Aşikar Ama İnkar

Тёплый пар ещё клубился в ванной, когда Синем выключила воду. Капельки стекали по её плечам, смешиваясь с влажным воздухом, пахнущим молочной пеной и мятным шампунем. Накинув махровый халат, она машинально принялась за привычный ритуал: лосьон на ещё горячую кожу, лёгкий крем на кончики волос. Медленные, почти сонные движения помогали ей собраться с мыслями после тёплой водной неги. В комнате, сквозь неплотно задёрнутые шторы, пробивался мягкий утренний свет, который уже начал золотиться, обещая скорый рассвет. Время неумолимо подползало к девяти, и привычная утренняя тишина взорвалась вибрирующей трелью телефона. На экране высветилось имя сестры — Гизем. — Да, сестра? — голос Синем был чуть хриплым после сна, но в нём уже звучала улыбка. — Доброе утро, моя хорошая. Как спалось? Когда выезжаешь? — голос Гизем звучал с той особой, сонной лаской, которая бывает только между сёстрами ранним утром. — Доброе утро, родная, — Синем прижала телефон плечом к уху, одновременно нащупывая ногой пушистый коврик. — Собираюсь прямо сейчас, ещё волосы высушить. Думаю, через час смогу быть на дороге. — Отлично. Мы выедем примерно в то же время, встретимся у мамы, — в голосе Гизем послышалось уютное потрескивание, будто она только что отпила горячий чай. — Договорились. Созвонимся ещё на подъезде. Целую тебя, — Синем чмокнула в трубку, чувствуя воображаемое прикосновение к щеке сестры. — И я целую. Связь прервалась. Синем отложила телефон на тумбочку, и именно в этот момент на безмолвном экране мелькнуло красное уведомление о пропущенном вызове. «Озан». Она замерла на мгновение, рассматривая его имя. Мысль позвонить сразу же показалась ей опасной — в голосе могла прозвучать та самая нотка, которую она не хотела показывать. Решив соблюсти дистанцию, она открыла клавиатуру и набрала лаконичное: «Перезвоню». Но любопытство оказалось сильнее. Она зашла в WhatsApp, и её взгляд тут же упал на непрочитанное сообщение от Озана. Заставка чата показывала лишь обрывок фразы, и Синем, прищурившись, попыталась уловить смысл, не открывая диалог. «Пусть сердца будут едины, ограничения…» — Что это ещё за? — прошептала она вслух, в её голосе смешались недоумение и лёгкое раздражение. Она нажала на чат, и экран развернул перед ней сообщение целиком. Строки были напечатаны ровно, без единой ошибки, словно Озан выверял каждую букву: «Пусть сердца будут едины, а обиды забыты. Поздравляю с праздником, я люблю тебя». — О.А. — прочитала она подпись. Она моргнула. Раз, другой. Поднесла телефон ближе, как будто расстояние могло изменить смысл написанного. Рот Синем приоткрылся сам собой, брови поползли вверх, на лбу залегла глубокая складка изумления. Она ощутила, как к щекам прилила кровь — смесь шока и едва сдерживаемого веселья. — Не может быть… — выдохнула она. А затем её прорвало. Сначала тихое хихиканье, которое тут же переросло в раскатистый, чистый, заразительный хохот. Смех вырывался из неё прерывистыми волнами, и по щекам потекли слёзы — не от обиды, а от той нелепой, бьющей через край радости, которую может вызвать только абсурдная любовь. Наконец, выдохнув и вытерев мокрые уголки глаз кончиком пальца, она задумалась над ответом. Отбить звонком? Слишком рискованно — голос дрожит. Сообщением — да, но каким? Она отправила просто знак вопроса — «?». Этого будет достаточно. Он поймёт. И напишет сам. Едва телефон коснулся тумбочки, как он снова взорвался вибрацией. Озан. Синем прикусила губу, чтобы в голосе не просочилась наружу предательская улыбка. Её сердце билось где-то в горле. — И вас с праздником, Озан-бей, — произнесла она с максимально ледяной вежливостью, чувствуя, как кончики губ всё равно подрагивают. — И всё? — в его голосе слышалось напряжение. — Что «и всё»? Я же поздравила… — наигранно удивилась она. — Но я там ещё кое-что написал… Синем сделав вид, что забыла, включила громкую связь и дрожащим от сдерживаемого смеха пальцем снова открыла чат. — Что, что ты написал? — спросила она жалобным тоном. — Посмотри-ка, что я там написал… — с нажимом повторил Озан. Голосом учительницы на уроке литературы она начала зачитывать, чеканя каждое слово: — «Пусть сердца будут едины, обиды забыты. Поздравляю с праздником, я тебя люблю». О.А. — она сделала драматическую паузу. — И ещё подписал «О.А.»... Озан, ради всего святого, что это значит? — То есть из всего сообщения ты зацепилась за подпись? — возмутился он. — Само сообщение — сплошной провал, — Синем наконец перестала сдерживать лёгкую усмешку. — Как у каких-нибудь дедушек в Фейсбуке. Признавайся, у тебя есть тайный аккаунт в Фейсбуке, ты оттуда и стащил? — Синем! — в его голосе прозвучало что-то похожее на уязвлённую гордость. — Хватит насмехаться. Я звонил — ты не взяла. Что мне было делать? Я подумал, ты не хочешь говорить… — Если бы я не хотела говорить, то и вчера бы молчала, Озан. Может, я спала. Может, я была в душе. Можно же было немного подождать… — Простите, Синем-ханым, — холодно отчеканил он. — Проявил бестактность. Больше не повторится. — Вот и не повторяй. В трубке повисла густая, колючая тишина. Синем слышала его дыхание — частое, нервное. Ей хотелось рассмеяться ему в лицо и одновременно прижать к груди за эти нелепые, старомодные строки. — Так, мне нужно собираться, — выдохнула она. — Я отключаюсь. — Стой! Не смей отключаться! — его голос стал резким. — Что? — Синем замерла. — Ты не сказала продолжение. — Какое продолжение? — притворилась она. — Продолжение сообщения… Синем глубоко, шумно вздохнула, наполняя лёгкие воздухом, чтобы не сорваться на крик или смех. — Я опаздываю. — То есть вместо фразы из двух слов, ты не могла сказать ту, что из трех, так? — уточнил он тихо, почти угрожающе. — Да. Как мне будет угодно, — бросила она и нажала «отбой», даже не дав ему попрощаться. Телефон полетел на кровать. Но злость была не настоящей. Она накрыла её, как одеялом, — глухая, дремучая обида на то, что при расставании он не подошёл к ней. Не попрощался нормально. Просто… растворился. От этого саднило под ложечкой. Она отодвинула телефон, встряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и продолжила наносить макияж, чувствуя, как холодный воздух из кондиционера щекочет только что увлажнённую кожу. Озан тем временем был вне себя. Ярость и горечь смешивались в его крови, вызывая кислый привкус во рту. Он метался по комнате, пиная невидимую пыль. Не зная, куда деть себя, он с грохотом упал на диван рядом с сыном и механически потянулся к игрушкам, пытаясь успокоить пылающий разум. Когда стрелка часов перевалила за полдень, терпение Озана лопнуло. Он схватил телефон и, не раздумывая, набрал сообщение Атакану: «Найди минутку. Срочно». Телефон друга зазвонил почти мгновенно. Озан оглянулся на многолюдное застолье родственников, извиняющимся жестом попросил разрешения и, выйдя на веранду, вдохнул полной грудью прохладный воздух, пахнущий мокрой листвой. — Да, брат? — голос Атакана звучал бодро, с нотками беспокойства. — Вечером мне нужно под любым предлогом вернуться в Стамбул. Ты тоже под каким-нибудь предлогом позвони Синем и выясни, где она. Но не сейчас, я скажу когда. — Брат, что случилось? Серьёзные проблемы? — в голосе Атакана прорезалась тревога. — Нет. Не бери в голову. — А почему ты сам ей не звонишь? — недоумевал Атакан. — Потому что… она не ответит, — выдавил Озан. Пальцы непроизвольно сжали корпус телефона. — Ладно. Что ей сказать? Как я узнаю, где она? — Поздравишь с праздником. Расспросишь: где, как, что. Как время проводит… — Озан пытался звучать расслабленно, но в голосе сквозила сталь. — Брат, я её уже поздравил… — Ну и отлично. — Озан нетерпеливо перебил. — Скажешь, что если будет время, вечером встретитесь «с нашими». Придумаешь что-нибудь. Действуй. — Ладно, брат. Устрою. — Давай. Ты лучший. На связи, — Озан сбросил звонок и почувствовал, как по спине стекает холодная капля пота. Одну партию он уладил. Оставалась самая трудная — семья. Нужно было объяснить, почему они уезжают так рано, когда столы ломятся от еды, а родственники только начали расходиться. Он вошёл в дом, чувствуя, как гостиная давит на него гомоном голосов. Он взял чашку чая, но руки дрожали, и напиток расплёскивался на блюдце. Заметила это мать. Её зоркие глаза тут же сощурились. — Что случилось, сынок? Ты сам не свой, — коснулась она его плеча. — Да так, — начал он мямлить, чувствуя, как пересыхает во рту. — Завтра у меня была встреча по проекту… Перенесли на сегодня вечер. Нам нужно срочно выезжать. — В