его серые глаза. Она не могла перестать разглядывать его лицо, отчаянно пытаясь понять суть внезапной перемены. — Тебе идёт это платье, — произнёс Антон. Голос его оставался ровным, но интонация изменилась. В ней появилось глубокое, бархатистое, чисто мужское восхищение. — очень красивая. Эти слова, этот дикий контраст между сальными фразами Вовы и тем, как вёл себя Антон ударили Катю прямо в сердце. Натянутая между ними струна стала такой осязаемой, что, казалось, коснись её — и она лопнет. Тяга к этому парню была безумной, почти физической. Ей так захотелось оборвать это и без того ничтожное расстояние, уткнуться в его грудь лбом, что так призывно пахла дорогим, утонченным парфюмом, и забыть обо всём. И о матери, и о Вове, и о людях в зале, ждущих её номер. Она посмотрела на его губы, потом снова в глаза, чувствуя, как внутри стягивается тугой узел. Антон тоже это видел. Он уловил её мимолетный взгляд и как мог очертил радужками каждый сантиметр её шеи, плеч, линии челюсти, представляя их молочный вкус на своём языке. Но он сдержался. Она ему не принадлежала, а новая взрослая жизнь научила его жесткому самоконтролю. — Твоя очередь, — шепнул Антон, услышав, как Талалаева объявляет выход Смирновой.

***

Рома стоял в тени массивной колонны актового зала. Он не сводил взгляда с Оли, что сейчас сидела в десятом ряду, с придыханием наблюдая за игрой Кати. Та водила смычком, наполняя зал чудесной мелодией цыганских напевов. Все люди слушали её, затаив дыхание, и даже болтливые подростки замолчали, очаровываясь плачем скрипки. Словно почувствовав на себе его продолжительный взгляд, Оля обернулась. Их глаза встретились через полумрак зала. Оля едва заметно вздрогнула и тут же отвернулась, уставившись на сцену, но Рома заметил, как напряглись её плечи. Они особо не заводили задушевных бесед на уроках, и потому парню приходилось довольствоваться мимолётными переглядками. Она поправила воротник голубой кофты и непроизвольно коснулась шеи за ухом. Рома едва заметно улыбнулся. Он не мог почувствовать их так далеко, но точно знал: они на ней. Те самые духи «Tresor», что он купил у надёжного человека Пятифановских. Она не выбросила их. Это осознание грело душу намного сильнее духоты в зале. Ромка ещё на уроках пару раз замечал парфюм на её одежде. Музыка Кати со сцены становилась все громче, заполняя пространство трагическим, мощным звучанием. Пользуясь тем, что внимание зрителей полностью приковано к скрипачке, Рома отлепился от колонны и мягкой, бесшумной походкой двинулся по боковому проходу вдоль стены. Он подошел к десятому ряду и занял единственное свободное место у края, прямо по левую руку Оли. Как только их плечи соприкоснулись, Рома улыбнулся шире, поняв, что не ошибся. Тёплое, обволакивающее персиково-розовое звучание с пудровым шлейфом сразу же окутали его с головой. Уловив боковым зрением движение, Оля повернулась к нему и замерла, прежде чем отвести взгляд с неким оттенком отстранённости. — Я же говорил, они тебе идут, — прошептал брюнет, чуть наклонившись к ней. — Возможно. Но ты мне их вручил силой! — Напомнила девушка, поджав губы. — Ну…тебе же нравятся… — Рома опустил взгляд на кроссовки, чувствуя, что краснеет. Оля усмехнулась, покачав головой. Духи и правда пришлись ей по вкусу, да и сама мысль, что кто-то так заморочился для неё, раздобыв дефицитный парфюм, не могла не отозваться в ней теплотой. — Нравятся, — ответила девушка на улыбке, голос её перестал быть жёсткой