Aşikar Ama İnkar

Утро в Каппадокии выдавало себя мягким, почти невесомым светом, который просачивался сквозь тонкие тюлевые занавески, словно расплавленное золото, разлитое по каменным стенам. Снаружи, над долиной с её неземными скальными образованиями, воздушные шары уже начали своё неторопливое восхождение — огромные, пёстрые купола, похожие на ручные солнца, которые кто-то выпустил из ладоней. Тишину нарушал лишь лёгкий шум ветра, доносившийся издалека, — кажется, он шелестел в сухой траве и облизывал крутые склоны. Синем проснулась первой. Она открыла глаза не сразу — сначала пришло ощущение чужого тепла, а потом уже свет. На мгновение она растерялась, пытаясь понять, где находится: потолок здесь был не таким, как в Стамбуле, и запах в комнате пахло иначе — смесью сухой земли, и чего-то сладкого, похожего на миндальное печенье, которое они вчера ели в местной кофейне. Но память вернулась быстро, вместе с лёгкой дрожью в теле. Озан. Его рука лежала на её талии — тяжёлая, но при этом удивительно нежная, как будто даже во сне он боялся сделать ей больно. Синем ощутила, как что-то тёплое и колючее одновременно поднимается внутри. Вчерашний вечер. Ожидание. Ночь, которая тянулась бесконечно, а потом оборвалась разочарованием — когда он так и не пришёл. Она понимала. Конечно, понимала. Задержался у Айчи. Работа. Важные люди. Но разве понимание отменяет обиду? Внутри всё ещё теплилось это смутное, неудобное чувство — не гнев, нет, но и не просто грусть. Что-то посередине, то, чему она не могла подобрать точного названия даже для самой себя. На самом деле причина была ясна. Более того, ясна была и причина этой причины. Озан накануне вынужденно задержался у Айчи до поздней ночи. Синем понимала это и не винила его в том, что стряслось, — но, может быть, он мог бы хотя бы утром принести маленькие, почти ничего не стоящие извинения? Сделать какой-нибудь крошечный жест. Например, прошептать «прости» на ухо. Или просто погладить по спине, прежде чем она откроет глаза. Вместо этого он спал. Спокойно. Мерно дыша ей в затылок. То, что Озан ничего не сказал о предыдущей ночи, задело её сильнее, чем она хотела бы признаться. В обычной ситуации она, возможно, не придала бы этому такого значения, но сейчас — сейчас она чувствовала себя слишком хрупкой, слишком обнажённой. «Кажется, у меня скоро начнутся месячные», — подумала она про себя с досадой, потому что тело ныло, а душа казалась растянутой, как струна, готовая лопнуть от одного резкого движения. Она слегка надула губы, уставившись в стену напротив. Несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к его дыханию: размеренному, тёплому, касающемуся её затылка с каждым выдохом. Его тепло было правильным, успокаивающим... Но то маленькое, острое чувство отстранённости внутри не исчезало. Синем медленно выскользнула из-под его руки — осторожно, как будто выбиралась из ловушки, не желая разбудить. Села на край кровати, откинула волосы назад и глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь внутри. «Душ будет кстати...» — подумала она, чувствуя, как утренняя прохлада пробирается под кожу. Она тихо встала, босиком ступила на прохладный каменный пол и уже собралась шагнуть в сторону ванной, как сзади раздалось движение — шелест простыни, лёгкий скрип кровати. Озан проснулся. С полузакрытыми глазами, не поднимаясь, он протянул руку и поймал её за запястье, когда она поравнялась с кроватью. Синем замерла. Озан заговорил сонным голосом, но с лёгкой, почти невидимой улыбкой спящего, который ещё не до конца вернулся в реальность: — Ммм... И тебе доброе утро, — пробормотал он, приоткрывая глаза и глядя на неё снизу вверх. — Куда это ты собралась, не поцеловав меня? Синем слегка отвернула голову. На её лице застыло едва уловимое выражение — ни злости, ни полного смягчения, скорее осторожное, выжидательное молчание. Она уже собралась было просто шагнуть в сторону ванной, не отвечая, но Озан не отпустил её руку — наоборот, сжал пальцы чуть крепче и мягко, но уверенно потянул её обратно. Синем в одно мгновение оказалась сидящей на постели, рядом с ним, и это её разозлило — тем, как легко он её подчинил. — Не убегай, — пробормотал он, на этот раз голосом мягче, почти шёпотом. — Почему ты убегаешь? Синем вздохнула, чувствуя, как обида сжимает горло. Она всё ещё была там — внутри, у самого сердца. Но вид Озана... Этот знакомый, тёплый, утренний вид — взлохмаченные волосы, сонные глаза, рука, которая не хочет её отпускать... это немного ослабляло её сопротивление. Совсем чуть-чуть, но всё же. — Я не убегаю... — тихо сказала она, не глядя на него. — Просто пытаюсь проснуться. Озан слегка улыбнулся — той сдержанной, ленивой улыбкой, от которой у неё всегда слабели колени, даже когда она злилась. Он потянул её за руку, привлекая ближе, и сам приподнялся в кровати, опираясь на локоть. — Я тоже... Но знаешь, день без поцелуя не наступает. Это закон. Я его не придумывал. Синем почувствовала, как уголки губ невольно дрогнули вверх. Она попыталась скрыть улыбку, но получилось плохо. Как будто нехотя — но на самом деле вовсе не нехотя — она наклонилась и коротко, почти формально чмокнула Озана в губы. Мгновение — и она уже собралась отстраниться. Но Озан на этот раз не позволил. Он притянул её чуть ближе, придерживая за талию, и сказал тихо, почти требовательно: — Нечестно. Это не считается. С этими словами он прильнул к её губам и оставил долгий, медленный поцелуй. Он затянулся — не потому что наслаждался, а потому что чувствовал: Синем не отвечает. Её губы оставались сомкнутыми, будто она ждала, когда он отстанет. Озану казалось: если бы он сейчас попытался разомкнуть их, она тут же отстранилась бы, холодная и неприступная. Поэтому он сам не двигался — просто держал её, вдыхал её дыхание, ждал. Медленно оторвав губы, он поднёс руку к её щеке и начал гладить её — большим пальцем по скуле, невесомо, спрашивая без слов. — Что с тобой? — спросил он, и его голос был таким искренним, что Синем на секунду стало стыдно за свою обиду. Всего на секунду. Она отвела взгляд, слегка повернув голову в сторону, вырываясь из его ладони. — Ничего со мной. Озан не позволил ей отвернуться — мягко, но настойчиво повернул её лицо обратно. — Что-то есть. Я тебя знаю. Ты со вчерашнего дня на меня дуешься. Синем не выдержала. — Ну, рада, что ты смог это заметить, — сказала она с холодной усмешкой, закатив глаза. Она снова попыталась отвернуться, но Озан оперся на руку, преграждая ей путь. — Детка, почему ты так себя ведёшь? Я даже не знаю, в чём проблема. Скажи мне — и я всё исправлю. Честно. — То, что у тебя до сих пор нет ни малейшего представления, действительно невероятно, — отрезала Синем, чувствуя, как злость поднимается вместе с краской на щеках. — Красавица моя, прости, но я правда не понимаю. Я что-то сделал вчера? Что случилось? Ты так на меня разозлилась — я чувствую, ты просто кипишь. — Озан, у меня очень сильно болит живот. Я пойду в душ. А ты пока подумай, что могло случиться, — сказала она, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. Озан задумался на секунду, а потом выдал, как показалось Синем, самое ужасное, что мог сказать в этот момент: — Хмм, понятно. У тебя скоро месячные, да? Синем резко вскинула голову. Внутри всё вспыхнуло. Ей показалось, что воздух в комнате стал горячим. Она не могла позволить ему списать свою обиду на гормоны — это было бы слишком легко, слишком унизительно. — Озан, при чём тут они!? — её голос дрогнул, и она почувствовала, как к глазам подступают слёзы злости. Озан сразу понял, что перешёл черту. Он знал это выражение её лица — когда она одновременно и хочет ударить его, и расплакаться. Он не хотел конфликта. Он знал, что никогда не сможет выиграть в споре с ней — не потому что она была сильнее, а потому что для него не было ничего важнее её слёз. Он вдруг поднял руки вверх, сдаваясь: — Ладно-ладно, я ничего не сказал. Прости. Глупо вышло. Иди прими душ, расслабься, хорошо? Моя единственная, я правда хочу, чтобы тебе стало легче. Но Синем уже завелась. То, что он списал её состояние на гормоны, показалось ей верхом неуважения. Она чувствовала себя обесцененной — словно все её настоящие, живые чувства