праздник? Какие дела в праздник? — ужаснулась мать. — Мама, у нас работа не знает выходных, — мягко, но твёрдо произнёс он, отводя взгляд. Сын, услышав разговор, выронил машинку. Губы его задрожали. — Пап, мы не можем не уезжать? Мы же только что приехали! — в его голосе зазвенела готовая пролиться слеза. — Сынок, мы и так должны были завтра утром, — Озан присел перед ним на корточки, погладил по светлым волосам. — Так что большая разница. Просто чуть-чуть раньше. — Но, сынок, — вмешался отец, откладывая газету, — в такой вечер как ты собрался билеты брать? — Я уже всё посмотрел и купил, папа, — соврал Озан, чувствуя, как ложь обжигает язык. — Когда стало срочно, я сразу зарезервировал. Мать удивлённо всплеснула руками: — Так ты уже купил? Не спросив нас? — Да, мам, — он уже не мог остановиться. — Самолёт в шесть вечера. — Фух! — выдохнула мать, прижимая руку к сердцу. — Тогда сию минуту накрываю. Голодными я вас не отпущу. — Мама, не надо, мы опоздаем… — Не спорь! Я своего внука голодным не отпущу. Сын сидел, насупившись, с поникшей головой. Озан поднял его на руки, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от обиды. — Сынок, — прошептал ему на ухо Озан, — клянусь, при первой же возможности мы приедем. Или они к нам. Правда, дедушка? Отец встретился с ним взглядом. В глазах старика читался немой укор, но он тяжело вздохнул и кивнул: — Конечно. Стамбул никуда не денется. Это была фраза, полная горечи и покорности судьбе. Озан понял намёк и слегка опустил голову. Прощание было быстрым, судорожным. Мать совала в дорожную сумку пакетики с едой, пахло жареным мясом и свежей выпечкой. Озан поцеловал руки матери, чувствуя тепло её морщинистой кожи, и вышел на улицу, где их уже ждала арендованная машина, урчащая мотором. --- Атакан позвонил Синем, как и обещал. — Атакан? — голос Синем лился из динамика мягко, но с лёгкой ноткой вопроса. — Синем, как настроение? — он старался говорить как можно непринуждённее. — Хорошо, дорогой. А у тебя? — Тоже ничего. Я сейчас еду домой. — О, вы быстро вернулись? — в её тоне мелькнула искра удивления. — Решили немного побыть с семьями, — соврал он. — По какому поводу звоню… Ты вечером свободна? Синем на мгновение замолчала. До Атакана донеслось её лёгкое, задумчивое дыхание. — А зачем? — Ну… «Наши» собираются потусить. Может, присоединишься? Пауза затянулась. Обычно Атакан не звонил ей с такими предложениями, потому что она всегда была с Озаном. — Я даже не знаю… Кто будет? — Ну… — он перебирал имена в уме. — Из девчонок точно Дилин и Ярен. Сахре ещё не звонил. — А из парней? Атакан замялся. В его голове лихорадочно крутились шестерёнки. — Сейчас Альпер. — Больше никого? — спросила она с подозрением. — Не знаю, — выдавил Атакан, чувствуя, как вспотела ладонь, сжимающая телефон. — Спроси у брата Озана. Бурак всё равно не может. — Брата Озана сам спроси, — голос Синем стал ледяным, — мы не вместе. Атакан ухватился за эту фразу как за соломинку. — А ты где сейчас? — Я в Стамбуле, у мамы. Где Озан — не знаю. — Как это не знаешь? — притворно удивился он. — Не знаю, — равнодушно повторила она. — Наверное, в Измире. — В Измире… Наверное, — многозначительно протянул Атакан. Синем тяжело вздохнула, и этот звук прозвучал как сдувшийся воздушный шарик. — Атакан, позвони ему сам. Зачем меня мучаешь? — Ладно, — он поспешил сменить тему. — Ты придёшь? — Не знаю. Во сколько и где? — Я сам ещё не знаю. Скажу позже. — Ладно, — голос Синем стал усталым. — Ты позвони Озану, а мне потом скажешь, что он сказал. И не говори ему, что я тебя просила. — А что такое? Вы не разговариваете, что ли? — спросил он с наигранным удивлением. — Нет. С чего ты взял? — слишком быстро ответила она. — Не знаю… Просто… Странно, что ты не знаешь, где он… — Атакан, давай, звони ему. Потом мне отпиши. Всё, отключаюсь. Не дожидаясь ответа, она повесила трубку, оставив Атакана в замешательстве. Атакан тут же перезвонил Озану. — Брат, — выпалил он, чувствуя вину за эту двойную игру. — Ну что? — голос Озана был напряжён. — Всё сделал. Сказал, что «наши» собираются. Она спросила, кто будет. Я перечислил. Потом спросила про тебя. Я сказал: он рядом, ты ему сама скажешь. А она мне: «Мы не вместе. Позвони ему сам». — Ничего себе! — Озан взорвался. — Что значит «Позвони сам?!» — Брат, я тоже удивился! — поддакнул Атакан. — И что она ответила?! — прорычал Озан. — Сказала: «Наверное, в Измире». — Что эта женщина задумала! — Озан, казалось, говорил сам с собой. — Брат, и ещё… — Атакан замялся. — Она велела мне позвонить тебе, потом дать ей знать, и чтобы я тебе об этом не говорил… — Скажешь ей, что брат Озан, мол, в Измире, приехать не сможет, — приказал Озан. — Ладно, брат. И кстати: она у матери дома, чтобы ты знал. — Хорошо, спасибо тебе, — голос Озана чуть смягчился. — А если она захочет присоединиться к посиделкам? — спросил Атакан. — Как к каким посиделкам? — переспросил Озан. — Ну… я же сказал ей, что «наши» встречаются. Вдруг она захочет прийти, раз тебя не будет? — Не придёт, — уверенно заявил Озан. — А если вдруг придёт, скажешь, что идём есть кебаб. В 10 вечера. — Брат, это будет нелепо, — попытался возразить Атакан. — Не придёт она, — отрезал Озан. — Делай, как сказал. Атакан вздохнул и набрал Синем. — Да? — её голос звучал устало. — Брат Озан, короче, в Измире. Приехать не сможет. — Хм, — сухо ответила она. — Ясно. — Ну и… ты придёшь? — спросил он, затаив дыхание. — Нет, — коротко бросила она. — Хочу побыть с мамой. Атакан выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли тонну камней. — Ладно, ладно. Передавай привет родителям, расцелуй их. — Передам. Увидимся, — и она отключилась. Атакан отправил Озану короткое сообщение: «Остаётся у матери. Не придёт». Через секунду пришёл ответ: «👌🏻». --- Самолёт Озана коснулся мокрой полосы аэропорта Стамбула ровно в 19:20. За иллюминатором хлестал дождь, размывая огни взлётки в жёлтые разводы. Озан, чувствуя тяжесть в голове и пульсирующую боль в висках, повёл сына к стоянке, где их ждала машина. Сын клевал носом, уставший от раннего подъёма и смены впечатлений. Озан сначала отвёз его к матери — бывшей жене. У подъезда он поцеловал сына в макушку, чувствуя запах детского шампуня и влажной от дождя куртки. Около 20:30 он добрался до отеля. Тишина номера оглушала. Он скинул промокшее пальто, достал из мини-бара бутылку виски и плеснул янтарную жидкость в тяжёлый стакан. Лёд звонко цокнул о стекло. Он включил телевизор, нашёл на YouTube нарезки их сцен с Синей. Она смеялась на экране, запрокинув голову, и Озан следил за изгибом её шеи, чувствуя, как виски обжигает горло. Каждый кадр отдавался тупой болью где-то в груди. Он пил, чтобы заглушить эту боль, но она только росла, расползаясь по телу липкой, горячей волной. Синем тем временем сидела в уютной гостиной маминого дома. В комнате пахло свежезаваренным кофе с корицей и старыми книгами. Она пила из маленькой чашечки, наслаждаясь теплом фарфора. Мать что-то рассказывала про новую соседку, сестра листала ленту в телефоне. — Значит, Мерьем всё-таки приходит в сериал? — спросила мать, возвращаясь к любимой теме. — Да, — Синем кивнула, отставляя чашку. — Посмотрим, что выйдет. — Вот если бы сначала отправили Борана, а потом она пришла… — мечтательно протянула сестра. — Да, это было бы логичнее, — согласилась мать. — Посмотрим, не загадывайте, — мягко осадила их Синем. — Если честно, как зритель, — мать доверительно понизила голос, — я думаю, вы потеряете в рейтингах. — Может быть, — Синем пожала плечами, чувствуя, как разговор начинает её утомлять. — Меня же не спрашивают. Гизем решила сменить пластинку. — Как у вас с Берком дела? — спросила она с приторной невинностью. Синем внутренне сжалась. Имя Берка прозвучало как фальшивая нота в тихой симфонии вечера. — Всё нормально, — ответила она сухо. — Как вы знаете. — Интересно, какие у него дела, — не унималась сестра, многозначительно поднимая бровь. — Что он так срочно не смог приехать? — Гизем! — одёрнула дочь мать. — Мам, я ничего такого не сказала, — Гизем изобразила удивление. — Мне просто любопытно. Обычно он сразу бы приехал… — Не смог. Дела, — Синем отрезала, чувствуя, как в груди закипает злость. — Не дела, а «дела», — протянула Гизем с намёком. — Ух ты! Синем, которая и так была на взводе из-за вчерашнего ухода Озана и сегодняшнего сообщения с молитвой, с трудом сдержалась, чтобы не бросить что-то резкое. — Сестра, можно закроем тему? — попросила она, и в голосе прозвучала мольба. — Всё-всё, молчу, — Гизем подняла руки вверх. --- Часы пробили десять вечера. