Красноглазый и его тень.

Под Моим взглядом, что объемлет прах и тлен времён, пишу рукой, что помнит. Помнит тяжкий груз веков, когда стояли те церкви — светлые фасады, прогнившие изнутри. Их шпили, преклоненные не богам, а жажде власти. В их стенах вершился величайший обман и величайшее преступление: создание «детей Всевышнего». Вижу это, как будто вчера: холодный алтарь, клинок из стали, что холоднее лунного света. Тихий звук — капля... еще капля... Золотистая, божественная кровь струилась в чаши. Количество её неизмеримо. «Сколько льётся — столько и будет силы», — шептали они. Кровь впитывалась в кожу избранных детей, становясь новой плотью, новой сутью. Так рождались орудия, а не люди. Первым был он. Айвен Веллер. Мальчишка с волосами цвета воронова крыла и глазами, алыми, как та самая жертвенная кровь. Губы тонкие, будто запечатавшие тысячу несказанных слов. Его рана приняла в себя столько силы, что светилась изнутри золотым сиянием — сокрытым под повязкой, под тканью рясы. Капитан будущих Крестоносцев. Идеал. Безупречность, высеченная из мрамора скорби. Вторым… вторым стал Ларгон. Пепельные волосы, глаза — бездонное синее море, готовое поглотить любого. Церковь стала клеткой, учебой стирали память. Но для Ларгона они были не особенно старательны. Он был змеей, вечно извивающейся у ног Айвена, его полярной противоположностью. Где Айвен — дисциплина, там Ларгон — прогул. Где Айвен — долг, там Ларгон — порыв. Их расписания развели, но цель прогулов Ларгона была одна: сад церкви, где лишь иногда мелькала знакомая тень. И та ночь. Поздний час молитв. Ларгон у реки видит Айвена. Пальцы Капитана водят по воздуху, и остаются в нём пылающие золотом символы — древние, нечеловеческие, живые. Они парили, как светляки священного знания, а крест на лбу Айвена откликался им тихим свечением. Шаг Ларгона. Резкий вздрагивающий жест Айвена. Символы рассыпались, растворились в морозном дыхании ночи, будто их и не было. Тишина. Лишь шелест воды. Айвен оборачивается. Его взгляд — сначала острый, как тот клинок, будто готовый пронзить нарушителя. Но в следующее мгновение в алых глазах вспыхивает не ожидание врага, а чистое, немое изумление. Узнавание. Не «кто здесь?», а именно «ты?». — Ты… — его голос тише ночного ветерка. В нём нет гнева. Есть потрясение. Будто он чертил в воздухе самое сокровенное и был пойман на этом единственным существом, чьего присутствия он, возможно, жаждал и боялся одновременно. Ларгон, сбитый с толку этой реакцией, теряет всю свою дерзость. — Я… — звучит почти неслышно, неуверенно, по-детски. Айвен делает шаг ближе. Его лицо теперь спокойно, маска Капитана возвращается, но в нём есть странная, успокаивающая мягкость. Он смотрит Ларгону прямо в глаза, в то синее море, будто пытаясь разглядеть в его глубинах отражение только что увиденного чуда. — Что ты тут делаешь? Вопрос висит в воздухе. Но это не допрос. Это ключ. Ключ, который Айвен, хранитель всех секретов, неожиданно протягивает тому, кто всегда крутился на его орбите. Тому, кто увидел то, чего не должен был. Тому, чье присутствие почему-то не вызвало гнева, а лишь тихое, смущённое удивление. И в этом «Что ты тут делаешь?» звучит ещё один, неозвученный вопрос: «Ты пришёл за мной? Или за правдой?»