свели к биохимии. Она не могла с ним спорить и не могла смолчать. — Никуда я не иду! — выпалила она. — Убирайся к себе в комнату, Озан! Озан беспомощно встал с кровати, запустив руку в волосы. — Моя единственная, что я такого сказал? Я извинился, я понял, что сморозил глупость. Но я правда не понимаю, что происходит. Объясни мне, как человеку. — Ты до сих пор даже не понимаешь, на что я обиделась! — Синем повысила голос, чувствуя, как дрожат руки. — И ведёшь себя так, будто это у меня ПМС и я сама себя накручиваю! Как будто всё, что я чувствую — это не настоящее. — Да разрази меня гром, что мне сказать? — Озан выглядел растерянным и уставшим. Темнота под глазами говорила о том, что он и сам почти не спал. — Я не хочу ссориться. Я не хочу делать тебе больно. Скажи, что мне сделать? — Ох, не говори ерунды, — выдохнула Синем, отворачиваясь. — Оставь меня в покое. Озан сделал шаг вперёд, взял её за руки — она попыталась выдернуть их, но он сжал крепче и притянул к себе. Её спина ударилась о его грудь, и она почувствовала, какой он горячий, как сильно бьётся его сердце. — Я не могу. — Чего ты не можешь? — спросила она, упрямо глядя прямо перед собой. — Я не могу тебя оставить. Я не могу уйти, зная, что ты злишься и что я даже не понимаю, почему. Я не могу просто переждать это в другой комнате. — Конечно, можешь. Точно так же, как смог оставить меня одну прошлой ночью, — сказала Синем тихо, но очень отчётливо. Озан на мгновение замер. Его руки, всё ещё обнимающие её, напряглись. Он только сейчас понял — наконец-то, кажется, понял. Хотя до конца — из-за чего именно она обиделась, он всё ещё не знал, но он услышал главное: прошлая ночь. Её одиночество. — Я не понял? — переспросил он осторожно. — Ты и так достаточно ясно дал понять с самого утра, что не понимаешь. Не притворяйся. — Синем, я правда не понял. Я на тот ужин пошёл по необходимости, меня там продержали часами, я ничего не мог с этим поделать. Я написал тебе, помнишь? Я писал: «Не жди, ложись спать, я приду поздно». Я думал, ты поймёшь. — Ты не пришёл ко мне ночью. Я сказала тебе прийти, во сколько бы ни было, — её голос дрогнул. — Более того, ты даже не принёс фальшивых извинений на следующий день. Неужели так трудно сказать: «Прости, любимая»? Просто два слова. Я бы, может быть, и не поверила, но мне было бы легче. Просто от того, что ты подумал об этом. — Моя единственная, — Озан развернул её к себе, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я стучал в дверь ночью. Честно. Но когда ты не ответила, я подумал, что ты спишь. Я не стал ломиться, не стал тревожить. Ты так уставала вчера, столько людей вокруг, столько шума. Нам даже нормально не удалось зайти в твой вагончик. Я думал: пусть спит, она заслужила. Я хотел, чтобы ты отдохнула. — Это не оправдания, Озан, — сказала Синем, и её голос вдруг стал спокойным — тем тихим спокойствием, которое всегда пугало Озана больше, чем крики. — Тот, кто хочет — найдёт способ. Сделает всё, что нужно. Ты просто не захотел. Вот и всё. Озан отпустил её подбородок и вместо этого крепко обхватил за талию, прижимая к себе так, что она не могла двинуться. — Отпусти, пожалуйста! — она попыталась вырваться, но он не сдвинулся с места. — Не отпущу. Я не отпущу, пока этот вопрос не решится. Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты не поймёшь — я не нарочно, я не хотел тебя обидеть, я просто ошибся. — Озан, у меня болит живот, и я хочу поскорее принять душ, отпусти меня, пожалуйста! — голос сорвался почти на мольбу. — Хорошо, давай вместе, — вдруг сказал он с кривой, почти мальчишеской улыбкой. — Я помогу тебе расслабиться. — Слушай, ты сейчас прямо напрашиваешься на то, чтобы тебя ударили, — прошипела Синем, сверкая глазами. Но Озан уже не слушал. Он одним резким движением перехватил её руки, обхватил за талию и бёдра и в одно мгновение поднял на руки. С губ Синем сорвался невольный маленький вскрик — наполовину от испуга, наполовину от возмущения. — Ай! Озан... что ты делаешь? Опусти меня сейчас же! Озан уже направлялся к ванной, не обращая внимания на её кулачки, которыми она колотила его в грудь. — В ванной и ударишь, — сказал он спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Он быстро вошёл в ванную комнату — каменную, прохладную, с паром, уже начавшим подниматься от горячей воды, которую он включил, кажется, заранее. Не дав ей опомниться, он опустил Синем прямо в ванну. Чтобы она не выскочила, он мгновенно включил душ, и струя воды ударила её по голове, заставляя вскрикнуть от неожиданности. Вода была тёплой, почти горячей — как он любил. — Озан, что ты наделал! — закричала Синем, отплёвываясь и откидывая мокрые волосы с лица. — Чтобы не убежала, — ответил он, как будто это было самое очевидное в мире объяснение. Озан шагнул в душевую кабину. Воды было много — она лилась сверху, заполняя пространство паром, оседающим на кафельных стенах мелкими блестящими каплями. Стеклянная дверь за ними закрылась с тихим щелчком, отрезая внешний мир. Он приблизился к Синем, не отрывая от неё взгляда — в её глазах пылал гнев, но в них же дрожал и страх, и что-то ещё, более тёмное, что она сама не хотела признавать. Он протянул руку у неё за спиной, не касаясь её, и отрегулировал температуру воды, сделав её чуть прохладнее — он знал, что она не любит кипяток. — Боже мой, дай мне терпения, Господи, — выдохнула Синем, закатывая глаза к потолку. — Ты серьёзно сейчас это делаешь? Озан не ответил. Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние так, что Синем оказалась зажатой между холодной кафельной стеной и его горячим, сильным телом. Он снял с себя толстовку — мокрая ткань прилипла к коже, но он не обратил на это внимания. Медленно, почти церемониально, он опустился перед ней на колени и потянулся к её спортивным штанам. Синем не двигалась. Только смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он снимал штаны медленно, не торопясь, проводя пальцами по её бёдрам, снимая одновременно и бельё. Синем пришлось приподнять ноги, чтобы освободиться от ткани — и для равновесия она вцепилась в его плечи. Пальцы утонули в мокрой коже, и она почувствовала, как он напрягся под её руками. Когда штаны упали на пол, Озан сложил их в угол, потом снял футболку, штаны, бросив всё наружу. Вода стекала по его плечам, по груди, по животу, собиралась в ложбинках мышц. Синем смотрела, забыв дышать. Он снова опустился на колени перед ней. Теперь они были совсем близко — её бёдра, его губы, струи воды, падающие на обоих. Синем стояла, прислонившись спиной к прохладной плитке, но её кожа горела — от воды, от пара, от его близости. Озан начал с поцелуя — внутренней стороны бедра, чуть выше колена. Губы скользнули по мокрой, гладкой коже, оставляя за собой дорожку тепла. Синем вздохнула, зажмурилась и откинула голову назад, ударившись затылком о кафель. — Озан... — прошептала она — не просьба, не приказ, просто имя. Он не ответил. Его язык медленно двинулся выше, и когда он наконец коснулся самого чувствительного места, Синем резко выгнулась, вцепившись ему в волосы — не больно, а скорее чтобы удержаться на ногах. Её пальцы запутались в мокрых прядях, сжимая их с силой утопающего. — Ахх... Озан... — сорвалось с её губ полустон-полувсхлип, и она удивилась, как легко этот звук вырвался наружу. Он двигал языком медленно — с такой томительной, почти жестокой нежностью, как будто пробовал её на вкус, изучал каждую складку, каждую дрожь. Его пальцы легли ей на бёдра — широко, крепко, фиксируя её на месте, не позволяя ни отстраниться, ни придвинуться ближе, ни ускорить ритм. Синем закусила губу до боли, но низкий, грудной стон всё равно вырвался из груди, глухой и нежный: — О... Озан... пожалуйста... Он ускорился ровно настолько, чтобы она почувствовала ритм — но не настолько, чтобы она могла предугадать следующее движение. Его язык то скользил вдоль, то надавливал, то описывал круги — и каждый раз Синем выгибалась, как струна, вжимаясь спиной в кафель и хватаясь за его плечи. — Пожалуйста, — прошептала она, сама не зная, о чём просит — то ли остановиться, то ли не останавливаться никогда. Озан оторвался от неё на мгновение, поднял голову. Его лицо было мокрым — от воды и от