проволокой, став намного мягче. Она посмотрела на Рому со смесью ласки и одобрения. Он мог расслышать, как, наконец-то, хрустит лёд между ними. — Хочешь, можем после концерта на площадь пойти? Там прогуляемся, вату поедим… — он говорил, а сердце пустилось вскачь, грозя не пережить отказ. — а потом я тебя домой подброшу. Оля уронила улыбку на джинсы. Её умиляло то, как он, грозный хулиган Пятифанов, разбивший нос её обидчику, робел и запинался, приглашая её на прогулку. В такие моменты этот парень выглядел настоящим, без «мишуры» в виде дворовой бравады, что очень подкупало девушку. — Хорошо, — коротко ответила она, слегка покраснев. Тем временем Ксюша снова вышла на сцену, когда Катя скрылась за кулисами. Зал рукоплескал, а староста была бледна, как полотно. Третий номер. Ей пришлось наскоро заменить их с Бяшей выступление на выход Антона. Сглотнув подступивший к горлу ком, Ксения натянутым, звенящим от разочарования голосом объявила в микрофон: — Вальтер Антон с песней «Скажите, девушки, подружке вашей». Зал встретил его приветственными аплодисментами. Антон вышел на залитую светом сцену спокойным, размеренным шагом. Рубашку он засучил по локоть, в его движениях не было ни капли смущения или подросткового страха перед публикой. Он нёс себя с леденящим изяществом мужчины, который точно знает свою силу и контролирует ситуацию. Он сел на высокий деревянный стул в центре сцены, мягко дёрнул струны, настраивая инструмент, и на секунду воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Антон поднял глаза, но публика его совершенно не интересовала. Его взгляд был направлен в левую кулису — туда, где в полумраке, замерев, стояла Катя. Он поймал её зачарованный взор, едва заметно кивнул и ударил по струнам. Из-под его пальцев полились знакомые, тягучие и невероятно красивые аккорды старинного итальянского романса. — Скажите, девушки, подружке вашей, что я не сплю ночей, о ней мечтаю… — запел Антон. Его тенор звучал чисто и уверенно. В нём не было академической слащавости — лишь признание. — что всех красавиц она милей и краше…я сам хотел признаться ей, но слов я не нашёл… «Когда б я только смелости набрался, я б ей сказал: «Напрасно ты скрываешь, что нежной страстью сама ко мне пылаешь…» У Кати перехватило дыхание. Футляр со скрипкой выскользнул из рук. Он ни разу не взглянул в зал, серые радужки были направлены чётко на неё. В груди поднималась всепоглощающая волна чего-то неизбежного. Воздух вокруг казался раскаленным, трескучим. Страх обуял её внезапно. Сердце забилось испуганной птицей, отдаваясь глухими ударами в ушах. Ей чудилось, что мать всё поймет и разгадает посыл парня с гитарой. Она думала, вот сейчас Лилия Павловна сорвется с места и взбежит прямо на сцену, устроив такую истерику, что вся школа запомнит на долгие годы. Но с другой стороны внутри Кати разлилось невыносимо горячее, сладкое тепло. Она чувствовала, как под материей платья кожа покрывается мурашками. Никто и никогда прежде не играл для неё. Тяга к этому парню вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Ей казалось, что невидимый канат между ними становится короче с каждой новой строчкой: «И без тебя в душе моей тревоги не унять…» Как только прозвучал последний аккорд, и гитара замолчала, зал моментально разразился аплодисментами. Кто-то даже повскакивал с мест, крича «браво!», а кто-то оглушительно свистел, высоко оценив игру и выбор песни. Антон поднялся, вежливо кивнул публике и неспешно свернул за кулисы.

