Мне кажется, я облажался

Джеймс, пятница (светлая) — Да ты гонишь… — Бормочет Хвост, шокированно приземляя задницу мимо стула. Я-то успел сесть перед тем, как Бродяга поделился новостями, так что подобного позора избежал — но я тоже в непонятках. Обычно человек, который сообщает о расторжении помолвки у нас никак не Сириус… Хотя, это может просто благодаря статистике: у Питера попытки было три, он все честно пытался найти кого-то, пока матери не прийдет в голову подключиться. А вот Сириус со своей разругался давно, он не собирался жениться в принципе — пока не случилось, что случилось. Но теперь-то! — Точно уверен, что ребенок не твой? — Уточняю я. Ну правда, я уже представлял прямо, как наши пацаны скоро будут вместе крышу снимать — подумаешь, полгода разницы… а тут такой облом! Не то, чтобы я сильно симпатизировал этой безмозглой Агнессе, но Сириус целых два месяца думал, что они залетели, и свадьба предполагалась уже послезавтра… В кои-то веки наш Бродяга решил остепениться — и тут выясняется! — Уверен, — скрипит зубами Сириус. — Шалава просто решила устроиться за мой счет! Дементора ей в мужья! — Ты бы это… Помягче, а? Возможно, она не так все представляла… может, пытается просто устроиться хоть как-то, все ж не самое легкое время, чтобы рожать, — предполагает Питер, осторожно поднимаясь: видно, треснулся ощутимо. — Ты умеешь кружить девчонкам головы, что она, по-твоему, не могла в тебя влюбиться, уже будучи беременной? Вы все-таки были некоторое время вместе… — Если бы она нормально пришла ко мне помощи попросить, денег, скажем, или приютить, пока не придумает, как быть, я бы, может, в память об этом «вместе» и помог! — Рычит Сириус. — Но она сделала все, чтобы я ощутил себя последним раздолбаем и реально поверил, что именно я сделал ей ребенка! Эта с.ка не собиралась расходиться со своим тр.халем, она просто решила прикрыться моим именем! Я застукал их сегодня вместе! С чего бы мне еще пришло в голову перепроверять, не врет ли она насчет ребенка?! — О. С этого надо было начинать, тогда б мы сразу поняли правильно, — пристыженно машет на него руками Питер. Я ловлю себя на том, что опять потерянно лохмачу волосы: Лили делает все, чтобы отучить меня от этой «детской привычки», только куда мне. — Ты ж там никого не прибил? — Уточняю я. Нет, я помогу, даже, если придется прятать трупы — но хотелось бы знать. — Я их даже не заколдовал, просто пугнул, — Сириус сплевывает. Если кто узнал бы, что он вспылил до заколдовывания бывших невест, лететь ему из аврората к пикси… Но много ли магов бы на его месте не заколдовали? — Пьем, — заявляю я. Призываю виски из сумки. Мальчишник или запить проблему, оно всегда в моде. — Пьем, — поддерживают пацаны в один голос, материализуя тамблеры. Я, конечно, поначалу расстроен: так и останусь пока «единственным семейным оленем», да и Бродягу жаль. Не важно, что Агнесса ему не особо нравилась, он же решил поступить благородно! Как она посмела его обманывать? Не знаю, какой силой воли он удержался, чтобы не придушить там обоих на месте… повезло лживой дуре, что она все-таки беременна. Впрочем, виски делает свое дело: где-то через час нам становится повеселее. Питер замечает, что Сириус узнал все очень вовремя — не придется жить со стервой, да еще и нянчить чужого мажонка. Все было бы гораздо хуже, застукай он ее уже после свадьбы. А так, вроде, отделался малой кровью. Дартс покидали, слегка выпили — скоро вообще забудем, по какому поводу начали пить. — Слышьте, но я все ж ее логики не догоняю, чего ей именно Сириус-то? — Спрашивает Хвост в потолок. — Нельзя было найти для своей цели кого попроще, чем кадет аврората, который рано или поздно все равно докопался бы, что она врет? Или она замуж не собиралась, а это у нее был такой метод вызвать у своего парня ревность, чтобы он сам одумался и взял на себя ответственность, я не знаю? — Да там просто нет логики, чтоб вообще что-то догонять, — пожимает плечами Бродяга. Как мне кажется, достаточно безразлично: это хороший знак. — Тр.