неё. Губы блестели, глаза потемнели. И он усмехнулся — той тёмной, опасной усмешкой, которую Синем видела только в самые интимные моменты. — Чего ты хочешь, моя единственная? Она не ответила. Только сильнее сжала пальцы в его волосах, притягивая обратно. Он подчинился. Но теперь его язык двигался ещё медленнее — дразняще, мучительно, как будто он играл с ней, как кошка с мышкой. Он доводил её до самого края — до того момента, когда мир перестаёт существовать, остаются только волны тепла и пульсация внизу живота — а затем отступал, сбрасывая напряжение, заставляя её падать обратно в реальность с глухим стоном разочарования. Синем уже не могла стоять ровно — колени дрожали, бёдра сводило от желания, и она чувствовала, как струйки воды смешиваются с тем, что течёт по её ногам. — Не мучай меня... — выдохнула она, едва шевеля губами. — Пожалуйста... Озан поднялся. Одним плавным движением он оказался на ногах, прижал её к стене — его тело, горячее, мокрое, твёрдое, вжалось в неё так плотно, что она почувствовала каждый миллиметр его кожи. Он взял её лицо в ладони — грубовато, но нежно — и поцеловал. Глубоко, влажно, медленно, со вкусом её собственного возбуждения на губах. Синем застонала ему в рот — и этот стон был громче воды, громче пара, громче всего на свете. Он провёл рукой вниз, скользнул между её бёдер, проверяя — она была готова. Мокрая не только от воды. Его пальцы вошли легко, без сопротивления, и Синем выгнулась дугой, сжимая его запястье. Он медленно двигал пальцами внутри неё — растягивая, разогревая, дразня, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в предвкушении. А затем убрал руку, оставив её пустой, ждущей. Синем жалобно всхлипнула — не от боли, от потери. Озан взял себя в руку. Его член был твёрдым, напряжённым, с блестящей от влаги головкой. Он провёл им по её животу — медленно, оставляя мокрый след, — затем ниже, коснулся входа, но не вошёл. Просто прижался, давая почувствовать давление, тепло, обещание. И замер. — Озан... — голос Синем сорвался на шёпот, почти беззвучный. — Пожалуйста... не останавливайся. Он чуть надавил — и отстранился. Снова провёл головкой по её скользким складкам, на этот раз медленнее, дольше задерживаясь у самого чувствительного места, едва касаясь. Синем вцепилась ему в плечи — ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. — Ты... ты специально... — выдохнула она, и в её голосе была и злость, и мольба одновременно. — Да, — прошептал он ей в шею, лизнул капельки воды, стекавшие по ключице, прикусил нежно, почти невесомо. — Специально. Он вошёл ровно на кончик — и замер. Синем издала низкий, протяжный стон, похожий на рыдание: — Ахх... Она сама попыталась податься бёдрами, насадиться глубже, но Озан держал её за талию мёртвой хваткой, не позволяя сделать ни миллиметра. — Не двигайся, — хрипло сказал он, и его голос прозвучал как приказ. — Ты... сволочь... — простонала она, извиваясь в его руках, чувствуя, как дрожит каждая клеточка тела. Он слегка вышел и снова вошёл — ровно на ту же глубину, ни больше. Синем застонала сквозь зубы, выгнувшись так сильно, что её соски затвердели от смеси воды и возбуждения, и терлись о его грудь. Она пыталась придвинуться, но Озан только усмехнулся и чуть отстранился. — О... о, Озан... — её голос дрожал, срывался на хрип. — Я больше не могу... я сейчас умру... — Что ты хочешь? — спросил он снова, на этот раз серьёзно, без игры, глядя прямо в глаза. — Тебя... всего... прямо сейчас... — выдохнула она. — Пожалуйста... Он вошёл резко, до конца, одним движением. Синем вскрикнула — не от боли, от внезапной полноты, от того, как он заполнил её целиком, как будто в неё вошло что-то огромное и жаркое, раздвигающее стены внутреннего мира. Её пальцы вцепились ему в спину, оставляя красные полосы, которые он даже не почувствовал. Он начал двигаться — медленно сначала, давая ей привыкнуть к глубине, к тому, как он растягивает её изнутри, как пульсирует внутри. Синем стонала в такт каждому толчку — низко, грудью, не стесняясь: — Ещё... ещё... Озан... Он ускорился. Вода с их волос слетала каплями, ударяясь о стены, смешиваясь с паром и звуками. Каждый его вход сопровождался мокрым, неприличным звуком — шлепком, который смешивался с её стонами и его прерывистым дыханием. Он наклонился и взял её сосок в рот — языком водил вокруг, покусывал, тянул, пока она не закричала, не сдерживаясь больше: — Озан... да... да... не останавливайся... Она кончила первой. Волна накатила внезапно — как цунами, как обвал, как если бы всё напряжение последних дней, вся обида, вся боль, всё ожидание выплеснулись в один миг. Её тело содрогнулось в его руках, мышцы внутри сжались вокруг него так сильно, что Озан зарычал сквозь зубы, чувствуя, как его сдавливает изнутри. — Синем... — простонал он, продолжая двигаться — теперь быстрее, жёстче, почти грубо, потому что уже не мог остановиться. Синем, всё ещё дрожащая после оргазма, смотрела на него затуманенными глазами, кусала губу, чувствуя, как каждый его толчок отзывается внутри новыми спазмами, новыми волнами удовольствия, накладывающимися на предыдущие. Озан кончил через несколько секунд — глубоко, сдавленно выдохнув её имя, прижав её к стене так сильно, что мокрая плитка холодила спину, пока он содрогался внутри неё. Его тело напряглось, бёдра судорожно двинулись в последний раз, и он замер, уткнувшись лицом в её плечо, тяжело дыша, чувствуя, как его пульсация внутри неё постепенно утихает. Вода всё лилась. Пар оседал на стёклах душевой кабины, делая мир за ними расплывчатым и нереальным. И в этой тишине, наступившей после стонов, было что-то почти оглушающее. --- Синем, вытирая волосы большим мягким полотенцем, глубоко вздохнула, выходя из ванны. Она заметила, что боль в животе, терзавшая её всё утро, теперь почти исчезла — осталось только приятное, расслабленное тепло, разлившееся по телу. Напряжение уступило место мягкой истоме. Она слегка повернула голову и посмотрела на Озана, выходящего следом с другим полотенцем на поясе. В её взгляде всё ещё была небольшая укоризна — но уже не та острая, как утром. Скорее привычная, почти ласковая. Она села перед зеркалом, начала медленно расчёсывать волосы. Озан подошёл сзади — бесшумно, как тень. Убрал её волосы с шеи и, наклонившись, оставил влажный поцелуй на плече. Обхватил её за плечи, не отрывая лица от её шеи, и посмотрел в зеркало — они оба отражались там: растрёпанные, блаженные, чужие и свои одновременно. Синем закрыла глаза, откинула голову назад, касаясь затылком его подбородка. Озан мягко погладил её по плечу, провёл пальцами по ключице. — Ты в порядке? — прошептал он, и в голосе не было ни следа прежней игры. Синем слегка кивнула. — Мне уже лучше. В этот момент в дверь постучали — три коротких, вежливых удара. Синем вздрогнула, на мгновение испугавшись: она совсем забыла, что они не одни в мире. — Что такое? Кто это? — Успокойся, — Озан погладил её по голове. — Я заказал для тебя травяной чай. Фенхель. Думал, тебе станет легче. Наверное, принесли. Он уже собрался идти к двери, но Синем схватила его за руку — инстинктивно, не думая. — Стой. Я открою. Мало ли что. Озан улыбнулся — мягко, без насмешки. — Хорошо, ладно. Синем открыла дверь, поблагодарила сотрудника, принёсшего поднос с чайником и двумя чашками, приняла его с легкой улыбкой и закрыла дверь. Зашла внутрь, поставила поднос на столик у кресла. — Спасибо, — сказала она, садясь в кресло рядом с Озаном. Озан с удивлённым тоном, притворно и тут же по-настоящему тронутый, ответил: — Пожалуйста. Он повернулся к Синем всем телом, скрестил руки на груди, откинул голову на спинку кресла и принялся наблюдать за ней — как она разливает чай, как её пальцы держат чашку, как она дует на пар. — Завтрак будем здесь или внизу? — спросил он, стараясь говорить нейтрально, но в голосе всё равно пробивалась забота. Синем, разливая заварившийся фенхель по чашке, ответила, не поднимая глаз: — Как хочешь. Я не голодна. Озан вдруг удивлённо поднял голову, оторвал её от спинки кресла. — Как это «не голодна»? Так нельзя, съешь хоть немного. У тебя был активный день. — Не хочу, Озан, не заставляй. — Детка, тебе скоро в дорогу — как можно ехать на голодный желудок? Ты же