Мне кажется, я облажался

понедельник — Мистер Джонс. — Мистер Саммерс. Мы привычно раскланиваемся, встречаясь в коридоре. Я прихожу сюда трижды в неделю, и провожу в этом доме по три часа к ряду, но вот это вот сухое «Мистер Джонс» — примерно вся градация слов, когда-либо сказанных мне его хозяином. Мистер Саммерс — типичный представитель «белых воротничков», носящих костюмы с иголочки и специально отработанные улыбки вежливости. В его представлении реальности со мной он тоже вежлив — как бы у него не сводило зубы от самой мысли, что он снисходит до приветствия наемных работников. Когда он будет меня увольнять, фразу «мистер Джонс» он скажет с другой интонацией, да и только. Впрочем, вероятно, уведомление об увольнении он переложит на миссис Саммерс — так же, как перекладывает на нее и все остальные дела. Он, конечно же, мнит себя прекрасным менеджером, не замечая, что большая часть его успеха — лишь следствие связей, которыми обеспечило его удачное происхождение, и результат действий его жены, благоразумно эти связи поддерживающей. Такие, как Саммерсы, меня раздражают еще со времен школы — нет и шанса, что я когда-нибудь пойму их подход к жизни. Вот их сын, Бобби, неплохой паренек, только это и примиряет меня с необходимостью видеть и его родителей. Пока что ему только шесть, родители уже нанимают репетиторов для «правильного и всестороннего образования», но еще не успели сделать из него свою снобскую копию. Я преподаю Бобби литературу… подумать только, литературу! Однако, вариантов нормальной работы у меня не так уж много, и перебирать не приходится. Легкое чтение для Бобби, более углубленная грамматика языка и классические новеллы для Маргарет, племянницы Саммерсов. Ей, во-первых, уже двенадцать, а во-вторых у нее парализованы ноги, и различного рода тренировки для мозгов занимают большую часть ее дневного расписания. Оплаты за уроки, которые я даю этим двоим, хватает, чтобы снимать небольшую комнату в пригороде и оплачивать мои нехитрые расходы — но не хватает на то, чтобы что-то скопить. Если бы мать была жива, она обязательно попеняла бы мне, что я недостаточно думаю о будущем и что в моем возрасте не иметь никаких сбережений — почти преступление. Еще за преступление могло бы быть засчитано отсутствие жены и перспективы жениться тоже, следующее из предыдущего отсутствие детей, и, о ужас, отсутствие желания хоть что-нибудь с этой «проблемой» поделать. Было время, когда я наивно верил, что в причитаниях матери и в ее долгосрочных планах на мою жизнь теплится некоторое зерно надежды, но жизнь реальная его давно затоптала — а теперь уже и рассказывать, что «то, что я с собой делаю» неправильно, некому. Мои дни, за вычетом уроков, обычно проходят в тишине холостяцкой ночлежки. Когда я вхожу в нее и захлопываю дверь, я чувствую легкий холод, независимо от того, насколько тепло я одет. Возможно, этот холод мною придуман от природной впечатлительности, вроде как аура одиночества, окутывающая пространство, в котором слишком пусто. В конце концов, на моих продуктовых полках минимум еды, в чемодане — всего пара костюмов, и единственное, что разбавляет серость этой комнаты — кактус на подоконнике. Иногда я даже вспоминаю, что необходимо его поливать — будто пытаюсь поддержать хоть что-то живое в своей жизни. Досуг у меня такой же серый, как мое отражение. Я способен поставить чайник, приготовить простую еду — что-то из базового набора блюд, которые давно освоил и которые не требуют много усилий. Но не помню, когда последний раз ноги заносили меня на сельский рынок с целью выбрать овощи на салат. У мясника да, я посетитель частый, но в остальном все эти идеи здоровой еды совсем не для меня. Пива я тоже не пью, и ничего крепкого — после двадцати, как отрезало. Наверное, так мой организм провел черту между молодостью и тем, что после нее. В основном вечерами я читаю. Серьезную, философскую