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику. Озан перебрал виски значительно больше, чем планировал. Голова шла кругом, но мысль оставалась кристально чистой. Он должен поговорить с ней. Сейчас. План был прост: позвонить, попросить спуститься, высказать всё в лицо. Но алкоголь сделал его тело непослушным. Он допил остатки янтарной жидкости, чувствуя, как горло обжигает огнём, и, шатаясь, вышел из номера. Сотрудник парковки увидел его состояние и вежливо, но настойчиво предложил вызвать такси. — Не надо, — прохрипел Озан, садясь за руль. Запах кожи салона смешался с перегаром, вызывая тошноту. Он знал, где находится дом матери Синем. Это было совсем рядом. Он вырулил со стоянки, несколько раз виляя из стороны в сторону, но чудом удерживаясь в своей полосе. Когда он добрался до ворот комплекса, руки его тряслись. Он принялся шарить по карманам, по бардачку, высыпая на сиденье чеки и мелочь. Телефона нигде не было. Он выругался сквозь зубы. Потом, уже в отчаянии, сунул руку в карман куртки — и нащупал холодный корпус. Он сердито выдохнул — пар запотел стекло — и нажал на вызов. В этот момент Синем смотрела в телефон, рассеянно листая ленту. На экране вспыхнуло имя Озана. Она удивилась так сильно, что чуть не выронила чашку. Гизем заметила, как Синем закатила глаза. — Кто там? — спросила сестра. — Никто… — соврала Синем, вставая. — Я сейчас. Она вышла на балкон. Ночной воздух, холодный и влажный, ударил в лицо, принося запах мокрой листвы и асфальта. Она ответила на звонок, который уже готов был прерваться. — Что случилось? — Спускайся вниз, — голос Озана был странным, тягучим. — Что? Куда «вниз»? — переспросила она, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Вниз. Спускайся, Синем, — повторил он невнятно. По речи было понятно: он пьян. В стельку. — Озан, ты пьян, что ли? — Ни капли. Ты спустишься, или мне крикнуть «Синем» на весь двор? — Не смей! — зашипела она в трубку. — Меня даже нет дома! — Синем, не беси меня, — в его голосе послышались стальные нотки, смешанные с мольбой. — Я знаю, что ты дома. Ты спустишься, или мне самому подняться к двери? — Заткнись, сумасшедший! — прошипела она, стиснув зубы. — Иди ты… Я иду. Она захлопнула балконную дверь, и стекло задрожало. Она понимала: Озан в таком состоянии способен на всё. — Мне нужно уйти, — бросила она в гостиную. — Куда, в такую погоду? — удивилась мать. — Наши… со съёмочной группы… — начала врать Синем, подхватывая сумку. — С утра звонят, зовут. Очень настаивают. Я схожу, а то неудобно… — Но, дочка, вы же каждый день вместе… — расстроилась мать. — Мамочка, мы же только работаем, — Синем подбежала к матери, чтобы та не видела её лица, и чмокнула её в щёку, чувствуя запах маминых духов. — Не волнуйся, завтра перед отъездом я ещё приеду. — Обязательно приедешь? — недоверчиво спросила мать. — Ну что ты, мама. Я когда-нибудь обманывала? — Синем уже накинула пальто. Телефон завибрировал снова — Озан давил на гудок. Она сбросила. — Увидимся, сестрёнка, — бросила она на ходу. — Увидимся, — ответила Гизем. — Передавайте привет отцу и Алкину. — Хорошо, не волнуйся. Синем выскочила из квартиры, пробежала по лестнице, эхом отдаваясь каблуками. Сердце колотилось где-то в горле. На ходу отправила сообщение: «Я на своей машине. Скинь адрес отеля, еду следом». «Едем в отель. Я на выезде с парковки. Жду», — пришёл ответ. «Не жди. Сама приеду». «Жду..!» Синем застонала от бессилия. Села в машину, завела мотор. Когда она поравнялась с его автомобилем на выезде, она опустила стекло. Холодный воздух ворвался в салон. — Ты и правда приехал. Не верю, — голос дрожал от негодования. — Поехали, — отрывисто бросил он. — Ты сумасшедший? — она повысила голос. — За руль в нетрезвом виде? Хороший семьянин? Она бросила это намеренно, с намёком на его безответственность. Озан в ярости сжал руль, костяшки пальцев побелели. — Синем, веди машину и не беси меня, — прорычал он. Она демонстративно нажала на газ, взвизгнув шинами, и вылетела на дорогу. Он последовал за ней, как тень. В отеле их уже ждали. Озан позвонил своему другу — владельцу — и попросил встретить Синем у чёрного входа. Когда до места оставалось пара минут, Синем надела тёмные очки и кепку, глубоко надвинув её на лоб. Озан, подъезжая, включил левый поворотник. Синем поняла сигнал и свернула к служебному входу, где их встречал господин Омер — высокий мужчина в идеально выглаженном костюме. — Добрый вечер, Синем-ханым, — произнёс он вполголоса. — Вот ваш ключ-карта. Оставьте ключи, я поставлю машину на парковку. — Спасибо, господин Омер, — её голос прозвучал устало. — Пожалуйста. Хорошего вечера. Когда она уже собралась заходить, подъехал Озан. Вышел, тяжело опираясь на дверцу. — Привет! — бросил он другу. — Добро пожаловать, Озан-бей, — ответил господин Омер с лёгкой улыбкой. Они обменялись рукопожатием. Озан начал было расспрашивать друга о делах, но Синем резко прервала: — Холодно. Я пойду в номер. — Тогда не буду задерживать, — Омер поклонился. — Если что, звоните. — Спасибо, брат, — кивнул Озан. Они вошли внутрь. Коридор освещали мягкие лампы, ковровая дорожка заглушала шаги. — Что ты здесь делаешь? — прошептала Синем, оглядываясь. — Ты же должен был вернуться завтра? Озан потёр глаза, покрасневшие и воспалённые. — Я и так завтра, — его голос звучал глухо. — Благодаря тебе пришлось раньше. — Благодаря мне? — зашипела она, но договорить не успела — подошёл лифт. Они зашли в кабину, и двери с мягким шипением закрылись. Озан нажал кнопку и засунул руки в карманы. Синем скрестила руки на груди, чувствуя, как напряжены плечи. — Если бы ты сказала те три слова, я бы не приехал, — произнёс он, глядя прямо перед собой. Синем покосилась на него, прищурившись. Ей было приятно. Безмерно. Но она не собиралась этого показывать. — То, что ты приехал, думая, что я их скажу, очень мило, — ядовито ответила она. Лифт остановился. Двери открылись. Синем вышла первой, чувствуя, как он смотрит ей в спину. Синем приложила карту к считывателю — раздался короткий писк, замок щёлкнул. Она вошла в номер, и в тот же миг Озан шагнул следом, с силой захлопнув дверь. Звук получился глухим, тяжёлым, как удар сердца. В номере было прохладно и пахло дорогим текстилем, едва уловимым ароматом лаванды из кондиционера для белья. Синем сбросила сумку с плеча — та бесформенно рухнула в кресло. Кепка и очки полетели следом. Она провела ладонью по волосам, путаясь в ещё влажных после вечернего душа прядях. Озан встал напротив неё. Расстояние между ними было не больше вытянутой руки, но воздух в этом промежутке сгустился до состояния стекла. — Что с тобой такое? — спросил он. Голос был напряжённым, с хрипотцой, и в ней слышалось нечто большее, чем простое раздражение. — Что со мной может быть? — Синем не смотрела ему в глаза. Она рассматривала пуговицу на его рубашке, рисунок ковра на полу — что угодно, только не это лицо. — Почему ты всё ещё так себя ведёшь? — сделал шаг вперёд. — Почему тебе так трудно сказать мне три слова? Синем прикусила нижнюю губу. Только не засмеяться. Только не показать, как её разрывает изнутри. Озан был действительно очень пьян. Его слова спотыкались друг о друга, веки тяжелели, а лицо — особенно мочки ушей и скулы — налилось той неровной, пятнистой краснотой, которая бывает только у тех, кто перебрал. — В таком состоянии я не могу воспринимать тебя серьёзно, — сказала она как можно холоднее. — Лучше закажи себе кофе. — Что со мной не так? — он покачнулся. — Чиркни зажигалкой — взлетишь, — парировала Синем. — И ты ещё спрашиваешь. Озан качнулся снова, на этот раз сильнее — всем корпусом вперёд. Синем инстинктивно, быстрее, чем успела подумать, шагнула к нему и схватила за запястья. Кожа под её пальцами была горячей, сухой. — Посмотри на себя, — сказала она уже мягче. — На ногах не стоишь. Садись. Она развернула его, подталкивая в сторону кровати. Озан не сопротивлялся — его тело было тяжёлым, податливым. Они почти упали на край матраса. Рессоры тихо скрипнули. — Со мной всё в порядке, — пробормотал он заплетающимся языком. — Ага, конечно, — Синем усадила его поудобнее. — Откинься назад. Вытяни ноги. — Ох, дай посижу так… — Не охай, — она толкнула его в плечо. — Закрыл рот. Озан с трудом откинулся на спину. Его голова утонула в белой подушке, глаза закатились под веки, но он всё ещё сопротивлялся сну, как будто боялся упустить что-то важное. Синем взяла телефон, нашла номер ресепшена и