рухнешь через час. — Я же сказала: не голодна. — То, что ты не чувствуешь голода, не значит, что ты не голодна, госпожа, — мягко, но настойчиво сказал он. — Ясно, я закажу что-нибудь в номер. Видимо, придётся тебя кормить насильно — как маленькую. — Озан, что именно ты не понимаешь в слове «не хочу»? — Синем подняла на него глаза, и в них снова мелькнул огонёк. — Я говорю «не хочу». Не заставляй. — Хорошо, — Озан поднял руки, сдаваясь, но его голос звучал с укоризной. — Тогда я закажу что-нибудь для себя. И буду есть в одиночестве. А ты будешь сидеть и мучиться голодом назло мне. Он встал и, бросив на Синем короткий взгляд, вышел на балкон. Там, прислонившись к каменным перилам, он позвонил сотруднику, чей номер взял заранее, и попросил принести завтрак в номер Синем. Завтрак он заказал на одного человека — но сервировку попросил на двоих. Заодно он не забыл выкурить сигарету, глядя на воздушные шары, которые уже поднялись высоко, почти до облаков. Сделав ещё несколько звонков — уточнив время отъезда, дорогу, что-то по работе — он затушил докуренную сигарету в пепельнице и вернулся в комнату. — Когда вы уезжаете? — спросил Озан, пытаясь разрядить всё ещё висевшее в воздухе напряжение. Голос у него был спокойный, но Синем чувствовала: он тоже немного боится. — Думаю, около трёх часов, — ответила она, всё ещё глядя в чашку. — А вы? — Мы примерно на час позже вас. — Хорошо. Воцарилась тишина — та неловкая, звенящая тишина, которая бывает, когда люди сказали почти всё, но не главное. Озан, не зная, куда себя деть, наконец выдавил: — Я пойду умоюсь. Он быстро направился в ванную, закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом, чувствуя, как бьётся сердце. Синем продолжала потягивать чай маленькими глотками, разглядывая узор на чашке. Через несколько минут раздался стук в дверь — вежливый, профессиональный. Привезли завтрак. Два сотрудника в белых формах вошли в номер с подносами — исходившая паром яичница, свежие лепёшки, мёд, оливки, сыр, помидоры, огурцы, джем, масло — и накрыли на стол. Красиво, как в ресторане: салфетки, приборы, даже маленький цветок в вазе. Озан, услышав их голоса, не стал выходить из ванной — он знал, что его присутствие только добавит неловкости. Пока сервировали, Синем заметила: приборов два. Две тарелки. Две чашки. Две салфетки. Она с досадой закатила глаза и глубоко вздохнула. Не при них, конечно. Но вздохнула. — У вас были ещё какие-то пожелания, Синем-ханым? — спросил старший, кланяясь. — Нет, нет. Спасибо, — ответила она с вежливой улыбкой. — Пожалуйста, приятного аппетита. С этими словами они поклонились и покинули номер. Синем сидела в кресле, скрестив руки на груди, когда Озан вышел из ванной — причёсанный, посвежевший, но с виноватым видом. — Я не выходил, потому что услышал их голоса. Не хотел тебя смущать, — сказал он, садясь напротив. — Зачем ты заказал на двоих? Озан пожал плечами. — Думал, вдруг ты захочешь. Откусишь пару кусочков. Ты же не ела с вечера почти ничего, Синем. Это не нормально. Синем шумно вздохнула — так, что плечи поднялись и опустились. — Приятного аппетита, — сказала она холодно и встала. — Я соберу вещи. Когда она собралась шагнуть к своей сумке, Озан быстро поднялся, перехватил её руку и остановил: — Синем, я тебя умоляю, не упрямься, пожалуйста. Съешь хоть пару кусочков. Не для меня — для себя. У тебя бледный вид. Он говорил, поглаживая её пальцы, глядя в глаза очень серьёзно. — Это не я упрямлюсь, а ты, — ответила она твёрдо. — Если я проголодаюсь, я поем, Озан. Дай мне собрать вещи. Озан медленно отпустил её руки, вздохнул, но не отступил: — Ладно. Тогда я помогу тебе. Он направился к её вещам, но Синем шагнула ему наперерез. — Не нужно. Я сама справлюсь. Займись своим завтраком. — Я не буду есть без тебя, — сказал он просто, пожав плечами. — Даже не пытайся заставить. Синем глубоко выдохнула, зажмурилась на секунду, словно призывая вселенское терпение, и молча принялась собирать вещи: складывать платья, засовывать в сумку косметичку, шуршать пакетами. Пока Синем возилась, Озан подошёл к одежде, висевшей на батарее. Он проверил — высохла ли. Она высохла. Он снял её аккуратно, сначала сложил вещи Синем — каждую футболку, каждые брюки, разглаживая руками, — и протянул ей. Затем сложил свои и положил перед зеркалом. Подойдя к туалетному столику, его взгляд упал на флакон духов Синем — тёмное стекло, простая форма, но внутри... он знал этот запах наизусть. Он обернулся и украдкой взглянул на неё — она стояла к нему спиной, занятая сумкой. Тихо, стараясь не скрипеть, он взял флакон и открыл крышку. Как только они открылась, аромат ударил в нос — мягкий, сложный, узнаваемый. Что-то цветочное, что-то пряное, что-то глубинное, тёмное. Он поднёс флакон к носу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. И замер. На мгновение он выпал из реальности — запах обволакивал, уносил в воспоминания: вечер, близость, её кожа, её шея, её запястья. Он был так очарован, что не заметил, как Синем закончила собираться и подошла к нему почти вплотную. Она в недоумении посмотрела то на него, то на флакон в его руке. Она с трудом сдерживала улыбку — внутри что-то тёплое шевельнулось. А потом она внезапно спросила, слегка напугав его: — Что ты делаешь!? Озан вздрогнул как воришка, застуканный на месте преступления. Он почувствовал, как щёки заливает жаром. Быстро, слишком быстро, он попытался поставить флакон на место, одновременно неуклюже пытаясь закрыть крышку, которая никак не хотела защёлкиваться. — Я... Ничего... Ничего... — пробормотал он, не глядя на неё. — Ты нюхаешь мои духи? Озан понял, что пойман. Тело обмякло, и он сдался. — Д-да. Мне стало любопытно: какой у них состав, какие нижние ноты... Я просто хотел понять, почему они так на тебе сидят. Синем слегка пожала плечами, продолжая поглядывать на Озана краем глаза. В то же время она забрала у него флакон, который он никак не мог закрыть, и попыталась сделать это сама. — Ну что, смог уловить нижние ноты? Ведь верхние ноты мы с тобой уже обсуждали? — спросила она с лёгкой иронией в голосе. — Нет, я что-то не смог, — признался Озан виновато. Синем, оставив попытки закрыть крышку, снова открыла флакон и украдкой взглянула на Озана. Он всё ещё пытался прийти в себя, провёл рукой по лицу, глубоко вздохнул. Когда Синем снова открыла крышку, запах ударил по-другому — громче, настойчивее. Первоначальная сладость ушла, уступив место чему-то более тёмному, более тёплому: амбра, кожа, что-то дымное. — Ты же говорил, что не уловил нижние ноты, — сказала она тихо, почти у самого его уха. Сердце Озана пропустило удар. Он не заметил, как она обошла его и оказалась у него за спиной — настолько он был погружён в свои мысли. Он слегка вздрогнул, когда её дыхание коснулось шеи, а Синем сделала ещё один шаг ближе, почти вплотную. — Может быть, ты ищешь не в том месте... — прошептала она. Озан не знал, что ответить. Он просто смотрел в зеркало перед собой. На губах Синем застыла едва заметная, почти неуловимая улыбка. Но в её глазах явно читалась игра — та самая, которую он так любил и боялся одновременно. Синем медленно подняла флакон и показала его в зеркале — так, чтобы он видел и его, и её лицо. Взгляд Озана в зеркале метался между духами и её глазами. Синем заметила это. На мгновение она замерла. Затем слегка наклонилась к его затылку и сказала очень тихо: — Ты врёшь. Я не верю, что тебе действительно интересны нижние ноты. Озан отвёл взгляд. — Потому что этот запах... ты знаешь его лучше меня. В горле у Озана пересохло. Он не ответил. Он не мог. Синем обошла его кругом и снова встала прямо перед ним, теперь лицом к лицу. — Если бы я попросила тебя перечислить верхние ноты, ты бы перечислил, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты даже знаешь, когда и как он меняется. Ты знаешь, как он звучит на моей коже через час, через три, через ночь. Она помолчала — ровно столько, чтобы пауза стала ощутимой. — Не поздновато ли ты заинтересовался нижними нотами? Озан был пойман с поличным. Оба это знали. — Я просто... — начал он, но не закончил. — Соскучился, — закончила Синем за него. Её голос был тихим и невероятно твёрдым, как удар — не больно, но в самое