прозу — с чаем и пледом, и легкие, часто приключенческие тексты — без чая и без пледа. Ничего не могу с собой поделать, даже, если такими темпами начинаю замерзать: первые книги ассоциируются у меня с вкусным ужином и изысканным вином, а вторые — с сидром и лузганьем тыквенных семечек. Теоретически, под настроение мне нравится и то, и другое, но с тех пор, как я перестал пить, странное разделение перекинулось на понятие уюта с книгой. Не уверен, что я в самом деле читаю для развлечения: порой ловлю себя на том, что мысли уносятся далеко — за пределы комнаты и собственной жизни. Куда-то туда, на улицы, на которые, следуя интервалам автобусов, то и дело высыпают прохожие. Люди, умеющие спешить, смеяться, громко разговаривать и держаться друг с другом за руки. Я вижу их комфорт и уверенность, которые кажутся мне недостижимыми. Чувство разочарования смешивается с тихой завистью, но я не жду от жизни ничего особенного — я давно не считаю, что заслуживаю большего, чем у меня есть. Не для каждого жизнь — большие события. Есть и такие, как я. Выпавшие из общего ритма и наблюдающие происходящее со стороны. Я часто думаю об этом дождливыми вечерами, сидя у окна и смотря на огни города, мерцающие в темноте. Что правда именно в тягучей серости — правда о том, что иногда жизнь просто идёт, а мы лишь её свидетели. Смотрим, как дни сливаются в длинный, монотонный поток, будто капли воды, падающие с неба и разбивающиеся о землю. Ничего не меняется, ничего не происходит — в масштабах вселенной это лишь существование, пустое и безразличное. Сейчас тоже дождь. Он моросит бесконечно, струйки холодной воды затекают под воротник, оставляя ледяные дорожки на коже. Люди проходят мимо, и их лица кажутся мне размытыми пятнами, разговоры — глухим шумом, не достигающим моего сознания. В голове такой же шум. Серый, вязкий. Словно мысли сделаны из мокрой ваты. Я стою на тротуаре, позволяя каплям смывать остатки тепла, и мир вокруг кажется замедленным, словно кадры из старых фильмов, которые так любили Лили и Мэри. Я не помню, что именно им нравилось. Я стараюсь не вспоминать то время, в котором я не был мистером Джонсом. От остановки отъезжает автобус, разбрызгивая грязную воду из луж — и в глаза бросается знакомое лицо. Я резко отворачиваюсь и меняю направление движения: не люблю знакомые лица — они утаскивают меня в пропасть прошлого. Мне хватает знакомого мясника и булочника, есть еще лендлорд и господа Саммерсы — более, чем достаточно, мне не нужны никакие другие. Если повезет, она меня не заметит. Не узнает. Пройдет мимо. — Мистер…! — Ее звонкий, громкий голос разносится по улице, не смягчаемый ничем, даже дождем. Волшебства не случается. Она не только замечает меня, но и называет тем именем, которое я предпочел бы никогда больше не использовать. Именем, которое я ненавижу, именем, от которого отказался вместе с прошлой жизнью. Что ж, волшебства для меня давно уже не случается. Я и сам им практически не пользуюсь: мне вовсе не мешает дождь, холодящий кожу, и нет смысла сушить одежду. Чайник тоже несложно кипятить по-маггловски. Да, я наслал на Саммерса Конфундус, но это было лишь однажды — иначе он ни за что не нанял бы человека в такой потрепанной одежде, как моя. Преподаватели, приходящие в такие семьи, как Саммерс, обычно имеют при себе диплом известного колледжа, стопку рекоммендательных писем с замысловатыми вензелями, и уж точно не носят что-то по моде позапрошлого века. В девушке, что преследует меня последнее время, волшебства куда больше, чем во мне. У нее другие движения, более неуклюжие, другая фигура, менее женственная, и все же она до боли сильно напоминает мне Мэри. Живой мимикой, или непосредственностью, или дерзостью, может, всем вместе, но от невольного сходства меня бросает в дрожь. Да, именно от этого — не от того, что она упорно называет меня по старому имени, игнорируя придуманную