халь у нее магглорожденный, понимаешь ли, им не хочется светить, что ребенок родится полукровкой — без обид, Джи, это они сами так ситуацию видят. Он даже поддерживал ее в идиотской идее окрутить чистокровного! А меня они выбрали, потому что я ж наследник Блэк, да еще и с потенциальной свекровью налаживания отношений никто не ждет! — Клиника, — резюмирую я под согласные кивки. И мы наливаем еще по одной. Сириус, так-то, и в самом деле может выглядеть в глазах всего мира богатым наследником: пусть все и знают, что он давно свалил из дому, теперь, когда Регулус пропал, хороших вариантов, кроме как с Бродягой помириться, у Блэков не осталось. Только мы-то понимаем, что Вальбурга скорее дом свой сожжет, чем допустит, чтобы хоть галлеон из их состояния когда-нибудь отошел Сириусу. Она даже громко отказалась от брата, когда тот завещал Сири свою конуру и немного денег (мистеру Блэку на том свете, вероятно, все равно, но это скорее показательный жест с ее стороны). А еще, Вальбурга не поленилась донести до общества свое мнение о сыне — и Сириусу было весьма туго искать работу. При его-то способностях, его едва в учебку взяли! С тем, сколько там платят, ф.г бы он привел в порядок дом, если б не инвестировал в Хвоста и не подрабатывал в маггловском баре. — Надо чет сделать, — глубокомысленно изрекаю я после очередного глотка. — Агнесса и этот ее… заслужили отборную пакость. Только без перебора, — нехотя добавляю. Не нам сейчас создавать работникам Мунго больше проблем. — Блин, как же я скучаю по временам, когда мы понятия «перебор» не знали в принципе! — Хихикает наклюкавшийся Хвост. Он как раз и относится теперь к тем работникам Мунго, кто разгребает последствия всяких чар. Да кто, спрашивается, не скучает по «тем временам», а? Раньше у меня не было проблемы серьезнее, чем кубок по квиддичу, не было ситуаций, в которых я не шутил, да у меня вообще в голове мало что было, кроме мыслей о Лили. У меня их и сейчас полно, но какой-то участок мозга привык отслеживать присутствие на улицах темных колдунов. Мерлин, едва пара лет прошла со школы, а кажется, будто между нами тогда — и сейчас — целая пропасть. Где стопорит мой креатив, раньше нагора выдававший целый список реально классных идей, как попортить кому-то нервы? Где тот Пит, которому по ночам случалось полезный компромат собирать, а не заполнять бесконечные медкарты? Где наш Сириус, который встречался с пятью ведьмами одновременно, не прокалываясь ни перед одной из них? Насколько он вымотан сейчас, что чуть не попался на банальную, в общем-то, удочку? Где Энабелл, так укоризненно качающая головой на результаты наших шуток, что даже мне иногда совестно становилось, не то, что Ремусу? Где Лили, упирающая руки в боки и стреляющая искрами из глаз, пытающаяся нам напомнить о школьных правилах? Где Лили без кругов под глазами от недосыпа и затравленного взгляда от страха за семью? Где Мэри, у которой никогда не было вообще никакого страха, а вместе с ним не было ни стыда, ни совести, ни тормозов? Где Ремус, которому единственному хватало духу становиться для нас всех этими самыми совестью и тормозами хоть иногда? Кстати точно, где Ремус? Вот это я и спрашиваю — погромче. Чего он опять на встречу не пришел? У нас тут повод выпить — у нас даже, не услышь мы сегодня новостей от Бродяги, изначально был повод выпить, Ремуса