тихо, почти шёпотом — хотя в номере никого не было, — заказала двойной турецкий кофе. Положив трубку, она быстро скинула пальто. Оно упало на спинку стула. Она засучила рукава свитера — до локтей, оголяя предплечья, на которых выступили мурашки от прохлады. Затем наклонилась к ногам Озана, взялась за его туфли. Он приоткрыл один глаз — мутный, покрасневший. — Что делаешь? — Снимаю твои туфли, — ответила она, расшнуровывая первый ботинок. — Я сам, — он попытался приподняться. — Не вставай, Озан. — Синем… — Озан, слушайся хоть немного. Откинься назад. Он бессильно уронил голову на подушку, и Синем стянула сначала один ботинок, потом второй. Кожаные подошвы глухо стукнулись об пол. — Теперь пальто, — сказала она. — Приподнимись. Озан с досадой выдохнул, приподнял спину, помогая ей стащить с плеч тяжёлую ткань. Синем положила его пальто на соседнее кресло, рядом со своим. В дверь постучали. Коротко, вежливо. Синем открыла, взяла с подноса маленькую медную чашечку и блюдце. Поблагодарила молчаливым кивком и закрыла дверь. Кофе пах густо, терпко, с нотками кардамона. Она села на край кровати, рядом с его бедром, и поднесла чашку почти к самым его губам. — Давай, приподнимись немного. Выпей. — Если бы я хотел протрезветь, я бы столько не пил, — пробормотал он, не открывая глаз. — Ну и видок, — проворчала Синем, в который раз за вечер. — Сегодня у тебя язык как башмак. Замолчи и садись! Он приоткрыл глаза, слегка приподнялся, с усилием оторвав затылок от подушки. Губы его надулись, как у капризного ребёнка. — Ой, Озан, ради бога, — она разозлилась по-настоящему. — Открой рот. — Лучше бы ты меня в душ засунула вместо кофе, — простонал он. — Не болтай. Я что, не знаю твоих намерений? Она поднесла чашку к его губам, и он сделал глоток. Лицо его скривилось — то ли от горечи, то ли от отвращения к самому себе. — Какие у меня намерения? — спросил он, едва ворочая языком. — Озан, не надоедай мне. Пей, протрезвей уже поскорее. — Слушаюсь, Синем-ханым, — издевательски протянул он. Синем заставила его выпить почти всю чашку. Он пил долго, мучительно, делая крошечные глотки и морщась после каждого. Ей казалось, что этот кофе пьётся дольше, чем все кофе в её жизни. В какой-то момент ей захотелось просто стукнуть его этой чашкой по голове. — С такой скоростью, даже если бы кофе и подействовал, уже не подействует, — сказала она, забирая пустую чашку. — Я же говорил: лучше бы в душ. — Замолчи, замолчи! Он замолчал и снова откинулся на подушки. Веки его опустились, но он не спал — просто лежал, тяжело дыша. Синем собралась встать, чтобы отнести чашку на стол, но Озан вдруг схватил её за запястье. Пальцы у него были горячие и цепкие. — Куда? — В туалет, — выдернула она руку, взяла сумку и скрылась за ванной. В ванной комнате было тепло, горел мягкий свет. Синем посмотрела на себя в зеркало: растрёпанная, щёки горят, глаза блестят. Она умылась ледяной водой, промокнула лицо мягким белым полотенцем и вышла. Озан лежал в той же позе, но глаза его были широко открыты. Он быстро моргал, борясь со сном. — Ты до сих пор не вырубился? — удивилась Синем, скрещивая руки на груди. Озан приподнял брови и дважды похлопал ладонью по свободной половине кровати. Жест был красноречивее любых слов. Синем выдохнула, закатила глаза и обошла кровать с другой стороны. Сняла туфли — босиком ноги сразу почувствовали прохладу ковра. Поправила подушку и легла поверх одеяла, откинувшись на спинку. Озан с трудом приподнялся, стащил с себя одеяло и накрылся им. Синем помогла ему — приподняла его бедро, чтобы вытащить край одеяла, и тоже укрылась. Когда она возвращалась в исходное положение, Озан вдруг уронил голову ей на ноги. Прямо на колени. И обхватил её колено рукой — крепко, так, что пальцы впились в ткань джинсов. — Что ты делаешь? — спросила она, глядя сверху вниз. — Ты же хотела, чтобы я вырубился, — пробормотал он в её колено. — Скоро отключусь. Скинешь меня. Синем откинула голову на подушки и уставилась в потолок, где играли тени от уличных фонарей. — Ох, боже, этот вечер когда-нибудь кончится? — Вот именно, пусть кончается, — оживился Озан глухо. — И я возьму у тебя показания. — Не возьмёшь. — Заору — возьму, — сказал он громче, почти выкрикнул. — Не кричи среди ночи! — она шлёпнула его по плечу. — Не возьмёшь. — Увидим, — прошептал он. — Увидим. Повисла тишина. И вдруг Озан, уже совсем сонный, но всё ещё упрямый, произнёс: — Спокойной ночи, моя самая красивая в мире. Единственная в своём роде. Самая любимая моя любимая. Синем прикусила губу, чтобы не улыбнуться. У неё получилось — но с трудом. — Да замолчи ты уже. Замолчи! — Ну хоть «спокойной ночи» скажи, — обиженно протянул он. — Что, человечность умерла? — Аллах дарует тебе покой, Озан, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ну вот тебе на, — он завозился, пытаясь поднять голову. — Только чтобы не сказать то, что я прошу… — Озан, ты замолчишь или мне тебя вырубить? Глаза его были закрыты, но на губах появилась та самая улыбка — ленивая, пьяная, от которой у неё всегда подкашивались колени. Ему нравилось её злить. — Давай, — выдохнул он. — Я не против. Как ты это сделаешь? — Влеплю тебе одну, — пообещала она. — Ты и так на грани обморока. Сразу вырубишься. Озан повернул голову набок, открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Улыбнулся — по-настоящему, тепло, беззащитно. — Чему ты улыбаешься? — насторожилась Синем. — Думаешь, не смогу? — Сможешь, — согласился он. — Ни капли не сомневаюсь. — Тогда спи. Он взял её левую руку, которая лежала на одеяле, притянул к своим губам и поцеловал кончики пальцев — один за другим. Медленно, с закрытыми глазами. Затем прижал её ладонь к своей щеке, обнял эту руку обеими своими и закрыл глаза. — О боже, — выдохнула Синем в потолок. — Дай мне терпения. — Не ворчи, — пробормотал он. — Я уже ложусь. — Молчи. Всё. Я ничего не сказала. Наступила тишина. Глубокая, тёплая. Около пяти минут они лежали неподвижно. Синем надула щёки и смотрела на игру теней на потолке. Озан дышал тяжело, неровно — ещё не спал. И вдруг он снова заговорил: — Сейчас ты похожа на того козлёночка. Она вздрогнула. Вздрогнула всем телом, так неожиданно это прозвучало в тишине. — Да ты сумасшедший, что ли? — возмутилась она. — Почему ты ещё не спишь?! — Не надо было давать тот кофе, — прошептал он. Синем высвободила руку, которую он обнимал, и зажала ему нос. Двумя пальцами — крепко, зло. Озан дёрнулся, засопел, замотал головой. — Ах… Больно же! — Я и хотела сделать больно, — сказала она, отпуская его нос. Она попыталась оттолкнуть его голову со своих колен, но Озан в ответ приподнялся, сел на кровати и придвинулся к ней вплотную. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Синем… — Что? — насторожилась она. — Может… займёмся любовью? — спросил он шёпотом, заплетающимся языком. Синем глубоко вздохнула. Полной грудью. Медленно выдохнула, чувствуя, как его дыхание касается её губ. — Помнишь, там в Твиттере была фраза? — спросила она. — Какая? — «Тоска, иди на хрен, выкури сигарету и приди в себя». — И? — не понял он. — Когда ты пьяный, ты глупеешь, — пояснила она. — Очень даже. Он задумался на секунду. Потом до него дошло. — А, то есть ты предлагаешь мне выкурить сигарету и прийти в себя? — Браво, — кивнула Синем с иронией. — До тебя дошло. Он посмотрел на её глаза. Потом его взгляд скользнул ниже — к губам. Задержался. Потом снова поднялся к глазам. Медленно, как во сне, он наклонился и зарылся лицом в ямочку у основания её шеи — туда, где бился пульс. Он вдохнул. Глубоко, жадно, как ныряльщик, набравший воздух перед погружением. — Что ты опять делаешь? — спросила Синем, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от его тёплого дыхания. — У меня голова кружится, — пробормотал он в её ключицу, едва касаясь губами. — Вместо сигареты я предпочитаю… вдыхать тебя. — Это что ещё за… — Ну вот же, — он повёл носом по её шее, от уха до плеча. — Я вдыхаю твой запах. — Ой, какой же ты глупый, серьёзно, — она попыталась отодвинуться, но он не отпускал. — Ммм, — громко сказал он, запрокидывая голову и прикрывая глаза. — Боже, ну и запах. Ты что… райская версия на земле? — Да не ори ты! — зашипела она, в панике оглядываясь на дверь. — Боже мой, не кричи, ради всего святого. Ты совсем заговариваться начал. Она оттолкнула его от себя — на этот раз настойчиво, жёстко. — Всё. Я устала с тобой возиться. Если ты ложишься — ложись. Если нет — я ухожу. Она сделала вид, что встаёт. И Озан, как по команде, рванулся