мною жизнь и личность, и не от того, что очередной порыв ветра пробирает насквозь промокшего меня. Девушке не идет обычный унылый дождь — она, как и Мэри, ребенок грозы. Буйства стихии, разорванного раскаленными дугами молний неба, отсветов всевозможных оттенков, вспышек и летящих во все стороны брызг. У этой девушки слишком много энергии, такой яркой, наэлектризованной и резко пахнущей озоном, что ее невозможно игнорировать. Сегодня ее волосы ультрамариново-синие, ярким пятном выделяющие хозяйку на фоне серого городского пейзажа. Моим глазам, непривычным к яркому, больно на это смотреть. — Мистер Люпин! — Не унимается она. А мне хочется закричать, что я — не он. Не Люпин. Не Ремус. Эти проклятые, волчьи имена не подходят мне, тому мне, которого я придумал больше десяти лет назад. Не подходят тому человеку, жизнью которого я столь давно живу. Мистера Джонса, которого знают ученики и их недоверчивые магглы-родители, мясник, булочник и лендлорд. Которого не знают люди из другой жизни. Аппарирую, прикрываясь отводом глаз. Придуманная мною личина дрожит в моих мыслях — Джонс не использует магию. Но лучше уж так, чем позволить вовлечь себя в бессмысленный разговор. Я уже слышал его начало — и не хочу слышать его продолжение. Я выбрал быть мистером Джонсом и ценить уныние мелкой мороси, а не движение бури. Я успешно остаюсь мистером Джонсом слишком давно, чтобы эта случайная девушка, явившаяся из прошлого по прихоти седого моралиста, просто так разрушила мою личину. Те, кто знаком с мистером Джонсом, ни за что не узнают скрытую в нем личность. Тем же, кто ищет Люпина, придется привыкнуть к тому, что у меня есть только Джонс. Моя комната привычно безликая, и сквозь окно едва пробивается немного света. Свинцовые тучи вместе с мутным стеклом не оставляют солнечным лучам много шансов — и я имею счастье не наблюдать вокруг никаких ярких цветовых пятен. Ярость все же накатывает бурным потоком, и я захлебываюсь в ее водовороте. Ярость часто случается перед полнолунием, а оно уже скоро. Она меня не пугает: ей случалось поглощать, обжигать своей неистовостью Люпина, но Джонсу безразлично все на свете, и его холодная, выверенная ярость тоже. Разумеется, я все равно превращусь — от ликантропии не избавиться, только лишь придумав новое имя и стиль жизни, не избавиться, даже успешно сохраняя тайну своей личности ото всех. Именно поэтому я не могу работать на постоянной основе, именно поэтому у меня бронированная дверь, ставни на окнах, и мощный, надежный аркан ограждающих чар по периметру. Мистер Джонс — обычный, серый, непримечательный человек. Мистер Джонс никогда не выпускает волка на волю. Право слово, ободранные обои вполне могут быть его сознательным решением в контексте непритязательного декора. Мистер Джонс тот еще трус. Абсолютно точно не гриффиндорец. Он так боится своего зверя, что в самом деле научился контролировать все от и до и предотвращать последствия. Если немного подождать и понаблюдать за своей яростью и болью со стороны, она проходит. Все, что угодно, проходит, если достаточно подождать. Я злюсь на девушку, упорно пытающуюся выйти со мной на связь уже несколько дней. Полнолуние близится, и таящаяся во мне ярость гулко, сильно, все полнее отзывается на каждую ее попытку разговора. Все отчетливее будит воспоминания о давно неинтересной мне личности по имени Люпин. Мало мне того, что я скрываю от знакомых магглов свою истинную суть? Теперь я еще и снова должен скрывать эту проклятую личность от себя самого? Опускаю голову под ледяную воду. Она льется толчками, с переменным успехом преодолевая сопротивление старого крана, и я дергаю за вентиль в раздражении. Струйка затекает за ворот, посылая во все стороны россыпь мурашек. Это должно было бы привести меня в чувство — но в итоге я просто мерзну. Тру мокрые волосы полотенцем с усилием, всматриваясь в свое хмурое лицо в