звали, разве ж это дело — игнорить? Ну и что, что полнолуние, первый раз, что ли? В общем, про полнолуние я тоже озвучиваю, и пацаны соглашаются, что Лунатика обязательно нужно проведать. Прямо пора, сколько можно тянуть? Мы разливаем по стаканам то, что оставалось в бутылке, споря насчет адреса — никто не помнит точных координат его логова, а перед аппарацией хорошо бы свести все ориентиры воедино. Навещать Луни нужно аккуратно, переносясь в его хижину, да так, чтобы не стоять напротив окна — так нас никто из других оборотней не увидит... Я знаю — каждый из нас знает — что так, как раньше, больше не будет никогда. «Те времена» больше не могут вернуться. Все мы стали другими, потому что мир вокруг нас стал другим. Только Мэри осталась прежней — вечно веселой, вечно беспроблемной, вечно молодой… потому что именно такими делает нормальных девчонок Авада мудака в черном плаще. Мэри осталась, а мы изменились. Стараемся быть счастливыми — но иногда все же накатывает дрожь. Белл услали учиться за границу — она не особо сопротивлялась идее, потому что боится бороться. Остальные влились в ряды Ордена, который хоть что-то пытается сделать… я вот боюсь и подумать, что с Лили, тоже магглорожденной, с моей Лили может случиться то же самое, что с Мэри, конечно, я пытаюсь что-то сделать! Парни тоже пытаются. Мы всегда ввязываемся вместе. Сириус учит — в аврорате и дома — такие чары, что его маменька, наверное, одобрительно кивала бы, если бы он не собирался применять их против ее драгоценных «борцов за права чистокровных». Питер играет на большие деньги снова и снова, и никто не произносит вслух очевидное: рано или поздно так можно больно доиграться. Не произносит, потому что Ордену постоянно нужны галлеоны на зелья и информацию — а галлеоны не умеет чеканить даже Дамблдор. Ремус и вовсе, сидит по его заданию в глуши почти безвылазно… Налаживает связи с другими оборотнями… К нам почти не показывается — говорит, подозрительно уходить от поселка в обычные дни: там-то у них никто не работает на нормальных работах и все на виду. Но я считаю, все же собираться периодически полезно! В полнолуние там все равно никто не соображает, тройку гостей-анимагов и не заметят, а Луни будет приятно прогуляться в лесу в нормальной компании. «Те времена», может, и прошли, но, пока мы живы, стоит в самом деле жить «эти времена», правильно? Иначе к чему это все? Ремус, пятница (сумеречная) Я ненавижу луну, я люблю луну, я не могу смотреть на луну, я боюсь ее не увидеть. Я не могу заснуть, не выглянув в окно, и не найдя ее глазами. Луна подчиняет всю мою жизнь, каждую ее минуту, час и день. Луна отражается в моих глазах, луна прячется в каждой моей мысли. Иногда мне кажется, что я не существую отдельно от луны — и в такие моменты я не понимаю, почему я до сих пор существую. Магам кажется, они знают, кто такие оборотни. Они знают, как отличать меня от волка, какими заклинаниями можно сдержать мои когти, и даже знают, на какие зелья может сгодиться моя печень. Но им в самом деле только кажется. Они понятия не имеют, кто я такой. Они не знают, как отличить меня настоящего от меня-подконтрольного-луне в дни между превращениями. Они не знают, что в дни превращений я способен колдовать чары против них. Они не знают, что я скорее растерзаю их на части — не когтями, так невербалкой, чем дам им достать мою печень. Одни написали в учебниках, что превращения для оборотня естественны, а жажда крови под влиянием луны — безумна. Другие читают эти учебники, и боятся меня — потому что думают, что понимают термин «жажда». А я даже не могу объяснить, чего именно они не понимают. Не могу описать словами ту злость, которая копится