сердце. Озан замолчал. На этот раз он не стал отрицать. Он просто стоял и смотрел на неё — на эту женщину, которая знала его лучше, чем он сам. Взгляд Синем на мгновение смягчился — в нём мелькнуло что-то родное, тёплое, как прошлой ночью. Но тут же вернулся в прежнее русло, словно она напомнила самой себе: она была обижена. И она не забывала об этом. Она подняла руку и брызнула духами себе на запястье. Неброско, спокойно. Затем протянула запястье Озану. — На, раз уж тебе так интересны нижние ноты. Озан на мгновение заколебался — что это, милость или новая ловушка? Затем медленно приблизился. Но когда он уже собирался вдохнуть аромат, Синем убрала руку. Дыхание Озана замерло на полпути, он остался с пустотой. Синем слегка наклонила голову набок, глядя на него с высоты своего роста или, скорее, своей выдержки. В её глазах был маленький, жёсткий блеск. — Так просто не получится. Озан закрыл глаза и коротко выдохнул — смесь разочарования и восхищения. Он пытался взять себя в руки, но это давалось ему с трудом. — Ты преувеличиваешь, — сказал он, его голос звучал с трудом, хрипло. Синем тут же приблизилась так, что расстояние между ними снова исчезло. — Нет, это ты нетерпелив. Озан поднял голову. Их взгляды встретились — её спокойный, насмешливый, его горячий, потерявший самообладание. Синем наклонилась чуть ниже, почти касаясь губами его уха. Её голос был шепотом, но каждый звук врезался в сознание: — Нижние ноты... достаются терпеливым. Озан сжал кулаки так, что побелели костяшки. Синем не отстранилась. Между ними не было контакта — только воздух, нагретый их дыханием, и расстояние в один вздох. — И не каждый, кто хочет, — продолжила она, всё ещё глядя на него сверху вниз, — может их получить. На этот раз Озан откровенно сглотнул, кадык дёрнулся. — Ты делаешь это специально, да? Губы Синем изогнулись в медленной, уверенной улыбке. — Да, — ответила она чётко, как по слогам. Наступила короткая тишина, звенящая, как струна. Затем, приблизившись ещё на долю миллиметра — почти незаметно, почти случайно, — она добавила: — Потому что ты специально держался на расстоянии. — Синем, да что ты го... — Тсс... — Синем прикоснулась пальцем к его губам, заставляя замолчать. Фраза повисла в воздухе, недоговорённая. Выражение лица Озана изменилось. Это уже была не просто игра. Это была дуэль, и он только что понял, что проигрывает. Синем слегка отстранила голову — не слишком далеко, всего на пару сантиметров. — Ну что... Нижние ноты тебе всё ещё интересны? Озан посмотрел на неё непонимающим взглядом — таким растерянным, каким она редко его видела. На мгновение он замер, переваривая. Затем, наконец придя в себя, ответил твёрдо: — Да. Синем приподняла бровь, давая ему понять, что она оценила его смелость. Озан сделал ещё один шаг ближе — теперь их разделяло только чужое дыхание — и обдал её лицо своим жаром: — Но не в парфюме. Улыбка Синем на этот раз стала тоньше — почти нежная, почти опасная. — Я знаю, — прошептала она. Озан медленно прижался губами к её губам. Сначала коротко, пробно — чмокнул в нижнюю губу. Затем слегка отстранился, словно проверяя реакцию, не выдержит ли она, не отшатнётся. Снова прижался — на этот раз чуть дольше, впитывая её вкус. И снова отстранился — на мгновение, чтобы вдохнуть. В последний раз он прижался к её губам уже без всякой игры — целовал, пока не кончилось дыхание, с огромной, почти болезненной жаждой. Синем ответила без колебаний. Она обвила руками его шею, пальцами запуталась в его волосах на затылке. Озан же прижал её к себе за талию и спину — так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его груди. Поцелуи стали глубже, чаще, жарче. Он заметил, как его тело оживает снова, пульсирующая твёрдость начала слегка набухать, прижавшись к её животу. Он снова был возбуждён — всего через полчаса после того, как они вышли из душа. Задыхаясь, он опустил губы на её шею. Сначала глубоко, медленно вдохнул её запах — настоящий, не из флакона, живой. А потом с огромной, почти звериной страстью прижался губами к пульсу, целуя, покусывая, втягивая кожу. Синем от удовольствия слегка откинула голову в сторону, открывая ему больше пространства. Её глаза мирно закрылись, и она тихонько замурлыкала — низко, грудью, как довольная кошка. Левая рука Озана лежала на её спине, а правая медленно поднялась от её талии к груди и слегка сжала её — сквозь тонкую ткань футболки. Он не мог не выразить свою тоску по ней, не мог не показать, как сильно она ему нужна. — Никогда больше... — прошептал он, выдыхая горячий воздух ей на шею, и его голос дрожал. — Не смей... Сказав это, он снова прижался губами к её шее — жарко, требовательно. Затем отстранился, прижался лбом к её лбу, заглянул в глаза. — Не испытывай меня так... — прошептал он. Он уже собрался снова прильнуть к её губам, как Синем мягко, но решительно отстранила голову. — Вот как? Это ты мне говоришь, Озан Акбаба? — Ммм, это я говорю, — его голос стал хриплым от желания. — Есть возражения? Синем улыбнулась — но это была не та добрая улыбка, которую он хотел увидеть. В ней сквозила сталь. — Тогда и сам не делай того, чего не хочешь, чтобы я делала с тобой. Сказав это, она шагнула назад и быстро, ловко высвободила своё тело из его рук — так, что он даже не успел среагировать. Глядя на его начинающую набухать твёрдость, отчётливо видную под тонкой тканью штанов, она сказала холодно: — А я продолжу собираться. Если ты проголодался, можешь позавтракать. Озан остолбенел. Он в недоумении — и с надеждой? — посмотрел на Синем. — Ты серьёзно? — Да, вполне серьёзно. — Синем!? — его голос сорвался на фальцет. — Уйдёшь ты с дороги или нет? С этими словами она отвернулась от него и направилась к вещам, стоявшим перед зеркалом, начала собирать их один за другим с преувеличенным спокойствием. Озан сделал шаг назад — больше от неожиданности, чем от послушания. Он оказался где-то между злостью и обидой. Точно так же, как он заставил чувствовать себя Синем прошлой ночью. Не зная, что делать, он в замешательстве смотрел на неё, открывая и закрывая рот. Затем, наконец, взял себя в руки, покачал головой с кривой усмешкой. Взял свои сложенные вещи и, не глядя на её лицо — потому что боялся, что не выдержит и вернётся, — сказал: — Удачи тебе. Сказав это, он быстрыми шагами вышел из номера, плотно закрыв за собой дверь. Синем добилась своей цели. Она испытывала его — и разозлила. Она хотела, чтобы он почувствовал то же, что и она: невозможность приблизиться, холод вместо тепла, расстояние там, где должна быть близость. Внутри у неё не было ни капли сожаления — она не собиралась отступать. В конце концов, Озан не выдержит и сам придёт к ней. Она в этом была уверена. Она знала его. --- Прошло несколько часов с момента их размолвки. В номере Синем воцарилась та особенная, гнетущая тишина, которая бывает только перед дальней дорогой, когда секунды тянутся как резиновые, а каждый шорох кажется оглушительным. Она была полностью готова: лёгкий чемодан цвета спелой вишни стоял у двери, прислонённый к стене, сумочка с билетами и телефоном лежала на аккуратно застеленной кровати. Синем ещё раз окинула комнату долгим, придирчивым взглядом — проверила ящики комода, заглянула под подушки, заглянула в ванную, где на зеркале ещё оставались разводы от пара — и, убедившись, что ничего не забыто, перевела глаза на часы. Стрелки неумолимо, с какой-то издевательской неспешностью, показывали начало третьего. «Скоро выезжать», — подумала она с неожиданной, обжигающей горечью, которая поднялась откуда-то из глубины грудной клетки. Озан так и не вернулся. Она не хотела себе в этом признаваться — вслух, даже мысленно старалась обходить эту тему стороной, — но каждая прожитая минута ожидания отдавалась в груди тупой, ноющей болью, похожей на зубную, только глубже. Она ждала его. Надеялась. Вопреки всему, вопреки гордости, вопреки здравому смыслу, она надеялась, что он перешагнёт через свою — и её — гордость и придёт хотя бы попрощаться перед отъездом. Просто сказать «удачи» или «будь осторожна». Но коридор за дверью хранил молчание — густое, почти осязаемое, как вата. Он не пришёл. В это же самое время Озан, уже собравший свои вещи с педантичной аккуратностью