отражении. Уставшее, исполосованное парой шрамов. Старина Джонс — никак не Люпин-подросток, еще не хлебнувший дерьма. Что ей от меня нужно? Неужели не видно, что я — не он? После приступов ярости в голове обычно пусто, словно специалист с правильным крючечком качественно поработал, вынимая все мысли через нос вместе с мозгом. Пусто такой острой, звенящей пустотой, что она будто распирает изнутри, грозясь разбить череп на мелкие кусочки. Не приведи Моргана в этой пустоте появиться новой мысли — будучи первой и единственной, она тут же разрастается до сверхновой, и ее становится невозможно перестать думать. Девушка с эксцентричной прической открыла шкатулку Пандоры, вытряхнув из нее очередное мое воспоминание. Кто просил ее это делать? Воспоминания — это то, от чего я бежал, создав из себя другого человека. А теперь они крутятся в моей пустой голове, сталкиваясь друг с другом и разрастаясь в жуткий фильм. Фильм о моей старой жизни, который я так сильно хочу из памяти выбросить… но не могу, не могу! В этом фильме есть все нужные кадры, о начале, середине и конце. Временная шкала фильма стремительна, будто стрела, выпущенная в цель. Забытую на земле стрелу поднимает рука улыбчивого старика — и моя жизнь меняется. Стрела летит и ускоряется – у меня появляются друзья, девушка и амбиции. А потом оказывается, что целью стрелы всегда была пропасть — и на этом месте я предпочитаю смонтировать титры про Ремуса Люпина, оборотня, который мнил себя человеком. Он заслужил умереть и пропасть из чужой памяти больше, чем все его школьные друзья — но почему-то это случилось не с ним, и мне это кажется глубоко несправедливым. среда Девушка продолжает искать со мной встречи. Она настолько настойчива и успешна в своем напоре, что мне кажется, я вижу ее яркую макушку — каждый раз разного цвета —абсолютно везде. Она появляется на тех же остановках, мимо которых мистер Джонс ходит к Саммерсам, она сталкивается со мной в дверях мясной лавки и булочной, каждый раз неуместно обращаясь по имени — моя поддельная личность в глазах немногочисленных знакомых до сих пор не треснула по швам только потому, что именем этой личности никто никогда сильно не интересовался. Девушку становится все сложнее игнорировать. Я думаю о ней, когда проверяю задание, сделанное моими подопечными — мистер Джонс не должен, не смеет думать о ней, он не знает эту девушку, не знает, зачем она приходит и откуда... Но проблема в том, что Я-Джонс — такой же оборотень, как и тот, другой, похороненный в памяти парень. Растущая луна снова, по сотни раз уже пройденной и давно известной схеме, заполняет мои мысли. Мой слух обостряется настолько, что я слышу, как мягко переступает своими лапами кошка Саммерсов — слышу столь отчетливо, будто она топочет окованными металлом сапогами. Мое зрение различает силуэты в сумерках немногим хуже, чем днем. Мой бедный сверхчувствительный нос сообщает мне о плесени, успевшей расползтись по стене дома. Все мое жуткое, нечеловеческое чутье давит на мои мысли массивом инфромации о девушке, который я просто не могу игнорировать. Она здесь по чужому заданию, да — у нас слишком большая разница в возрасте, чтобы она помнила, кто я, и искала какой-то встречи по собственной инициативе. Но она чувствует ко мне неподдельный интерес — такого рода, от которого волоски на моей шее становятся дыбом. Я ее интригую. Я ей нравлюсь. Она меня практически не знает — но она заводится, представляя меня в своей постели. Я не должен, не могу на такое реагировать. Разумеется, в жизни мистера Джонса нет места для какой-то девушки, даже крохотного кусочка места, на один вечер. Но лунный свет, которого с каждым проходящим днем становится в крови все больше, туманит голову. Ярость смешивается внизу живота со жгучим желанием. Мои глаза встречаются в зеркале с чужими, чернеющими, безумными. Я боюсь потерять чувство контроля, боюсь, что этот ее интерес меня