Красноглазый и его тень.

Это был не просто инцидент. Это было откровение. Делегация из соседнего, более милитаристского ордена прибыла для переговоров. Среди свиты был не воин, не дипломат. Это была тень в тени. Наёмный клинок, мастер безличия – ниндзя. Его задачей было не убийство, а оценка. Сбор информации о самом ценном активу церкви: о первых Детях Всевышнего. И его внимание, холодное и аналитическое, как скальпель, естественным образом притянулось к Айвену – к источнику власти, к капитану. Для Айвена те дни стали адом. Присутствие посторонних, чужая, оценивающая энергия, нарушающая привычный уклад, – всё это будило Клиппига. Меч шипел и выл в его сознании безостановочно, требуя крови этих чужаков, требуя разделаться с угрозой, которую он чувствовал, но которой Айвен, связанный дипломатическим протоколом, не мог дать отпора. Голова раскалывалась от внутреннего крика. Айвен держался, но Ларгон видел – видел, как белеют его костяшки, сжимающие руку кресла, как вздрагивает веко, как на лбу выступает холодный пот. И в эти дни Ларгон не отходил от него буквально. Он был его тенью, его щитом, его живым барьером. Он ловил каждый взгляд, брошенный в сторону Айвена, и в его синих глазах загорался тихий, предупреждающий огонёк. Он наливал Айвену воду, вовремя подавал нужные документы, чтобы тот мог сосредоточиться на них, а не на борьбе с болью. Он был воплощением преданности. И всё это время внутри него копилось нечто тёмное, липкое, направленное на того безликого гостя, чье присутствие причиняло его Айвушке такую боль. Ниндзя совершил ошибку. Он попытался действовать ночью. Просочиться в личные покои, чтобы увидеть капитана без защиты, без масок. Но он не учёл, что самой надёжной защитой Айвена была не стража, а его тишина. Ларгон ждал его. Не в покоях Айвена, а в узком, глухом переходе между зданиями, куда вела единственная тень от луны. Он не был вооружён ничем, кроме собственных рук и того странного, проницательного спокойствия, что всегда окружало его. Бой был безмолвным и стремительным. Ниндзя был мастером своего дела, но он сражался с техникой, с расчетом. Ларгон же сражался с чувством. С холодной, чистой яростью за причинённую боль тому, кто ему дороже жизни. Он видел не противника, а источник страданий Айвена. И когда его пальцы в перчатках нашли горло в темноте, когда костный хруст отозвался в тишине, с Ларгоном случилось нечто. Не ужас. Не отвращение. Не триумф. Это было удовольствие. Глубокое, пугающее, всеохватное. Волна тепла, идущая от кончиков пальцев, сломивших хребет угрозы, до самого сердца. В этом мгновении он не просто устранил проблему. Он защитил своё. Он вернул тишину. Он совершил акт абсолютного обладания, доказав, что только он может оградить Айвена от мира и его зол. И когда он вернулся, отряхнув невидимую пыль с рук, и зашёл в келью Айвена, тот уже сидел, прижав ладони к вискам, но внутренний крик меча начал стихать. Источник раздражения исчез. — Ушли? – глухо спросил Айвен, даже не открывая глаз. — Ушли, – тихо ответил Ларгон, наливая ему воды. Его голос был ровным, но внутри всё ещё пела та странная, тёплая пустота после акта убийства. – Больше не побеспокоят. — Спасибо, – просто сказал Айвен, и в этом слове была такая бездонная усталость и благодарность, что удовольствие Ларгона удесятерилось. Он не убивал ради убийства. Он убивал ради него. И в этом оказался сладчайший из ядов. Теперь он знал. Он мог не только быть тишиной. Он мог быть грозой, сметающей всё, что нарушает покой его солнца. И это знание делало его одержимость ещё более опасной, ещё более изощрённой. Теперь он знал вкус крови, пролитой во имя своей любви. И этот вкус мог ему понравиться.