человека, который пытается занять руки, чтобы не думать, сидел в кресле у окна с бокалом виски. Лёд уже почти растаял, разбавив напиток водой, но Озан этого даже не заметил — он пил медленно, машинально, не чувствуя вкуса. Он не пойдёт к ней. Решение было выстрадано, вымучено и обжигало своей окончательностью, как только что затянутая рана. Обида душила его — плотным, удушающим комком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Разум, тот холодный внутренний голос, который редко ошибается, подсказывал: она тоже обижена и таким образом мстит — детская, но понятная игра, механизм защиты, который включается, когда слишком больно. Однако сердце, горячее и иррациональное, твердило другое: «Не было нужды заходить так далеко. Зачем? Почему нельзя было просто поговорить?» Глупая, ненужная, нелепая ссора, которая сейчас, на расстоянии, казалась ему чудовищной, непростительной глупостью. Из-за чего? Из-за того, что он задержался на работе? Из-за того, что она хотела извинений, а он не догадался их принести? Завтра — канун праздника. Рано утром он уезжает с сыном. Они вдвоём отправятся в Измир, к родителям, — мальчик ждал этой поездки весь месяц, строил планы, перечислял, кого хочет увидеть. Во второй день праздника Озан вернётся в Стамбул, в аэропорту передаст мальчика бывшей жене, а сам сразу же, не заезжая домой, полетит в Мардин — съёмки, контракты, работа, которая не ждёт. Это означало, что он не увидит Синем как минимум три, а то и четыре дня. Именно сейчас, перед этим вынужденным, неизбежным расставанием, ссориться было последним, чего он хотел. Но гордость — упрямая, древняя, как мир, — оказалась сильнее доводов рассудка. Он не пойдёт. Ему было невыносимо трудно, он знал, что дальше будет ещё больнее, ещё тяжелее, ещё тоскливее, но ноги словно приросли к полу, налились свинцом. Синем, словно загнанный зверь в клетке, в которой слишком мало пространства для такого большого горя, начала мерить шагами номер. От стены к стене, от кровати к двери, от двери к окну. Ей нужно было хоть чем-то занять себя до отъезда — любым делом, любой мелочью, лишь бы не сидеть на месте и не смотреть в одну точку. Она демонстративно медленно, почти ритуально, проверила каждый угол: под кроватью, в шкафу, в ванной. Не забыл ли Озан зарядку? Ключи? Часы, которые он снял перед душем и оставил на полке? Ничего. Она не забыла, он не забыл. Всё было под контролем — каждая вещь на своём месте, каждый документ в нужном отделе сумки. Кроме её собственного сердца. Оно было разбросано по всей комнате — осколками на ковре, паром на зеркале, запахом его одеколона в простынях. Вопрос пульсировал в висках, отдаваясь глухим, ритмичным стуком: идти или нет? Кто должен сделать шаг? Озан к ней, или она сама должна переступить через своё упрямство? Она была готова к тому, что они не попрощаются и следующие три дня проведут в ледяном молчании — каждый в своей норе, каждый с обидой, которая будет расти и разбухать, как тесто на дрожжах. Упрямство, её верный щит и вечный враг, снова взяло верх. Она решила остаться. Не двигаться с места. Не унижаться. Не первой протягивать руку. Сигарета в её пальцах догорала почти до фильтра, когда в дверь постучали — три коротких, сухих удара. Сердце пропустило удар — целую вечность, казалось, оно вообще перестало биться, — а затем заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Она резко, почти агрессивно, затушила окурок в пепельнице, одёрнула край блузки — жест, выдававший нервозность, — и быстрыми шагами, даже не дав себе выдержать паузу, подошла к двери. Несколько секунд она стояла, затаив дыхание, прислушиваясь к тишине за дверью, и затем рывком, как срывают пластырь, открыла дверь. На пороге стоял ассистент съёмочной группы — молодой парень в чёрной куртке, с неизменным планшетом в руках. Разочарование было таким острым и неожиданным, что у неё перехватило дыхание, словно она нырнула в ледяную воду. — Синем-ханым, ваша машина подана. Можете выезжать в любое время, — сказал он с профессиональной вежливостью. — Позвольте, я помогу с чемоданом? Она выдавила из себя улыбку — ту самую, дежурную, которая ничего не значит, — полную досады на саму себя за то, что позволила себе надеяться. — Не нужно, спасибо. Я сама. Она закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом на мгновение, чувствуя холодную поверхность, и сделала глубокий, дрожащий выдох. И тут же злость — горячая, жгучая, как расплавленный металл, — захлестнула её с головой. Она злилась на себя за то, что подумала, будто это Озан. За свою слабость, за то, что всё ещё ждёт. Но ещё сильнее — на него, за то, что это был не он. За его молчание. За его отсутствие. Ворвавшись в комнату, она схватила дорожную сумку — дёрнула так, что чуть не сломала ручку, — и почти выбежала в коридор. Дверь своего номера она захлопнула с той особенной, чуть более громкой, чем обычно, силой — подсознательный жест, обращённый к нему, через стену, через бетон, через целую пропасть несказанных слов. «Услышишь? Я ухожу». Она замерла на секунду, вслушиваясь в тишину коридора. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни скрипа двери. Бросив последний, полный боли и горечи взгляд на дверь Озана — матовый прямоугольник, за которым, как ей казалось, ничего не происходило, — она с недовольным, сжатым лицом направилась к лифту. Уже протянув руку, чтобы нажать кнопку вызова, она замерла. Хилаль-ходжа! Режиссёр! Из-за всех этих мыслей об Озане — из-за этой чёрной дыры, которая засосала всё её внимание, — она совсем забыла попрощаться. Вернувшись, она мягко, почти робко постучала в соседнюю дверь. — Синем, солнце моё, ты уже уезжаешь? — лицо Хилаль-ходжи озарилось той тёплой, искренней, почти материнской улыбкой, от которой всегда становилось легче. — Да, уезжаю, — голос Синем дрогнул, но она попыталась улыбнуться в ответ. — Зашла попрощаться. Хилаль-ходжа, не говоря ни слова, распахнула объятия — широкие, надёжные, как гавань в бурю — и заключила Синем в них. Запах её духов — цветочно-пряный, успокаивающий — окружил Синем, и она на мгновение почувствовала себя маленькой девочкой, которую обнимает мама. — Ох, родная моя, красавица, — прошептала режиссёр, поглаживая её по спине. — Смотри, береги себя очень-очень. Скоро увидимся, если Аллах даст. — Да-да, — прошептала Синем, утопая в этом материнском тепле, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Желаю тебе и твоей семье счастливого праздника, — Хилаль-ходжа отстранилась, но продолжала держать её за руки, поглаживая большими пальцами. — Отдыхай хорошенько, силы тебе понадобятся. Скоро снова в бой, работа не ждёт. — Спасибо, — Синем шмыгнула носом, прогоняя предательские слёзы. — И вас с праздником. — А кстати, где Озан? У него же самолёт? — внезапно спросила режиссёр, и в её глазах мелькнуло любопытство. Синем на мгновение растерялась — вопрос застал её врасплох, — но быстро взяла себя в руки, натянув на лицо маску спокойствия. — У него… через час примерно после меня, — ответила она, стараясь говорить ровно. — А вы что, на один рейс не смогли билеты взять? — Мы не брали, — усмехнулась Синем — криво, горько, но это сошло за шутку. — Нам их не предложили, и мы не спросили. Вот так и получилось. — Понятно, — Хилаль-ходжа посмотрела на неё с лёгкой тревогой, но расспрашивать не стала. — Ну, счастливого пути, дочка. Смотри за собой, хорошо? — Вы тоже, Ходжа, берегите себя, — сказала Синем и, ещё раз кивнув, направилась к лифту. Она вошла в кабину. Двери начали медленно, с лёгким шорохом, закрываться, и она, повинуясь какому-то внутреннему, неконтролируемому импульсу, снова подняла глаза. Её взгляд упал на дверь Озана — матовый прямоугольник, за которым, как ей казалось, царила пустота. Но она ошиблась. Однако Озан стоял за той самой дверью. Он стоял там уже несколько минут — с тех пор, как услышал её шаги в коридоре. Он смотрел на неё через крошечное, почти незаметное отверстие глазка, затаив дыхание, не моргая. Видел, как она шла к лифту, как замерла у его двери — на секунду, на одно бесконечное мгновение, — словно прислушиваясь, словно надеясь. Видел, как говорила с Хилаль-ходжой, как обнималась с ней, как бросила тот самый последний взгляд — в его сторону, на