***

Спустя примерно два часа народ начал покидать зал. Концерт выдался потрясающим, судя по хвалебным отзывам приглашенных гостей и самой публики. Рома выходил одним из первых. Он решил покурить возле служебного выхода, как вдруг услышал глухие, прерывистые всхлипы. Там, в темноте лестничного пролёта сидела Ксюша. Залитая лаком прическа растрепалась, тушь растеклась по лицу, а крупные слёзы продолжали размывать её, делая лицо похожим на вымазанное в саже. Рома догадывался о причине её плача. Номер с Бяшкой так и не был показан. Связав одно с другим, парень понял, что друг так и не явился, хотя вчера клятвенно обещал им. Поначалу Ромка решил, что Бяша топчется за кулисами, поэтому его не было видно, однако в конце программы стало очевидным полное отсутствие бурятика. — Ксюх, ну, ты чё тут сырость развела? — Рома остановился в двух шагах, утопив руки в карманах кожаной куртки. Он попытался смягчить обычно жёсткий голос, но не знал, насколько хорошо получилось. Ксюша вздрогнула, резко подняла голову и уставилась на него, шмыгая носом. — Он…он всё мне испортил! — Выпалила она, выплёскивая обиду. — Он так и не пришёл, Рома! — Это я заметил, — механически проговорил Пятифан, а сам ушёл в размышления. Для Бяшки это было чуждо. Воспоминания о странном поведении друга заставили всколыхнуться отжившие переживания. — Урод! — Зло выплюнула Ксения. — Просто урод! Я ему…а он! — Она снова зашлась плачем, привалившись боком к перилам. Талалаева обнимала себя руками, покачиваясь, как безумная. — Завязывай, ну… — Рома тормошил её за плечо и попытался немного потянуть вверх, чтобы та встала. — разберусь я с ним. Завтра же пойду и навтыкаю. Ксения неловко поднялась. Косметика безвозвратно расплылась по всему лицу, она то и дело шмыгала носом, делая рваные вздохи, но хотя бы прекратила рыдать. — Точно разберешься? — Спросила она, в её глазах, очерченных грязными разводами, мелькнула надежда. — Ага. Я его серебрянные зубы выдерну и тебе принесу, хочешь? — Ромка приподнял бровь, пытаясь отвлечь её шуткой. Это сработало. Отчасти. Ксюша прыснула. Струя воздуха вытолкнула сопли из ноздрей, которые она втянула назад и от этого в голос рассмеялась. Обстановка очень быстро переменилась. — Так не надо… — на всякий случай сказала она, выразительно глядя на парня. — Всё, давай умывайся и иди домой. Батя встретит? — Да, он меня заберёт, — прогундосила Ксюша, смахивая остатки слёз. — спасибо, — она на автомате приобняла его, желая выразить благодарность. — Да чё там, — Ромка положил ей руку на лопатку. — всё порешаем, всё путем будет. Где-то в стороне раздался шорох. Ромка повернул голову на источник шума и заметил Олю. Та колко смотрела на его руку в районе лопатки старосты. Будто ощутив резкую перемену в её настроении, Рома отпрянул от Ксюши с видом ошибочно обвинённого в преступлении. — Оль… — Не буду вам мешать, — блондинка развернулась так резко, что её каре очертило линию по воздуху. Она яростно затопала по полу, отдаляясь. Это чувство было очень неприятным. Даже болезненным. Раньше ничего подобного Оля не испытывала, и это всерьёз её озадачило. Когда Пятифанов успел вызвать в ней такие эмоции? Ещё месяц назад они даже особо не пересекались, а теперь она злится, если видит рядом с ним другую девушку. Рома нагнал её быстро. Он несильно ухватил девушку за руку, побуждая остановиться. — Ты чё, Оль? Куда припустила? — Говорил он, выравнивая дыхание. — Ну, я так понимаю, у тебя есть, с кем ещё погулять! — Она скрестила руки на груди, защищаясь. — Что? В смысле? — Парень нахмурился, не до конца понимая происходящее. — Талалаева просто разревелась там из-за Бяшки, а я под руку подвернулся… — внезапно на него накатило осознание. Выражение лица Ромки резко поменялось на озорное, плутоватое. — А ты чё…ревнуешь? — Он сделал шаг вперёд, становясь плотнее. — Вот ещё! — Хмыкнула Оля, демонстративно отворачивая лицо. — Не выдумывай. — Ревнуешь, — повторил Ромка, улыбаясь так широко, что все тридцать два зуба обнажились. — Пятифанов! — Оля метнула в него предупредительный взгляд. — Мы гулять идем или нет? Он медленно кивнул, не меняя выражение полного ликования, а девушка цокнула, зардевшись ещё сильнее.