вперёд и схватил её за руку. — Подожди, — сказал он уже совсем другим голосом — не пьяным, а испуганным. — Куда ты пойдёшь в такое время? Да ещё в таком состоянии? — А ты меня спрашивал, когда пил? — Серьёзно, у меня очень кружится голова, Синем… Не заставляй меня бегать за тобой среди ночи. — Ну так поспи, в конце концов! — взорвалась она. — Ты дала мне кофе, — напомнил он обиженно. — Ты сбила мой сон. — Боже мой, — она снова взглянула в потолок. — Дай мне терпения. Дай мне терпения. Или я скоро отправлю этого человека к тебе. — Погоди-ка, — усмехнулся он. — Сначала я отправлюсь к тебе. — Долго ждать. — Не думаю. — И не думай, — она дёрнула плечом. — Раз ты не спишь, тогда буду спать я! Она быстро легла, залезла под одеяло с головой и повернулась к нему спиной. Показательно, демонстративно. Озан, не ожидавший такого поворота, несколько секунд тупо смотрел на её затылок. Потом беспомощно забрался под одеяло и придвинулся к ней вплотную. Обнял со спины — крепко, властно, не оставляя между их телами ни миллиметра. Правую руку положил ей на живот, через свитер чувствовалось его жар. Левой он придерживал голову на весу — и от его локтя пахло виски и дорогой кожей. Синем выдохнула и крепко зажмурилась. Озан убрал руку с её живота, осторожно откинул её волосы на спину — открывая шею. И оставил на её коже поцелуй. Мягкий, влажный, всасывающий — не больно, а так, что по позвоночнику побежало тепло. Не отрывая губ, он поцеловал то же место ещё раз. Потом прошептал в самое ухо: — Спокойной ночи. Он положил голову на подушку, зарылся лицом в её волосы — пахнущие дымом, шампунем и чем-то своим, неуловимым. Одну руку просунул под её шею, другую снова положил на живот и прижал её к себе с такой силой, будто хотел, чтобы их кости слились. И они оба медленно погрузились в сон — сначала она, потом он. --- Рано утром, пока хмурая погода Стамбула уверенно продолжалась. За окном было серо, низкие облака цеплялись за крыши, и мелкий дождь рисовал на стекле косые полосы. Первым от сухости во рту проснулся Озан. Язык прилипал к нёбу, голова раскалывалась на части. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Незнакомый потолок. Незнакомый запах. А потом знакомый аромат — цветочный, тёплый — наполнил его лёгкие, и он понял, что человека, которого он обнимает со спины, зовут Синем. Он потер переносицу, пытаясь собрать вчерашний вечер по кусочкам. Воспоминания возвращались обрывками: чёрный вход, кофе, её злые глаза, его пьяная настойчивость… Он осторожно поцеловал её в плечо — сквозь ткань футболки — и медленно, чтобы не разбудить, выбрался из-под одеяла. Ноги коснулись прохладного ковра. Сначала он направился к мини-бару. Достал бутылку воды и выпил её залпом, не отрываясь. Мало. Вторую — тоже до дна. Поставил пустые бутылки на стол, зачем-то выровняв их этикетками вперёд. Потом пошёл в ванную. Умылся ледяной водой — она обожгла лицо, принося облегчение. Посмотрел в зеркало: красные глаза, небритость, осунувшееся лицо. Вернувшись в комнату, он достал из кармана пальто сигареты и зажигалку. Пальто лежало на стуле, там же, куда она его бросила. Вышел на балкон. Утро было холодным, сырым. Он закурил, глубоко затягиваясь, и одновременно просматривал телефон. Ответил на несколько праздничных сообщений — механически, ничего не значащими смайликами. Затушил окурок в стеклянной пепельнице, постоял ещё минуту, глядя на мокрые крыши, и вернулся в номер. Он медленно лёг на кровать, на то же место, откуда встал. Поднёс руку к её волосам. Они рассыпались по подушке мягкой волной, и он пропустил прядь между пальцами — шёлковую, прохладную. Погладил. Наклонился и оставил несколько поцелуев на её затылке, на плече, на позвонках, которые виднелись из-под воротника футболки. Синем чувствовала эти поцелуи. Каждый. Они расходились по коже тёплыми кругами, как камень, брошенный в воду. Но она не открывала глаза. Ей хотелось ещё немного побыть в этой неге — в той сладкой полудрёме, когда ты уже проснулась, но ещё не готова отпустить сон. Она скучала по тому, как он её будит. По этим утренним, ещё сонным прикосновениям. Она знала: через несколько минут они начнут ссориться, и этот груз тоже надо будет нести. Но сейчас — только сейчас — она хотела просто чувствовать. Озан, не сумев разбудить свою любимую, снова крепко обнял её со спины. Зарылся лицом в её волосы, закрыл глаза и через минуту снова провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок. Когда его дыхание стало ровным и глубоким, Синем медленно, очень медленно повернулась. Она смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное, с тёмными кругами под глазами. Она скучала по нему. По этому покою, который он дарил ей одним своим присутствием. Она протянула руку и коснулась его щеки. Щетина колола пальцы — приятно, ощутимо. Она погладила его скулу, висок, край брови. Потом сползла ниже по кровати, прижалась головой к его груди — туда, где ровно и сильно стучало его сердце — и обняла его. Озан, даже во сне, рефлекторно обнял её в ответ. Рука легла ей на спину, пальцы сжали ткань футболки. Так они проспали ещё несколько часов — в полной тишине, под шум дождя за окном. Эту мирную, почти кинематографичную картину сна разорвал звонок телефона Озана. Вибрация разорвала тишину, как нож — шёлк. Звонил Атакан. Озан и Синем открыли глаза одновременно. Синем с удивлением обнаружила, что её голова покоится у него на груди — она уснула так и не вернулась на свою половину. Озан, заметив это, остался доволен. Потянулся за телефоном, который лежал под подушкой. Синем шевельнулась, собираясь встать, но он свободной рукой прижал её к себе — не пускай. — Что случилось с утра пораньше, Атакан? — хрипло спросил Озан в трубку. — Тебе приснилось, что ли? — Брат, какое утро, — голос Атакана звучал бодро, даже слишком. — Уже полдень. Ты всё ещё спишь? Озан убрал трубку от уха и посмотрел на время. Экран резанул яркостью: 12:07. — У нас же выходной, — пробормотал он, возвращая телефон к уху. — Тебе какое дело? — Ты прав, извини, — Атакан замялся. — Я звоню спросить: на сколько у вас билеты? — Не знаю, — Озан потёр глаза. — Не помню. Синем, которая всё слышала, подняла голову с его груди. — О чём он спрашивает? — О времени вылета, — пояснил Озан. — 19:20, — сказала она, обращаясь и к нему, и к телефону. Атакан оживился: — Это Синем? — Да, это я, — ответила она. — Самолёт в 19:20, — повторил Озан. — Брат, — голос Атакана стал заговорщицким, — ты же был в Измире? — Я вернулся вчера вечером, — сухо ответил Озан. — А Синем была у матери? — Парень, тебе какое дело до наших перемещений? — в голосе Озана появились металлические нотки. — Никакого, — поспешно сказал Атакан. — Я просто рад, что вы помирились. — Атакан, — Озан закрыл глаза, — не заставляй меня материться с утра. Отключайся. — Подожди, не отключайся! — Атакан почти выкрикнул. — Я тоже возьму билет с вами. Увидимся в аэропорту. — Ладно, — вздохнул Озан. — Мы всё равно в Кадыкёе. Заберём тебя перед вылетом. — А, вот как? Тогда вообще хорошо. Спасибо, брат. — Ладно, увидимся. — Увидимся, брат. Передавай привет Синем. — Передам. Он сбросил звонок и отложил телефон на тумбочку. Синем не шевелилась, всё так же лежа у него на груди. — Что он сказал? — спросила она тихо. — Передаёт привет. — Я не об этом. Зачем он звонил? Он полетит с нами? — Да, — Озан погладил её по спине. — Я сказал, что заберём его. — Молодец, что сказал, — она чуть улыбнулась. На мгновение воцарилась тишина. Рука Синем всё так же лежала на его груди. Она чувствовала, как ровно бьётся его сердце. Ей было неловко — правильная ли сейчас поза? Стоит ли ей вообще здесь находиться? Он, казалось, не испытывал ни малейшего сомнения. Его рука лежала у неё на талии тяжело и уверенно, взгляд застыл у неё на лице, и он не отводил его ни на секунду. Синем отвела взгляд в сторону. Снова попыталась встать. И снова он остановил её. — Куда? — В ванную, — сказала она. — Не ходи. Синем попыталась вырваться, но он держал крепко. — Не глупи, Озан. Отпусти. Он прижал её к себе ещё крепче. Между ними не осталось расстояния — ноль, ничего. Их губы разделял один короткий вздох. — Сначала поцелуемся, — сказал он. — Потом. — Я не буду целоваться! — возмутилась она. — Сначала я пойду в туалет! Он улыбнулся: — Ну и нытик же ты. И прильнул к её губам. Глаза Синем на мгновение закрылись. Плечи её непроизвольно приподнялись, как будто она собиралась защититься от этого поцелуя — но вместо этого её тело обмякло. Оба, наслаждаясь долгожданной встречей