его дверь. Он видел всё. Каждое движение, каждое колебание. Но рука так и не легла на ручку. Не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда внутри всё кипело от обиды, смешанной с отчаянием. Когда двери лифта с лёгким стуком сомкнулись, Озан метнулся к окну. Ему нужно было видеть. Нужно было убедиться, что она действительно уезжает. Не просто слышать, как хлопнула дверца машины, а видеть — своими глазами, последний раз. Синем вышла из отеля, её фигура — хрупкая, прямая, гордая — остановилась у машины. И она, словно предчувствуя его взгляд, словно кожей чувствуя, что за ней наблюдают, медленно подняла глаза — сначала на вход в отель, затем выше, выше, на окна третьего этажа. На окно Озана. Там никого не было. Только чуть колышущаяся занавеска, которую ветер из приоткрытой форточки шевелил, как призрак. Озан успел отпрянуть, спрятаться в тени, прижаться спиной к стене, прижав кулак ко рту, чтобы не издать ни звука. Сердце его разрывалось на части. Видеть её такой — гордой, одинокой, уезжающей, стоящей на ветру с чемоданом — было выше его сил, выше его выдержки. Но гордость — проклятая, неподъёмная гордость — снова вцепилась в него мёртвой хваткой. Обида заливала глаза едкой, солёной пеленой, и он зажмурился, чтобы не расплакаться — как мальчишка, честное слово. Когда Синем села в автомобиль, водитель приветливо произнёс: «Добро пожаловать, Синем-ханым». Она лишь кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова — язык словно примёрз к нёбу, — и откинулась на стекло. Каменные столбы ограды, увитые плющом, поплыли назад, за ними — деревья, дорога, весь этот уходящий мир. Глаза её смотрели в проплывающий пейзаж, но она ничего не видела — ни гор, ни неба, ни машин. В голове билась одна мысль, как заноза, как осколок стекла в сердце: «Он не пришёл. Он не пришёл. ОН НЕ ПРИШЁЛ». Она могла написать ему. Взять телефон, который лежал в боковом кармане сумки, открыть чат. Пальцы уже вывели на экране: «Я уезжаю». Три слова. Такие простые, такие необходимые. Но палец завис над кнопкой «Отправить» — на секунду, на две, на десять. Нет. Она стёрла сообщение, букву за буквой, чувствуя, как вместе с буквами стирается что-то ещё — надежда, что ли. Выключила телефон, нажав на кнопку с такой силой, будто это был не телефон, а сам Озан, и убрала его в самую глубину сумки. Глядя в окно, она почувствовала, как непроизвольно сжались челюсти — так сильно, что заболели скулы. «Не должно быть так трудно», — подумала она. Но было. Было чертовски, невыносимо, неправильно трудно. В своём номере Озан вернулся в кресло. Упал в него, как подкошенный. Взгляд его, мутный и пустой, упал на телефон, лежащий на столике. Экран был чёрен — холодный, безжизненный, как всё вокруг. Он протянул руку, взял аппарат — тяжёлый в руке, — провёл пальцем по стеклу. Ничего. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Горькая, вымученная улыбка, похожая на гримасу, тронула его губы. — Конечно… — прошептал он в пустоту комнаты, в эту густую, давящую тишину. — Зачем ей писать? Он залпом допил остатки виски — тёплого, почти противного, — чувствуя, как обжигающая дорожка растекается по горлу, сжигая всё на своём пути. --- В аэропорту Кайсери Синем погрузилась в людскую суету, как ныряльщик в воду — с головой, надеясь, что шум и движение заглушат то, что рвётся наружу. Гул голосов — десятки, сотни разных, чужих голосов, — монотонные объявления о рейсах, лязг чемоданов, детский плач, чья-то громкая речь по телефону — всё это раздражало, казалось слишком громким, слишком назойливым после гнетущей тишины отеля. Она механически, как заводная кукла, прошла регистрацию — отдала паспорт, получила посадочный, сдала чемодан, — прошла досмотр, даже не заметив, как это произошло, и, наконец, рухнула на неудобное пластиковое кресло в зале ожидания. Достала телефон. Включила. Посмотрела на экран. Чат с Озаном был пуст — как пустыня, как космос, как её собственная душа в этот момент. Озан выехал ровно через час. Его менеджер, сидящий на переднем сиденье, что-то монотонно вещал — о погоде, о рабочих планах после праздников, о контрактах, которые нужно подписать. Озан не слышал ни слова. Он смотрел на дорогу — серую ленту асфальта, убегающую вперёд, — но видел только её лицо. Только её глаза, которые смотрели на него сквозь глазок, только её спину, уходящую к лифту. — Ты меня слушаешь? — внезапно спросил менеджер, поворачиваясь к нему. — А? Да, да, слушаю, — машинально ответил Озан, кивнув, хотя смысл сказанного ускользал от него, как вода сквозь пальцы. Он разрывался на части. «Позвонить? Не звонить?» Её самолёт вот-вот улетит — через час, через полтора. «Глупо. Зачем? Что это изменит?» Но сердце подкидывало новый довод, от которого сводило живот: «А вдруг она ответит? Что я тогда скажу?» Эта мысль — страх перед собственными словами, перед их недостаточностью — казалась ему самой унизительной. Он сжал губы в тонкую линию, глядя на убегающее шоссе, на серое небо, на редкие машины. «Ни я ей не звоню, ни она мне. И пусть. Так будет правильно». Но внутри этой стальной, выкованной за минуту решимости зародилась крошечная, едва заметная трещина. И в эту трещину сочилась боль. --- Каждый оказался в своей пустой стамбульской квартире. Тишина душила. Давила на уши, на виски, на грудную клетку. Чтобы заглушить её, чтобы заполнить ту рвущуюся пустоту, которую одиночество выжгло в душах, они оба потянулись к бутылке. Не для веселья, нет. Не для компании. А просто чтобы был какой-то звук — звон стекла, бульканье жидкости, — и чтобы мысли перестали быть такими острыми. Синем, всегда знавшая свою норму, знавшая, когда нужно остановиться, в этот вечер махнула рукой на все запреты. Пустота квартиры давила на плечи — давила так, что хотелось сжаться в комок и исчезнуть. Никто не ждал её завтра, никто не постучит в дверь с утра, никто не обнимет со спины. Можно забыться — хотя бы на один вечер, хотя бы до темноты. Озан, прекрасно понимая, что вставать в пять утра, ехать за сыном на другой конец города, а потом лететь в Измир, всё равно налил себе второй бокал. И третий. Иначе он просто не смог бы заснуть. Мысли роились, как потревоженные осы, — жужжали, жалили, не давали покоя. Каждый из них то и дело бросал взгляд на экран телефона. Ждали. Надеялись. Прокручивали в голове возможные диалоги. Но оба были слишком горды, слишком напуганы, слишком ранены, чтобы сделать первый шаг. Каждый хотел услышать: «Прости», — но никто не был готов произнести эти слова первым. И это молчание было тяжелее любого крика. Так они и заснули той ночью: кто в кресле, кто в кровати, с телефоном в руке или на подушке рядом. По-другому было не уснуть. --- Рано утром Синем проснулась от тупой, ноющей боли в пояснице — тело затекло в неудобной позе. Она поняла, что так и уснула в кресле, даже не раздеваясь. В комнате было серо и тихо — тот особенный, предрассветный полумрак, когда все краски кажутся выцветшими. Не открывая глаз, наощупь, как слепая, она добралась до спальни, не забыв взять телефон — он лежал у неё на животе, пригретый телом, холодный металлическим боком. Упав лицом в подушку — в холодную, ненамятую подушку, — она заставила себя посмотреть на экран. Шесть утра. Ноль уведомлений. Ноль пропущенных. Ноль сообщений. Палец замер, но делать было нечего. Она снова провалилась в тяжёлый, без сновидений, сон — в ту чёрную пустоту, где не было ни боли, ни ожидания. Озана разбудил будильник — противный, механический трезвон, от которого заныло в висках. Несколько секунд он тупо пялился на светящийся экран, не понимая, где находится, какой сегодня день, зачем он здесь. А потом реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Ничего. Ни звонка, ни сообщения. Он сел в кресле, в котором проспал всю ночь, разминая затёкшую шею — хрустнул позвонками, поморщился от боли. Включил в ванной ледяной душ, встал под холодные струи — пусть тело почувствует что-то, кроме этой тупой, ноющей боли в груди. Быстро, механически собрав сумку — даже не глядя, что кладёт, — он вышел из отеля и поехал за сыном. Мальчик радостно щебетал на заднем сиденье, показывал игрушки, рассказывал про сон, спрашивал, куда они едут. Озан кивал, улыбался в зеркало заднего вида, но