во мне каждую ночь, когда я ловлю глазами прибыль луны, не могу объяснить, где она берется и почему заставляет меня грубить людям и творить в преддверье полнолуния пикси-знает-что. Я не знаю, что «естественного» в превращении, которое перемалывает внутренности и ломает все кости, быстро, беспощадно и безальтернативно, настолько болезненно, что не стоит удивляться, почему после него я ничего не соображаю и хочу убивать. Мне кажется, мы просто на каком-то глубинном уровне знаем, что нас, ликантропов, такими сделали маги, и потому хотим отомстить им за создание этого ужасного лунного проклятия. Часто я не помню ночи полнолуний. Плохо понимаю происходящее и после обратного превращения, чувствую себя настолько разбитым и безразличным ко всему, что даже могу забыть залечить шрамы от переломов. Некоторые оборотни говорят, что мы так устаем, потому что тоскуем по луне — но я не тоскую, я ее ненавижу… Я просто устаю помнить, что в середине лунного цикла ощущения будут лучше. Последние годы после превращений я просыпаюсь, чувствуя привкус крови во рту. Мои пальцы зудят, будто помнят, как это — драть что-то когтями. Мой мозг едва ли справляется осознать, что я снова человек. Человек, который зачитал романы Гессе и Кафки до дыр, пытаясь найти ответ, в самом ли деле он — человек. В общем, никто этого, кроме нас, оборотней, не знает. Именно поэтому я всегда чувствовал себя другим, а не потому что мне приходилось скрывать, что я превращаюсь. Сложно не почувствовать себя другим, когда тебя боится собственная мать… Я всегда знал, что мне повезло. Профессор Дамблдор сделал невозможное, разрешив мне учиться в школе — как всем нормальным волшебникам. Ребята с моего курса нашли в себе смелость со мной подружиться — и быть со мной даже в то время, когда я сам себе не принадлежу! Просто, чтобы не оставлять меня наедине с проклятой луной! Нашлась даже девушка, которая меня полюбила… Разве может тот, кто подчиняется луне и сходит от нее с ума в самом деле быть настолько везучим? Для меня всегда было очевидно, что я обязан этим людям всем. Они и были теми, кто помог мне оставаться человеком. Ради них я научился вести себя спокойно и воспитанно даже тогда, когда в канун полнолуния только и мечтаешь о том, чтобы порвать кому-нибудь глотку. Я постоянно чувствовал себя виноватым, что мои привязанные к луне эмоции никак не вяжутся со здравыми суждениями о ситуации. И я научился жить среди волшебников, с этой виной, с этой усталостью и с этой вежливостью, постоянно скрывая ото всех глаза, в которых утонула луна. Мне так странно больше не скрываться сейчас — когда я пытаюсь сойти за своего в общине ликантропов. Никто здесь не прячет ни луну в себе, ни себя от луны. Здесь нет друзей и любимых, потому что здесь нет людей, здесь нет и сплоченной стаи, потому что здесь нет волков. Только проклятые луной перевертыши. Вместе нас держит лишь удобство поляны, удаленной от других поселков и потерянной в чаще леса. Она достаточно большая и ровная, чтобы вместить три десятка срубов, общее кострище и несколько огородов — источник пищи в дни между превращениями. В полнолуния все наедаются мяса. Иногда, его приносят и в середине цикла те, кто не боится наемничать в среде магов. У нас здесь раздражающе примитивное, но довольно самодостаточное натуральное хозяйство. Я со своими привычками в общину вписываюсь так же плохо, как Сириус вписался бы в Слизерин. Но я делаю это для профессора Дамблдора. Для всех остальных в Ордене, кто верит, что я смогу разузнать здесь что-то о планах Темного Лорда. Он не гнушается нанимать ликантропов, и я знаю каждого, кто знает его. Только они пока не доверяют мне настолько, чтобы это было