их губ, в один миг отдались этому чувству — тягучему, сладкому, такому родному. Сначала Синем не отвечала. Её губы оставались неподвижными, и Озан целовал её одну — настойчиво, нежно, требовательно. Но долго сопротивляться она не смогла. Через несколько секунд она зашевелилась — сначала робко, потом увереннее. Губы Озана словно впивались в её губы — не больно, а собственнически, жадно. Рука, обхватывавшая её талию, медленно поднялась к её щеке, пальцы зарылись в волосы у виска, прижимая её лицо к своему ещё сильнее. Синем начала задыхаться. Не от нехватки воздуха — от переизбытка чувств. Она медленно остановила поцелуй, уперевшись ладонью ему в грудь, и отстранилась. Приоткрыла глаза — стыдливо, сквозь ресницы — взглянула на Озана и тут же отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки. Озан мягко взял её за подбородок. Пальцами — очень нежно, очень осторожно — повернул её лицо к себе. — Доброе утро, — сказал он хрипло, с улыбкой. — Моя самая красивая в мире любимая. — Доброе утро, — прошептала она. — А теперь отпусти, я пойду в ванную. Озан улыбнулся, расслабил руки и откинулся на спину. Руки его упали на одеяло, и он смотрел в потолок с выражением полного, абсолютного удовлетворения. Озан перевернулся на живот, обнял подушку, на которой только что лежала Синем. Её запах — смесь табака, цветов и чего-то неуловимо родного — ударил в нос, и он глубже зарылся лицом в ткань, вдыхая его полной грудью, как наркотик. Когда Синем вышла из ванной, она подошла к сумке и достала сигарету. — Что делаешь? — спросил он, не поднимая головы. — Покурю. — На голодный желудок? — Меня это когда-нибудь останавливало? — она щёлкнула зажигалкой, и огонёк на секунду осветил её лицо. — Оставь, — он приподнялся на локтях. — Не кури. Иди сюда. — Отстань, Озан, — она направилась к балкону. — Что-то ты много говорить стал с самого утра. Она вышла на балкон. Утро встретило её холодом и влажным запахом мокрого асфальта. Она закурила, глядя на серые стамбульские крыши. Озан, увидев её в одной футболке, быстро соскочил с кровати. Схватил её пальто — то, что она скинула вечером на стул — и вышел следом. Он встал сзади, накинул пальто ей на плечи. Потом обнял — руки сомкнулись на её талии, под тканью пальто. — Прохладно, — прошептал он ей на ухо. — Чтобы не замёрзла. Синем ничего не сказала. Продолжала курить, глядя вдаль. Несколько минут они стояли молча — он сзади, она в его кольце. — Что это такое с тобой вчера было? — спросила она спокойно, выпуская дым. — Ты меня с ног сбил. — А что я такого сделал? — удивился он. — Не помнишь? — Я даже не помню, как ты сюда попала, — честно признался он. Синем резко обернулась к нему — так, что их лица оказались в сантиметре. — Ну вот тебе на, Озан! Ты правда ничего не помнишь? Озан, оказавшийся между перилами и её телом, слегка прижал её к себе. — Нет, — сказал он. — Не помню. — Думаю, ты притворяешься, чтобы я тебя не побила, — прищурилась она. — Честно, не помню, — он поднял правую руку, как будто давая клятву. — Клянусь. — Молчи, — она отмахнулась. — Хотя бы не клянись. — Я проснулся утром, смотрю — ты рядом, — сказал он. — Я и понять ничего не мог. — Я тебя ночью с трудом уложила, — она затянулась, потом выпустила дым, и он серой струйкой ушёл в сырой воздух. — Ты был никакой. Озан тут же перешёл в игривый режим. Приблизил своё лицо к её лицу почти вплотную — нос к носу. — Хмм, — протянул он. — И как же ты меня укладывала? Синем отстранила голову, но не сильно — ей нравилось это напряжение между ними, эта игра в кошки-мышки. — Не прижимайся, — сказала она строго. — Я тебя в конце концов собиралась отшлёпать. — Ну и отшлёпала бы? — улыбнулся он, и в глазах запрыгали чёртики. — Ты вчера то же самое говорил, — она чуть улыбнулась краем губ. — И что? Сделала бы? Кто тебе запрещал? — Я зажала тебе нос, — напомнила она. — Ты ныл как ужаленный. А если бы я тебя отшлёпала, кто знает, может, мы бы ночь в больнице провели. — Не преувеличивай, — он провёл носом по её щеке. — Хочешь, повторим? — спросила она, выпуская последний дым. — Нет-нет, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Всё. Я уверен, я тебя сильно утомил. Заслужил. — Абсолютно точно, — сказала она и потушила сигарету в пепельнице. Она уже собралась заходить в номер, как Озан прильнул к ней ещё ближе. Обнял, прижал, губы оказались у её уха. Шёпотом — тёплым, хриплым: — Прости меня… — Ладно, — она дёрнула плечом, но не отстранилась. — Не извиняйся. Ты всё равно был не в себе. — Не за это, — он покачал головой, уткнувшись ей в висок. — А за что — «вообще»? — За то… — он замолчал, подбирая слова. — Короче, давай уже покончим с этим напряжением между нами. Пожалуйста. — Никакого напряжения нет, — сказала она слишком быстро. — Это ты сам себя накручиваешь. — Это я накручиваю? — он чуть отстранился, чтобы видеть её лицо. — Ага, — она кивнула, не глядя на него. — То «до свидания» не сказал, то не попрощался, то двух слов не смог проронить… — Ты не сказала? — Может, я хотела тебя позлить? — она наконец посмотрела ему прямо в глаза. — Не надо, — серьёзно сказал он. — В такие критические моменты не бей по сердцу. — А я разве ударила тебя по сердцу? — спросила она, и в голосе вдруг проступила уязвимость. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Взял её ладонь и прижал к своей груди — туда, где сердце. — Было близко, — сказал он. Синем молчала. Ветер трепал её волосы, бросая пряди ему в лицо. Она смотрела на их соединённые руки. — Хорошо, — сказала она наконец. — Если не хочешь, чтобы я упала, соответственно себя и веди. Озан засмеялся. Тихо, облегчённо. Он знал: если продолжит давить, она закроется. Лучшее оружие сейчас — это нежность и игра. Он потянулся к её шее, чтобы поцеловать. Он оставил несколько поцелуев на её шее — от ключицы до уха. Синем заёрзала от щекотки и тихо засмеялась — впервые за это утро, настоящим, живым смехом. — Да перестань, перестань! — она отталкивала его, но без злости. — Хватит приставать. Пойдём внутрь, я замёрзла. — Пойдём, — он взял её за руку. — Я тебя согрею. — Сразу пристаёт, — покачала она головой, шагая в номер. Озан с восхищением посмотрел ей вслед, задержавшись на секунду на балконе. Затем последовал за ней, плотно закрыв стеклянную дверь. Синем прошла в комнату, обхватила себя за плечи — всё ещё зябко. — Давай позавтракаем, — сказала она. Озан тут же подошёл и обвил её талию сзади. Прижался грудью к спине, уткнулся носом в макушку. — Давай, — поцеловал её в шею. — Ну Озан, перестань, — она не вырывалась, но голос стал строже. — Я есть хочу. Время который час. — А если я съем тебя вместо завтрака? — прошептал он, и она почувствовала, как его губы растянулись в улыбку на её коже. Синем только вздохнула и закатила глаза. — Звони уже вниз, — сдалась она. — У меня давление падает. — Ладно-ладно, звоню, — он оставил последний поцелуй у неё за ухом и наконец отпустил. Озан позвонил на ресепшен и заказал их обычный завтрак — яичницу с беконом для него, омлет с овощами и свежевыжатый апельсиновый сок для неё. Синем тем временем легла на кровать, подтянув колени к животу, и уставилась в телефон, рассеянно листая ленту. Когда Озан положил трубку, он тут же перешёл к кровати. Лег рядом, приподнял её руку и положил голову ей на живот. Устроился так, будто это было самое естественное место на земле, и заглянул в её телефон. Синем бросила на него вопросительный взгляд — длинный, тяжёлый. Потом, устав от этого разглядывания, повернула голову обратно к экрану и продолжила скроллить. Озан поглаживал её живот — медленно, большими кругами, сквозь тонкую ткань футболки. — Ты в порядке? — спросил он. Синем не поняла подтекста. — В порядке, — ответила на автомате. — У тебя живот всё ещё болит? — уточнил он. — Нет, прошло, — она удивилась, что он помнит. — Спасибо. — Хорошо, — выдохнул он, и напряжение чуть отпустило его плечи. — Вчера довольно сильно болело, — призналась она, откладывая телефон. — Я весь день пролежала. Озан приподнялся на локтях, склонился над ней и поцеловал её в живот — поверх футболки, очень нежно. — Бедная моя, — прошептал он. — Конечно, меня не было, я не мог о тебе позаботиться. — Сразу же находишь себе заслуги, — фыркнула Синем, но в уголках глаз застыла улыбка. — Нахожу, конечно, — он снова поцеловал её живот, на этот раз дольше. — Твоя боль — это моя боль. — Пустые слова, — сказала она, но пальцы её зарылись в его волосы, поглаживая — непроизвольно, неосознанно. Озан повернул голову к ней. — Смотри, я тебя