***

Школа опустела. Последний человек уже вышел за ворота, и Катя осталась стоять на крыльце одна. Мать уехала домой сразу после номера Кати, посчитав, что больше ей смотреть там не на что. Перед отъездом, конечно же, не забыла напомнить о свидании с Вовой. Последний так и не приехал, хоть и обещал. В очередной раз Вова оставил её одну, исчезнув неизвестно где. Вечером мороз был куда агрессивнее, и даже её белая шубка не спасала Катю от холода. На улице уже было темно, а она совершенно одна, в шубе на тонкое платье. Благо хоть взяла на сменку сапоги. Катя куталась в воротник, втягивая шею, и беспомощно смотрела по сторонам в поисках ближайшего таксофона. С неба начал сыпаться мелкий снег, оседая на волосы и мех. В одной руке она сжимала футляр со скрипкой, а пальцы другой руки крупно дрожали от холода и подступающей обиды. Весь этот фальшивый мир, который строила вокруг неё мать, рушился, оставляя её одну на темной улице. — Ты ещё не ушла? — Низкий, спокойный голос раздался из темноты. Катя вздрогнула и посмотрела вправо. Из тени неторопливо вышел Антон. В наглухо застёгнутом и стянутом поясом чёрном кожаном плаще он казался частью этой ночи — монолитным, сильным и пугающе надёжным. Антон подошёл ближе, огляделся, убеждаясь, что чёрной Волгой Матюхина и не пахнет, и глубоко вздохнул, понимая всё без слов. — Замёрзла? — Он кивнул на голые руки девушки, легкомысленно не взявшей перчатки. Парень молча зафиксировал взглядом её дрожащие плечи и губы. — Сейчас Вова приедет, — ответила она не своим голосом, будто со стороны, словно сама себя в этом убеждала. Антон закатил глаза, но после снисходительно выдохнул на эту глупую попытку хвататься за то, чего нет. — Пойдём, — мягко, но так, чтобы невозможно было возразить, сказал он и перенял в руку её футляр. Катя поддалась. Они медленно шли по разбитому асфальту спального района, увязая в длинных тенях от редких, моргающих уличных фонарей. Ветер то и дело поднимался, швыряя в лицо мелкие, но острые снежинки. Катя ёжилась, втягивая шею в ворот шубы, и потирала руки друг о друга. Заметив это, Антон остановился. — Что ты делаешь? — Спросила Катя, наблюдая, как он стягивает чёрные кожаные перчатки со своих рук. — Надевай, — блондин протянул их ей с не терпящим возражений видом. Смирнова не стала препираться. Холод был зверским, и отказываться от перчаток было бы колоссальной глупостью. Размер перчаток превосходил её тонкие кисти, но с ними тепло сохранялось намного лучше. Они пахли им. Его парфюмом, что девушка почувствовала за кулисами, его ментоловыми сигаретами и ещё чем-то неуловимо сладким. В левой руке он нёс футляр, а правую вытянул назад, нащупывая ладонь Кати, что шла немного поодаль. На секунду он сжал её руку в своей широкой, тёплой ладони, отогревая, а затем уверенным движением увлёк за собой, пряча их сцепленные пальцы глубоко в просторный карман своего кожаного плаща. Они пошли дальше, подстраиваясь под шаг друг друга. Антон двигался мягко, неторопливо, полностью контролируя пространство вокруг. Он медленно поглаживал подушечкой большого пальца её запястье через материал перчатки. От этого простого жеста у Кати закружилась голова. Они свернули на Береговую, двухэтажный дом Смирновых виднелся метрах в двадцати. Катя подняла глаза и замерла: на кухне горел