полезным. Чем дольше я сижу в этом лесу, тем быстрее забываю, что можно жить по-другому. С палочкой в кармане, с работой, с доступом к магазинам и душу, в конце концов. Чтобы не забывать, я читаю и перечитываю письма друзей и Белл. Парни те еще писатели, три слова наваять вместе не могут, но мне и короткие записки приятны… Друзья обычные маги, которые не понимают ничего о луне, но они куда ближе мне, чем те, кто живет здесь. Белл же… Она сейчас столь же далеко от меня, как луна, и у меня настолько же сильно не получается о ней не думать. Мы с Белл не виделись после школы: она уехала во Францию изучать живопись. Ее родители сначала не хотели, чтобы она ехала на целых два года — но даже им вскоре пришлось признать эту стажировку неплохой идеей, в Британии слишком уж жутко стало ходить по улицам. Письма Белл совсем не как письма парней: они длинные. В них вложены рисунки улочек, маленьких кафе и забавной выпечки. Они даже пахнут, как Белл — нежным лавандовым ароматом. Белл пишет мне обо всем, что видит вокруг, пишет, что скоро закончит тренироваться создавать движущиеся портреты, пишет, что скоро заедет в гости. Иногда я позволяю себе представить идиллическую картинку: Белл появляется у меня на пороге (да, прямо на этом кривом убогом пороге) в симпатичной легкой мантии, весело машет мне рукой, я подхожу к ней, обнимаю и кружу, а потом мы убираемся куда-то подальше от этой помешанной общины, прямо в закат, да-да. Но я не жду этого, вовсе не жду. Она пишет мне, что скучает — а я не пишу ей об этом. Не пишу о том, что люблю... потому что для нее будет лучше любить кого-то другого. Я просто отвечаю на письма, отправляю иногда незамысловатые стихи и пишу о настроении: рассказывать об оборотнях несколько не с руки. Совсем прекратить переписку духу мне не хватает, слишком уж сильно я по Белл скучаю, и я тешу себя надеждой, что эта дружба будет длиться. Я был счастлив с ней встречаться, но я тогда вообще был слишком эгоистичен, стоило сразу понять, что такое мне… непозволительно. Я так и не набрался смелости раскрыть ей свой секрет перед расставанием — и сейчас могу только порадоваться, что она помнит меня хорошим парнем. Белл не знает, где я живу — и не узнает. Белл не для этого места… и Белл не для оборотня вроде меня. Может, я не понимал этого раньше, но я четко увидел здесь, в глазах других, то, чем могу однажды стать. Ликантропы не могут любить никого сильнее, чем эту проклятую луну. Я и сейчас ищу ее взглядом, всего пара минут, и она снова поглотит все мои мысли. Сегодня полнолуние. У Сириуса мальчишник, но я не нашел сил туда аппарировать: слишком уж я злюсь последние дни. Они ведь женятся, один за другим, даже Питер, рано или поздно — а я не смогу быть со своей любимой. это бесит до красной пелены перед глазами, так что я просто не прийду, пусть сами веселятся. Вежливо сделаем вид, что у меня планы на целую ночь — и что это я сам так решил, а не луна приказала. Серебристый свет падает на мою руку, и я злюсь еще сильнее. Так сильно, что злость затапливает меня целиком, ломая то, что остается от человека. На самом деле, мы превращаемся независимо от того, находимся ли мы под луной, но видеть ее всегда злит сильнее. Я вижу, и я проваливаюсь в пустоту. В пустоту, пахнущую лавандой. Питер, пятница (темная) — Сюрпри…и…и… Наше слаженное приветствие, которое мы репетировали для Ремуса, чтобы выкрикнуть его прямо в момент аппарации, тонет в шокированной тишине столь же быстро, как и начинается. Потому что мы трезвеем — тут же, моментально и полностью. Ситуация, которая разворачивается перед глазами, заставила бы протрезветь кого угодно. Мы не рассчитали время слегка — Ремус уже превратился. Он-оборотень