сейчас поцелую… — Иди ты. — Ладно… Он помолчал секунду. — Поцелую. — Слушай, — Синем отодвинула его голову со своего живота. — Я очень хочу есть. Не приставай ко мне, пока я не поем. Он притворно надулся: — Тоже мне, сразу злится, словно я что-то не то сказал. Он отодвинулся, взял телефон с тумбочки и лёг рядом. Синем украдкой наблюдала за ним из-под ресниц. Она действительно была голодна — слишком голодна, чтобы сейчас с ним возиться. Некоторое время они оба молчали, уткнувшись в телефоны. Напряжение, висевшее в воздухе, понемногу таяло. Тишину прервал стук в дверь. Три коротких удара. — Завтрак, — сказал Озан, вставая с кровати. Он открыл дверь. Двое сотрудников в белых перчатках внесли большой деревянный поднос, накрытый хрустящей белой салфеткой. Поставили на стол, разложили приборы, и так же бесшумно исчезли. Синем сразу села за стол, нетерпеливо подвинула к себе тарелку с омлетом. Озан всё ещё стоял у кровати, глядя в телефон. — Ты не идёшь? — спросила она, уже жуя маленький кусочек помидора черри. — Иду, — ответил он, не поднимая головы. Он смотрел документальный фильм о карапапахах — каком-то тюркском народе. С телефоном в руке он сел за стол напротив неё, поставил аппарат перед пустым стаканом и продолжил смотреть. Лицо его было сосредоточенным, как у студента перед экзаменом. Синем жевала омлет, искоса поглядывая на него. Прошло три минуты. Потом четыре. — Когда это закончится? — спросила она наконец. — Не знаю, — ответил он, не отрывая глаз от экрана. Синем громко выдохнула — так, чтобы он услышал. — Я тебе мешаю? — спросил он, по-прежнему не глядя на неё. — Нет, просто скучно, поэтому, — ответила она с вызовом. — Если бы послушала, не было бы скучно, — он говорил невозмутимо, словно обсуждал погоду. — Благодаря тебе у меня нет другого выбора, кроме как слушать, — отрезала она, чувствуя, как раздражение начинает пробиваться сквозь утреннюю негу. Озан остановил видео. Встал из-за стола и отошёл к тумбочке. — Куда ты? — спросила Синем. Он не ответил. Вернулся, надевая на ухо маленький белый наушник. — Да ладно! — воскликнула она. — Ты ещё и наушник будешь рядом со мной надевать? — Это ты раздражённая, — спокойно сказал он. — Делай что хочешь, Озан, — она отодвинула тарелку, встала, взяла чашку с чаем и, даже не доев, направилась к балкону. На пороге она обернулась — бросила последний взгляд. Но Озан сидел, уткнувшись в экран, и даже не поднял головы. — Возьми пальто! — крикнул он ей вслед, когда она уже взялась за ручку балконной двери. Его менторский тон — заботливый, но приказной — взбесил её окончательно. Она не взяла пальто. Вышла на балкон в одной футболке, чувствуя, как холодный воздух обжигает плечи. Закурила. Дрожащими пальцами поднесла зажигалку. Озан, когда она вышла, наконец поднял голову. Увидел её — ссутулившуюся, замерзшую, упрямую. Хотел встать, накинуть на неё пальто, но внутри что-то щёлкнуло. Он ждал, что она сама подойдёт и задобрит его. Или хотя бы вернётся. Он демонстративно встал из-за стола, даже не взглянув на балкон, и устроился в кресле у окна — подальше, чтобы она видела, что он не собирается бегать за ней. Синем видела, как он пересел. Докурила. Допила чай. Постояла ещё секунду, глядя на мокрые крыши. Потом зашла внутрь. Она замёрзла. Сильно. Руки стали ледяными, лицо горело от ветра. Она прошла к панели климат-контроля и сделала температуру теплее — до двадцати четырёх градусов. Увидела пустой стакан Озана на столе. — Будешь чай? — спросила она, не глядя на него. Озан сделал вид, что не слышит. Продолжал смотреть в телефон. Наушник белел в его ухе. Синем глубоко вздохнула. Схватила стул, на котором висела её сумка, и быстрым, резким движением подошла к нему. Выдернула наушник. — Что ты делаешь!? — Озан возмущённо поднял голову. — Я задаю тебе здесь вопрос! — её голос звенел. — Ты даже не слышишь! — Я смотрю кое-что, — он попытался вернуть наушник. — Тогда смотри без наушников, — она спрятала руку за спину. — Рядом с тобой человек, если ты заметил! — Я надеваю их, чтобы человек рядом со мной не раздражался от того, что я смотрю, — ответил он с ледяным спокойствием. — Отдай наушник. — Не отдам, — она покачала головой. — Ты либо смотришь без наушников, либо не смотришь вообще. Озан, притворяясь разозлённым — но в глазах уже запрыгали знакомые искорки, — выключил телефон и демонстративно бросил его в кресло. — Где их коробка? — спросила Синем, оглядываясь. Она заглянула в карман его пальто — там, где он обычно носил футляр. Нашла. Достала маленькую твёрдую коробочку. — Ага, — она убрала наушники в футляр и, держа его высоко над головой, показала Озану. — А теперь иди и забери, — сказала она. С этими словами она открыла свою сумку, опустила футляр внутрь и застегнула молнию. Озан потёр лицо руками. Голова болела, и эта игра в кошки-мышки начинала его утомлять, хотя где-то глубоко ему это нравилось. — Ты как будто закрыла в сейф и говоришь «иди забери», — вздохнул он. Синем медленно подошла к нему. Обогнула кресло, встала перед ним. Потом, не спрашивая разрешения, села к нему на колени — лицом к лицу. Онемевшие пальцы упёрлись в его плечи. — Не получишь, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я не разрешаю. Озан перестал растирать голову и посмотрел на неё покрасневшими, воспалёнными после вчерашнего глазами. — Уж больно ты умная, — сказал он. Синем, увидев его покрасневшие глаза, тут же забыла об игре. Она коснулась его лба — тыльной стороной ладони, как это делают матери, проверяя температуру. Потом щёк — обеих. — Что с тобой? — спросила она встревоженно. — Ты заболеваешь? Её руки ещё не согрелись, они были ледяными после балкона. Когда она прикоснулась к его коже, имевшей нормальную, здоровую температуру, её холодные пальцы показались ей огнём — такой был контраст. — У тебя температура? — она попыталась просунуть руку под его футболку. Озан перехватил её за запястья. — Да перестань, — сказал он. — Нет у меня никакой температуры. У тебя руки ледяные, не трогай моё лицо. Дай, я согрею. Он прижал её ладони к своей груди — к тому месту, где под рёбрами было особенно тепло. Прижал крепко, обхватив её кисти своими большими горячими ладонями. — Почему тогда глаза покраснели? — спросила она тише. — У меня с утра сильно болит голова, — признался он. — Вчерашнее даёт о себе знать. — Точно, — вспомнила Синем. — У тебя и раньше так бывало. — Да, — кивнул он, массируя большими пальцами её ледяные запястья. Синем выдернула руки. — Я сделаю тебе массаж, — сказала она. — Не нужно, не утруждайся. — Какое «утруждайся»? — она нахмурилась. — Озан, не говори ерунды. Она заставила его откинуть голову на спинку кресла. Пальцами — всё ещё холодными, но уже согревающимися — начала массировать его виски. Движения были быстрыми, давящими, уверенными. Она знала, как надо: большими пальцами круговые движения от центра лба к вискам, потом надавливание на точки над бровями, потом растирание всей ладонью. Озан закрыл глаза. Руки его сами собой легли ей на талию, пальцы впились в ткань футболки, но не сильно — просто держали, чувствовали её вес. Она работала молча, сосредоточенно. Пять минут безостановочно. Озан чувствовал, как боль отступает, как тяжесть в голове сменяется приятной, расслабляющей пустотой. — Тебе лучше? — спросила она, не прекращая движений. — Очень помогло, — выдохнул он. — Спасибо. Можно остановиться. Она замедлила ритм. Не сразу — сначала перешла на медленные, поглаживающие движения, потом несколько раз сильно нажала на затылок, растягивая кожу, и наконец убрала руки. Она медленно опустила ладони на его щетинистые щёки. Погладила — нежно, почти ласково. — Спасибо, — повторил он, открывая глаза. — Мне правда стало очень хорошо. Синем улыбнулась. Медленно наклонилась, поцеловала его в щёку — сухими, тёплыми губами — и крепко обняла за шею. Прижалась щекой к его щеке. Он обнял её в ответ. Провёл ладонями по её спине, по пояснице, по бёдрам — успокаивающе, нежно. — Я размяк, — сказал он сонно. — Сейчас усну. Синем тихо засмеялась, и смех её грудной, вибрирующий, отозвался в его груди. — Тогда давай поспим, — предложила она. — Нельзя, — он мотнул головой, не открывая глаз. — Мы уснём и пропустим самолёт. — Тогда давай просто так останемся, — она поцеловала его в шею, в то место, где бьётся жилка. — Я скучала по спокойствию. Он погладил её по волосам — большая ладонь скользнула от макушки до лопаток и обратно. Повернул голову и поцеловал её в волосы, зарываясь носом. — Так… — прошептал он. — Кажется, мы уснём. Синем