зловещий жёлтый свет. Сквозь тюль угадывался силуэт матери, которая наверняка мерила шагами комнату. Антон остановился чуть поодаль, в густой тени старого дуба, чтобы его приметный кожаный плащ не бросался в глаза из окон. Он мягко высвободил её ладонь из своего теплого кармана и протянул ей футляр со скрипкой. — Иди, — с тихой нежностью сказал Антон в жалких сантиметрах от её лица. — мать ждёт. Мать ждёт… За этими безобидными словами таилось нечто ужасающее. Там ждала не мать, а расписанное матерью сытое, безопасное, но мёртвое будущее. Катя лишь представила, как переступит порог, как Лилия выльет на неё поток негодования из-за того, что её, «идиотку», снова не удостоил вниманием Вова, и как та махнёт рукой, словно большего и не ждала. Такой привычный жест. Для матери Катя всегда была «недостаточно», «можешь лучше», «надо постараться». У неё никогда не было права голоса, всегда за неё решала мать. Чем заниматься, с кем общаться, куда идти, в чём. В этот момент Катю захлестнула мучительная волна колебаний. Она смотрела то на светящееся окно, то на Антона, и внутри неё шла настоящая война. Сердце Кати бешено колотилось, ладони снова стали влажными, а к горлу подступил знакомый ком волнения. Ей было до смерти страшно сделать этот выбор, но оставаться прежней Катей она больше не могла. — Антон… — выдохнула она и потянулась к нему. Антон мгновенно притянул её к себе, выпуская футляр из рук. Тот глухо звякнул, встав на земле у его ног. Его руки обняли её за талию, намертво вжимая в своё горячее тело. Он бережно, словно боялся сломать, коснулся своими тёплыми губами её губ. Парень медленно, тягуче пил её дыхание, бережно согревая лицо Кати ладонями. Гремучий коктейль из его парфюма, ментолового Ричмонда и лёгкой сладости осязал на языке. Его губы, сухие и теплые, едва уловимо скользили по её, бережно изучая, согревая и заставляя Катю судорожно, рвано выдохнуть ему в рот. Это была почти щемящая, всепоглощающая нежность, от которой у Кати мгновенно подогнулись колени. Антон запустил пальцы в её волосы, слегка откидывая голову девушки назад, но его ладони, обычно жёсткие на улицах, сейчас ласкали её лицо с трепетом, граничащим с обожанием. Он подушечками пальцев стирал с её матовых щёк проступившие дорожки слёз, вжимаясь в её губы всё глубже, настойчивее, но не теряя этой пронзительной, сводящей с ума мягкости. Катя полностью растворилась в этом ощущении. Ладони, которые еще секунду назад дрожали от паники, теперь сами взлетели вверх, проскользнули под тяжелый воротник его кожаного плаща и легли на теплую шею Антона.Она подалась к нему всем телом, ловя каждый миллиметр этого прикосновения, чувствуя, как внутри неё распускается тугой, невыносимо горячий узел. Когда он, наконец, медленно оторвался от её губ, они оба тяжело, прерывисто дышали. Антон не отпустил её — он уткнулся лбом в её лоб, по-прежнему поглаживая щёки своими большими пальцами. Катя сквозь закрытые веки чувствовала бешеное биение его сердца, схожее с её собственным. Этот поцелуй отличался от того, что был у костра. Тогда это был дерзкий порыв, стремление что-то доказать, некая гонка, вспышка. Сейчас же это была абсолютная нега, воздушность, мирный, но глубокий поток реки, высшая степень ласки, на какую только способен человек. Признание, разделенное на двоих.