поворачивает к нам окровавленную пасть: уже пойманная добыча потрепалась и больше не так привлекательна, как свежеприбывшие мы. Бродяга соображает первым: пока мы с Джи изменяемся, он успевает не только сменить форму, но и прыгнуть Луни наперерез, сбивая его с ног и увлекая на улицу через открытую настеж дверь. Луни говорил, в поселке во время полнолуния всегда оставляют дверь открытой, потому что ни один оборотень не будет сидеть в доме, когда рядом лес. Мы с Джи остаемся сами спустя какое-то мгновение, и он захлопывает чарами дверь, отрезая нас от воя десятков превратившихся оборотней. Сильно тише не становится: у нас тут тоже жуткие звуки и не менее жуткое зрелище. Лужа крови огромна, даже после того, как я превращаюсь из крысы обратно в человека: хрупкая фигурка в светло-розовой мантии, с легкомысленными завитками пепельных волос в этой луже крови выглядит осколком фарфоровой куклы. Я торможу — тренировки целителя учили меня в таких случаях не тормозить, но скорость моих чар все равно оставляет желать лучшего. Слишком уж бъет по мне узнавание этой фигурки. Я соединяю раздробленные кости, сшиваю разорванные сухожилия и мышцы, останавливаю кровь, но ее вокруг все равно так много, что у меня кружится в глазах. Воздух звенит — от неровных хрипов едва живой девушки, от чар, моих, Джи не спешит вмешиваться колдовством в отточенную, как он думает, систему, которой я следую. В воздухе висит наш страх, и я боюсь лишний раз вдохнуть эту отраву с металлическим привкусом, только колдую, еще и еще, пока вижу что-либо, что поддается починке. — Кроветворное, — тычется все-таки под руку Джи, и я киваю, неистово мотыляя башкой: какая ж удача, что оно у него есть, хоть какого качества! Собственный рабочий чемоданчик я, конечно же, на мальчишник не взял, не на работу ж шел. У меня в карманах исключительно антипохмельное. Белл затихает, почти уже не всхлыпывая — закончив залечивать и влив в нее зелье, мы насылаем на нее сон. Вроде считается, так милосерднее: во сне влияние луны не столь ощутимо. — Руны! — Восклицает Джи, явно что-то вспомнив. — Сейчас, сейчас… Он закатывает рукав, и наводит палочку, примериваясь резать — мне приходится вырвать ее из его рук, чтобы не воротил еще беды… — Тебе нельзя! — Кричу я. — Ни тебе, ни Сири, от второго такого ритуала маги дохнут! Нельзя, вы же еще тогда, после Снейпа расчетами проверяли! Джи встречается со мной ошалелым взглядом: верно, совсем забыл, что уже когда-то эту муть колдовал, и не особо правильно. Второй заход такого неспециалиста, как он, точно прибъет, а шанс, что он еще успеет избавить Белл от ликантропии — мизерный. — Мне показывай, какая последовательность! — Ору еще громче, тоже заголяя левую руку. — Ты вообще не можешь, — убито сообщает мне он, даже не пытаясь выяснить, откуда я знаю, что именно он собирался сделать, и что могли значить какие-то давние расчеты на черновых пергаментах. — Ты не Блэк, это их чары… Я — хоть дальняя, но родня, а ты… А у меня Блэков и в пятом поколении не болталось. — Тогда… это все, — хрипло выдавливаю из себя очевидное. — Она будет оборотнем. Стандартные методики могут обеззаразить поверхность, но не могут помочь предотвратить заражение, если проклятие уже в организме. Если и семейные наработки, с которыми знакомы Джи и Сири, мне не применить, то… вывод неумолим. — Мы все равно вряд ли могли успеть, — роняет Джи. Его глаза все такие же шалые, потерянные: несмотря на слова, противится осознанию произошедшего. — Есть всего две минуты после укуса. Мордред, лучше б уж Снейп! Я молчу, потерянно смотря на друга. Он проводит рукой по лицу — а на руке кровь Белл, и она оставляет на щеке жуткий след. Наши