не слышал ни слова. В ушах у него стояла тишина — та самая, из коридора, из вчерашнего утра. В аэропорту они позавтракали в небольшом кафе — сын с аппетитом, с энтузиазмом уплетал тосты с джемом, а Озан через силу, давясь, жевал сухой круассан, запивая его горьким кофе, который обжигал язык. На посадку объявили, и они направились к трапу. Сын светился от счастья в предвкушении встречи с бабушкой и дедушкой, прыгал на месте, тянул отца за руку. Озан пытался улыбаться в ответ, подбадривать, но на душе у него было тяжело, как перед грозой — когда небо чернеет, воздух становится плотным, а птицы замолкают. Когда они добрались до дома в Измире — старого, уютного, пахнущего деревом и выпечкой, — время перевалило за одиннадцать. Вся семья ждала их на пороге: мать в нарядном платке, отец в домашних тапочках, сестра с мужем, племянники. Шумные объятия, поцелуи, радостные крики, суета. Но то, что приехали только двое, — не ускользнуло от материнского взгляда. Мать, женщина с тёплыми, но очень зоркими глазами, переглянулась с отцом — коротко, многозначительно — и посмотрела на Озана с тревогой. — Мамочка, не смотри так... — попытался смягчить ситуацию Озан, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Давайте зайдём внутрь, там поговорим. Он первым шагнул в дом, увлекая за собой сына, чувствуя, как на плечи ложится тяжесть невысказанного. В горле у него стоял ком — плотный, колючий, мешающий дышать. --- В Стамбуле Синем проснулась почти в полдень от сильной, пульсирующей головной боли — такой, словно кто-то стучал изнутри по черепу молоточком. Она не могла вспомнить, когда в последний раз спала так долго — почти десять часов — и так беспробудно, без снов, без мыслей. Очнувшись, она с трудом разлепила веки — ресницы слиплись, в глазах было сухо и больно. К похмелью после вчерашнего вина добавилась ноющая, тянущая боль внизу живота — тело напоминало о себе, о своих естественных циклах. Казалось, болит всё: голова, живот, спина, даже пальцы. Она заварила крепкий травяной чай — ромашку с мятой, — приложила грелку к животу, налитую кипятком, и свернулась калачиком на диване. Обезболивающее сейчас нельзя — алкоголь и печень несовместимы, придётся терпеть. Мать звонила — голос в трубке был весёлым, праздничным, — звала в гости, говорила, что наготовила целую гору еды. Но Синем отказалась: «Чувствую себя плохо, приеду завтра». Она не врала — ей и правда было плохо. Только не тело было причиной. Она осталась одна. Включила ноутбук, чтобы создать видимость занятия, поставила какой-то фильм, но не смотрела на экран. Все её мысли — все до одной, все без исключения — были там, в Измире, с Озаном. Она представляла, как он сейчас: обнимает мать, пьёт чай на террасе, играет с сыном. Живёт. Дышит. Может быть, даже не вспоминает о ней. Она ловила каждую вибрацию телефона, каждый звук уведомления, каждый слабый сигнал. Ждала. Надеялась. Вопреки всему. --- Озан тем временем объяснил семье, что Букет не смогла приехать из-за работы — срочные дела, неотложные, никто не мог предвидеть. Родители, кажется, поверили — или сделали вид, что поверили, чтобы не портить праздник. Но сестра — та, что всегда всё замечала, та, что была к нему ближе всех, — с мужем посматривали с подозрением. Озан отвечал им коротко, односложно, не вдаваясь в подробности. Ему хотелось одного — выйти на террасу, где никто не задаёт вопросов, где нет этих жалостливых взглядов, где можно побыть одному. Наконец, когда все разошлись по комнатам — кто отдыхать, кто готовить, кто болтать по телефону, — он выскользнул на свежий воздух. Терраса выходила в маленький сад, где росли оливковые деревья и жасмин. Достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как никотин на секунду притупляет тоску — дыхание становится глубже, мысли — не такими острыми. Он стоял на грани. Гордость боролась с желанием — с этим физическим, почти болезненным желанием — услышать её голос. Всего один звонок. Один гудок. Одно её «алло». Он достал телефон. Набрал её номер. Палец дрожал над кнопкой вызова. Синем вздрогнула, когда экран засветился — имя Озана высветилось на чёрном фоне, и сердце её пропустило удар. Она выдержала паузу в несколько секунд — не больше, но и не меньше, чем нужно, чтобы не показаться слишком нетерпеливой, — и ответила. — Синем? — его голос звучал хрипло, срывался, но в нём было столько волнения, столько надежды. — Озан? — её голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — Ты как? В порядке? — спросил он, и в этом вопросе было больше, чем просто вежливость. — В порядке? — с горечью, почти с усмешкой переспросила она. — А что со мной может случиться? — У тебя же болел живот, — нашёл он оправдание, первое, что пришло в голову, — я поэтому и забеспокоился. Просто хотел узнать, как ты. — Целые сутки прошли, — сказала она медленно, подбирая слова, — а ты звонишь только из-за этого? Повисла пауза — тяжёлая, звенящая. Озан сжал телефон так, что побелели костяшки. — Нет, — тихо, почти неслышно признался он. — А из-за чего тогда? Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Соскучился. Эти два слова — простые, короткие, беззащитные — ударили её под дых. Жар разлился по телу — от макушки до пяток. Она молчала, боясь сказать слишком много, боясь, что голос дрогнет, боясь, что она расплачется. — Ты ничего не ответишь? — спросил он после долгой, бесконечной паузы. — Что именно? — спросила она, хотя прекрасно знала, что именно. — Ну, не знаю... — в его голосе послышалась робкая, почти мальчишеская просьба. — «Я по тебе тоже скучаю, любимый», например. Синем почувнила, как защитная стена внутри неё снова встаёт на место. — Озан, я спала, — сказала она жёстче, чем хотела. — У меня болит живот. С вашего позволения, я отключаюсь. — Да подожди, — в его голосе появилась паника. — Хорошо, не вешай трубку. У тебя совсем сильно болит? — Да, очень, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Поэтому я хочу спокойно отдохнуть. — Ладно, отдыхай, — сказал он — тихо, покорно. — Но я позвоню ещё. Синем, не сказав ни слова, прервала звонок. Она смотрела на экран, на его имя, которое медленно погасло, и внутри неё смешались облегчение и горечь, радость и досада. Он позвонил. Сделал первый шаг. Именно так, как она и предполагала — как она и знала с самого начала. Её расчёт, её выдержка, её молчание оправдались. Но это не принесло ей радости. Только укрепило в ней уверенность: она знает его. Знает, как он устроен. Знает, что он не выдерживает первым. Озан, оставшись на террасе под звёздным небом, почувствовал, как с плеч свалился тяжёлый, неподъёмный груз. Не весь, конечно, — только крошечную часть, — но ту, что мешала дышать, стало легче. Он осмелился. Он позвонил. И это был не просто звонок — это был мост, перекинутый через пропасть их молчания. Они оба думали об одном и том же, лёжа в темноте — он в своей детской комнате в Измире, она в пустой стамбульской квартире. Думали о том, что по крайней мере они услышали голоса друг друга. И на том спасибо. Этого достаточно на сегодня. Когда почти наступила полночь — за окнами стихли голоса, погасли огни, — Озан снова улучил минуту, чтобы выйти на террасу. Ноги сами вынесли его туда. Он снова набрал её номер, прижав телефон к уху и глядя на звёзды. Долгие гудки. Пять. Шесть. Семь. Но Синем не ответила. Травяной чай и грелка сделали своё дело, а может, сказалась усталость последних дней — она провалилась в глубокий, спасительный, без сновидений сон гораздо раньше обычного. Телефон лежал рядом, но его вибрация не смогла пробить толщу сна. Озан, решив, что она уснула — а что ещё могло быть? — не стал звонить снова, чтобы не будить. Но и оставить без внимания не смог. Он всё же отправил короткое, простое сообщение, набрав его дрожащими пальцами: «Спокойной ночи». Он постоял ещё несколько минут, глядя на яркие, крупные измирские звёзды — таких в Стамбуле не увидишь, — на тёмный сад, на силуэты оливковых деревьев. Глубоко вздохнул, чувствуя, как ночной воздух наполняет лёгкие, и направился в комнату. Ночь только начиналась — длинная, тёмная, полная мыслей. Но что-то в этой ночи уже изменилось. Что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть, на самую малость. Но сдвинулось.