слегка приподнялась и посмотрела ему в глаза. Он смотрел на неё — влажными, покрасневшими, но счастливыми глазами. — Ты, видимо, не хочешь спать, — сказала она. — Боюсь, что не сможем встать… — признался он. Синем, поглаживая его щёки, покачала головой: — Тогда не будем спать. Она прижалась лбом к его лбу. Провела носом по его переносице, по щеке — туда-сюда, как кошка, трущаяся о хозяина. А потом медленно, очень медленно — давая ему время отстраниться, если захочет — прижалась губами к его губам. Поцелуй был лёгким. Потом чуть глубже. Потом — жарче. Они целовались медленно, насколько это было возможно в этом мире, где всё всегда куда-то спешит. Сладко, тягуче, чувственно. Языки встречались, расходились, снова встречались — и в этой игре не было победителей и проигравших, были только они. Синем медленно переместила губы на его шею. Оставляла влажные дорожки поцелуев — от мочки уха до ключицы, от ключицы до яремной ямки. Озан запрокинул голову, подставляясь под её губы, и из его горла вырвался низкий, гортанный стон удовольствия. Пока жгучие поцелуи Синем продолжались, Озан с любопытством, смешанным с опаской, спросил: — Тебе же нельзя? Синем оторвалась от его шеи, оставив на коже влажный след — на секунду стало холодно там, где только что было горячо. — Да, — сказала она спокойно. — Но это не значит, что я не могу тебя целовать. Озан улыбнулся. Улыбка вышла кривой, мальчишеской. — Надеюсь, — сказал он, — у тебя нет плана снова завести меня и бросить. — Нет, — она покачала головой, глядя ему прямо в зрачки. — Я планирую лично довести тебя до пика. — И как же это будет? — спросил он шёпотом. Синем улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда подкашивались колени. Медленно, очень медленно, она отодвинула бёдра назад по его коленям и опустила руку. Поверх его домашних брюк провела ладонью по его уже заметно твердеющей плоти — медленно, слегка надавливая. Он замер. Дыхание перехватило. Она расстегнула ремень — металлическая пряжка звякнула, и этот звук в тишине номера прозвучал невероятно громко. Потом пуговицу. Потом молнию. Она ухватилась за края брюк, и Озан послушно приподнял бёдра, помогая ей стащить их. Ткань скользнула по ногам и упала на пол бесформенной кучей. Поверх его белья — тёмного, облегающего — она снова провела рукой. Медленно, дразняще. Он был твёрдым, горячим, и бельё с трудом сдерживало его. — Ты довольно серьёзен, — заметила она с одобрительной ноткой в голосе. — Естественно, — выдохнул он. Она запустила руку под край его футболки с длинным рукавом. Пальцы скользнули по животу, по рёбрам, по груди. Он понял, чего она хочет, и приподнял спину над креслом. Она стянула футболку через голову — мягкая ткань на секунду закрыла ему лицо, и когда он снова увидел её, она уже склонилась над ним. Синем провела губами по его шее. Потом по ключице. Потом по груди — оставляя за собой дорожку из поцелуев, влажных и жарких. Одновременно её рука продолжала поглаживать его твёрдость — через ткань белья, медленно, ритмично. Она прикусила его сосок. Слегка, почти невесомо — и тут же поцеловала, зализала место укуса. Он зашипел сквозь зубы — не от боли, от удовольствия. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Если ты так будешь… — начал он, но не закончил — она снова укусила, на этот раз чуть сильнее, и из его горла вырвался сдавленный стон. Синем тихо усмехнулась — довольно, кошачье. Отодвинула бёдра ещё немного назад, сползая с его колен на пол, и начала целовать его живот. Медленно, метр за метром, прокладывая путь от солнечного сплетения к паху. Её рука всё это время не прекращала движений. Он был уже полностью твёрдым, набухшим, и белье стало тесным — почти болезненно тесным. Она на секунду отстранилась, посмотрела на него снизу вверх. Глаза её блестели. — Сними, — прошептал он. Она улыбнулась и стянула с него бельё. Он высвободился — твёрдый, горячий, пульсирующий. Синем облизнула губы — непроизвольно, чисто рефлекторно. Опустилась на локти, склонилась ниже. Сначала она просто дышала на него — горячим, влажным дыханием. Он задрожал. Потом провела языком по головке — медленно, едва касаясь. Потом по всей длине — от основания до кончика, и обратно. Она взяла его в ладонь — удобно, привычно — и начала ритмично поглаживать, сжимая ровно настолько, чтобы доставлять максимум удовольствия. Другой рукой она сжимала его яички — осторожно, но ощутимо. Он застонал — громко, не сдерживаясь. Синем собрала во рту слюну, позволила ей стечь на головку. Затем размазала рукой, смешивая слюну с выделяющейся смазкой. И снова взяла в рот — сначала только кончик, всасывая, посасывая, играя языком. — Ммм… — простонал он. Его голова откинулась назад — туда, где он находил точку опоры, но сейчас опоры не было, была только она. Она брала всё глубже. Ритм ускорялся. Рука, сжимавшая основание, двигалась в такт с губами. Озан не мог больше просто сидеть. Его руки потянулись к её волосам — зарылись в них, сжали. Оттянули в стороны, чувствуя, как пряди скользят между пальцами. Она ускорилась. Её собственное дыхание сбилось — она почти задыхалась, но не могла остановиться. — Синем… — прохрипел он. — Ммм? — она не отрывалась, даже не замедлилась. — Ещё… немного… пожалуйста… Она знала: он на грани. И знала, что сам он не позволит себе кончить ей в рот — у него был какой-то внутренний запрет на это. — Тогда дави, — сказала она, отрываясь на секунду. — Я не могу… — его голос дрожал. — Дави, — повторила она твёрдо. И снова взяла в рот — на этот раз глубже, почти до конца. Рукой она взяла его ладонь, которая лежала на её затылке, и прижала — надавила ею на свою голову. — Ахх… — вырвалось у него. Он понял. Он осторожно — очень осторожно, контролируя каждое движение — начал прижимать её голову к себе. Впуская себя в её горло. Она не сопротивлялась — напротив, её собственные пальцы сжались на его бёдрах, подбадривая. Сдавленные, хлюпающие звуки из её горла возбуждали его до предела. Он чувствовал, как её язык двигается по нижней стороне, как горло сжимается вокруг него. Она ускорилась. Ручка на основании двигалась быстро-быстро. — С-Синем… — простонал он, теряя связь с реальностью. — Ещё… чуть-чуть… Ахх… Она продолжала. Ещё быстрее. Ещё глубже. — Синем… — его голос сорвался. — Я… сейчас… Она не отстранилась. Наоборот, углубилась ещё чуть-чуть. — Синем, отстранись, — умоляюще прошептал он. — Я кончу. Она не сдвинулась с места. Продолжала. И тогда это случилось — он кончил, кончил полностью, прямо ей в рот, содрогаясь всем телом, сжимая её волосы, выгибаясь в кресле. Впервые в жизни — полностью. Без остатка. Он тяжело дышал, открыв рот, как выброшенная на берег рыба. Глаза его были широко открыты, и он смотрел на неё с выражением, которое трудно было описать словами. Синем подняла голову. Губы её блестели. Она проглотила — медленно, глядя ему прямо в глаза. — Что ты делаешь!? — выдохнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Я же сказал тебе отстраниться! — Если бы я хотела отстраниться, — спокойно сказала она, — я бы отстранилась. — Ты ещё и проглотила? — он не верил своим глазам. — Да, — кивнула она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Не верю тебе, — сказал он, но в голосе уже не было паники — только изумление и что-то похожее на обожание. Синем засмеялась. Легко, свободно. — Для меня это было удовольствие, — сказала она. Озан протянул к ней руки. Обе. — Иди сюда, — сказал он голосом, в котором смешалось всё: благодарность, любовь, нежность, желание. — Моя сумашедшая. Она тихо, устало — словно сбросив с плеч тяжёлую ношу — легла на его обнажённую грудь. Прильнула щекой к месту, где всё ещё бешено колотилось его сердце. Приподняла голову, заглянула в его лицо — снизу вверх, чуть лукаво. — Если ты всё ещё хочешь услышать те три слова… — она замолчала, заставив его ждать, вглядываясь в его расширенные зрачки. — Я скажу. Пауза. Сердце Озана, казалось, пропустило удар. — Я тебя люблю, — сказала она. Просто. Без игры. Без защиты. Озан улыбнулся. Улыбка его была ярче солнца за серыми стамбульскими тучами. Он поцеловал её в лоб — долгим, благодарным поцелуем. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, прижимая её к себе так крепко, как будто боялся, что она испарится. — Моя самая красивая в мире женщина. --- Долгожданная глава вышла! Знаю, что финал оставил огромный осадок в сердце. Если нужно успокоить нервы — загляните в фанфик «KavuşmakXOne Shots». Он очень похож на продолжение. Обещаю, станет легче. Жду ваши комментарии!