парализует, захватит, как уже захватывал меня когда-то интерес Белл. До полнолуния три дня, а я уже, словно зверь. Девушка в очередной раз сталкивается со мной в городе — и я чувствую, как во мне нарастает волнение, как прокатывается по телу волна жара, и как подтачивается мой контроль над дыханием, над мыслями... над жизнью, которую я придумал. Девушка знает, что я оборотень... ведь ее задача — уговорить меня вернуться, снова помочь профессору Дамблдору, он сказал ей, кто я. И я ей все равно интересен. Я помню, что чувствовал рядом с Белл перед полнолуниями, ее интерес был чистым и несмелым, такими мы были юными — и он все равно будил во мне безумие. Интерес девушки куда более зрелый. С привкусом азарта — такой, какой чувствовался от Мэри, когда ее взгляд падал на Сириуса — или на Джеймса. эта девушка не боится меня, и не любит — просто хочет. Просто симпатизирует. Моя — огромными усилиями удерживаемая — крыша едет от осознания того, что я чувствую, когда девушка опять оказывается рядом. Если крыша не удержится, нас затопит последствиями грозы. Я прекрасно помню, как из-за моего желания-безумия все закончилось с Белл. Конечно, я не допущу, чтобы из-за меня когда-либо пострадала еще одна девушка. Проблема в том, что из-за этой девушки я теперь снова прекрасно все помню. Проблема в том, что на десять однообразных лет мистера Джонса накладываются кадры из прошлой жизни. пятница Я ненавижу луну. Я люблю луну. Я ищу ее глазами, хотя вокруг еще белый день. Я знаю, что уже завтра она меня захватит. За утренним уроком Бобби пугается того, насколько странным кажется ему мистер Джонс. Еще немного, и его отец — по жизни подозрительный сноб — озаботится тем, что с мистером Джонсом все-таки что-то не так. Вероятно, он скажет своей жене, что меня нужно уволить. Если не наложить на него Конфундус, конечно. Я заканчиваю урок, как обычно: все еще пытаюсь поддерживать иллюзию своей личности. В глазах магглов, думаю, получается. Насчет моих собственных иллюзий, я уже не уверен. Девушка с малиновыми волосами сталкивается со мной плечом в толпе у перекрестка. Меня окатывает ее жгучим интересом — и дикое, необузданное чувство, подстегиваемое проклятой непосредственностью луны, царапает меня изнутри. К счастью, девушка не пытается зацепиться за след моей аппарации. Не думаю, что ей тоже отводит глаза моя магия — просто девушка слишком умна. Она понимает, что все еще не задела меня настолько, чтобы я бросил двойную жизнь маггла и оборотня, и остался только оборотнем, благодарным старому наставнику. Хотелось бы мне знать, зачем моему старому наставнику вновь понадобился оборотень спустя столько лет. Почему сейчас, что такого произошло, зачем я так нужен, что он обо мне вспомнил и рассказал девушке обо мне? Подсказал, где меня искать — я и подумать не мог, что он знает и это! Он даже сказал ей, чем задеть меня наверняка... Комната встречает меня тишиной, столь привычной для мистера Джонса — но у меня почему-то сводит от нее скулы. Я достаю из кармана потрепанного пальто колдографию, которую подсунула мне почтальонка с малиновыми волосами. Кладу ее на стол рядом с той, что она подсунула мне вчера, когда ее волосы были зелеными. Мои руки зудят, так хочется снимки покрутить, потрогать, поднести к глазам, чтобы рассмотреть получше. Сажусь на ладони, чтобы этого не делать — ведьмы и маги на колдфото любят разбегаться, когда к ним приближаются пальцы. Девушка, которую я любил — и которую погубил — машет мне в свадебном платье. Выглядит довольной, хотя жених рядом бесконечно далек от мечтаний белокурой красавицы из хорошей семьи. Чуть ниже невесты, с намечающимся брюшком и протезом вместо одной руки. Тоже старательно растягивает губы в улыбке. Ловлю себя на мыслях о том, что бы он сказал мне при встрече. Врезал бы по лицу за то, что я передал Белл свое проклятие? Вряд ли поблагодарил бы, хотя не может не понимать, что