мантии тоже ею пропитались, и бурые пятна слегка серебрятся в свете беспощадной луны. Я исчезаю следы привычным для Отделения травм движением палочки — хватит уже рисковать. В комнате резко хлопает: перед нами появляется слека помятый, но абсолютно целый Сириус. — Все в лесу, — неубедительно спокойным, слишком высоким голосом сообщает он. — А она…? — Будет жить, — отвечаю я. Оборотни не стремятся распространять свое проклятие, они стремятся убивать, и едва ли одному из двадцати укушенных везет выжить. Обычно выкарабкиваются здоровые, сильные мужчины, или те, у кого много магии, или дети, которых спасает спонтанный выброс. У Сириуса не могло быть уверенности, что мы успеем помочь Белл. — Хорошо, — кивает Сириус. Хорошо, ага. — Мунго? — С сомнением спрашивает Джи через минуту. — Лучше они не залатают, зато запихнут на учет, — вздыхаю я. — Ей бы просто покой и еще кроветворного… — Ко мне тогда, — припечатывает Бродяга, и первым касается Белл, чтобы вовлечь ее в аппарацию. Мы присоединяемся: бессознательного всегда тяжелее аппарировать. Мы устраиваем Белл в гостевой спальне — у Сириуса в самом деле есть такая спальня. Вешаю там маяк-диагност, чтобы следить, если что изменится. Ни у кого из нас не хватает сил сидеть там и смотреть, как она беспокойно ворочается во сне и то и дело стонет от фантомной боли. Оседаем на кухне, курим. Типа снова достаем виски и пиццу. Но еду никто не берет — ложь это все, что от нервов помогает. Есть такие нервы, кода вообще ничего не помогает. — Какого она там оказалась? Как вообще нашла это место? Разве они не разбежались давно? — Вопрошает Сири в потолок. Я молчу — не знаю ответа. Да и какая разница? Мало ли у ведьмы способов перенестись к парню, к которому она хочет перенестись? Может, они поддерживали какое-то общение? Может, права была Лили, что Белл за границей не столько от опасности пытается спрятаться, сколько от варианта с договорной свадьбой, и что не родители ее уговаривали туда поехать, а она их? Может, Белл собиралась с Лунатиком обручиться и сбежать от желаний родни? А может, просто поговорить с ним пришла, приехав в страну ненадолго? Какой уже смысл спрашивать, как так получилось? Вряд ли кто-то из нас поверит, что Лунатик мог хотеть навредить Белл. Но какая разница, хотел или не хотел, если смог… — Вы тоже никогда не говорили ей, что он оборотень, да? — Надтреснутым голосом предполагает Джи. Конечно, мы не говорили, наоборот, делали все, чтобы прикрывать секрет Луни подольше… ото всех, ведь, случись какому студенту поднять шум, Луни бы исключили. Профессор Дамлбдор, пожалевший оборотня и принявший его на обучение, потерял бы должность. Белл вряд ли кому-то рассказала бы, но Лунатик все равно боялся ей признаться. Хотел потянуть свои «почти нормальные» отношения чуть подольше, все равно Белл должна была уехать после Т.Р.И.Т.О.Н., и этот секрет должен был утратить значение… Если и предполагалось, что она могла бы узнать, то только, если бы догадалась сама, как мы. Хотя ей было догадаться сложнее, ведь мы все помогали это скрывать. Тем страшнее узнать вот так. Не того в разоблачении Луни опасался, не того. Как же меня бесят все эти секреты. Как сильно мы боимся говорить о чем-то даже друг с другом, особенно, если нас просили не говорить. Если даже сам Дамблдор просил не говорить. Секреты в Ордене Феникса уже стоили жизней Гидеона, Фабиана, и Бенджи. Секреты в нашей компании только что стоили Белл нормальной жизни — и Лунатику тоже, когда он проснется утром, и поймет, что случилось. Ненавижу хранить секреты. — Не говорили, — тихо отзываюсь я. — Она уехала, и никто из нас не подумал, что рассказать ей должен именно он. Как же мы все облажались…