никогда не получил бы такую женщину, как она, если бы я не сломал ей жизнь. Дамблдор наверняка знает, что я приходил понаблюдать за ней однажды — уже после того, как порвал с прошлым. Наверняка знает, что раз в год я беру архив подшивок "Пророка" и просматриваю некрологи — так что я в курсе, что она жива. И заметку о ее свадьбе тоже видел. Дата на колдографии — четырехлетней давности. Еще и приписка есть, почерком с завитушками, о том, что молодая семья купила дом, ни в чем не нуждается. Что Белл работает в пожарной бригаде на маггловской стороне и прекрасно ладит со своей командой. Что это, попытка показать мне, что жизнь продолжается даже после того, как сильно я облажался? Или намек, что есть еще один оборотень, которого можно попросить о той услуге, на которую уговаривают меня? Второй снимок еще чуднее, довольно смазанный — лица в толпе большей частью не в фокусе, даже ошалевшего от эмоций Сириуса размазало. Только центральная пара видна хорошо. Я хорошо помню этот снимок и этот день — я сам колдографировал, и руки от нервов и близкого полнолуния сделали не лучшую работу. Мы толкаемся и прыгаем, поздравляя нашу команду, только что выигравшую последний квиддичный матч — и квиддичный кубок. Нашего последнего года в Хоге. На повторе веселая Лили порывисто бросается к Джеймсу с поздравительным поцелуем. Питера на снимке нет, даже размытого — многие думали, он, как всегда где-то лазил, а он тогда как раз утраивал все наши деньги в карточной игре с серьезными людьми. Со своей доли я купил новые мантии и чемодан — я ж почти ничего не ставил. Но общая касса была в пару тысяч. Питер тогда в первый, но отнюдь не последний раз делал огромную ставку в галлеонах, а потом возвращался после игры с еще большим их количеством, светясь азартом и довольством. Намного позже, в тот день, когда я подсматривал за Белл, я видел и его тоже — и это был единственный случай, когда на его лице не было улыбки после дня на турнире. В тот день от него несло противной гнилью, и мне хотелось рычать — но, конечно, я просто исчез: не возвращаться же в старую жизнь, чтобы от души на кого-то вызвериться? В день финала квиддичного кубка тоже было полнолуние, но я тогда почти не злился. Больше переживал за Питера и Джеймса, потому что они ушли на этот смеркутов турнир — а я не мог, мне ночью предстояло превращаться. Прислал ли мне Дамблдор снимок просто как напоминание о тех временах, когда мы были настолько другими? Когда не умели жить без смеха, разговаривать без мата и шутить без подвохов? Даже на этом матче половины из нашей компании нет, а тот Джеймс, который на виду, вообще не Джеймс, а Мэри, решившая поразвлечься под действием Оборотного зелья... А еще, они уже мертвы. На колдфото веселые и целуются, а в реальности — уже не с нами. Что Лили, что Мэри, что Джеймс. Двое Мародеров из четырех теперь не исчезли из кадра, а канули в Лету. Третий вряд ли вспомнит мое имя. Ведь, пока они сражались, я наблюдал в этой маггловской дыре чужие жизни со стороны, изображая из себя другого человека. За окном успевает стемнеть, пока я смотрю на колдографии. Проклятый старик. Нашел, как разбудить, достать, выволочь на свет мою память. Хочет снять продолжение давно закрытого проекта? Предвидел, как скоро исчезнет из переулка неприметный мистер Джонс, если он придет поговорить сам, и передал просьбу о встрече через упрямую незнакомку? Я достаю из пыльного ящика на дальней полке сигарету, и сажусь на подоконник курить — впервые за несколько лет, наверное. На вопрос, чего хочет Дамблдор, у меня нет ответа. На вопрос, чего хочу я, у меня его нет тем более. Я не могу даже ответить, кто я сейчас — только что поднятый из мертвых Ремус Люпин или безымянный Джонс, неспособный и дальше затирать его личность. Хотя вряд ли мне нужно отвечать прямо сейчас. Из-за темных туч выглядывает та, что всегда отвечала на этот вопрос вместо меня.