Старообрядцы особого назначения

Токио просыпался медленно и неохотно, как большой, уставший от бесконечной вечеринки кот. Солнце только начинало золотить верхушки небоскребов в районе Синдзюку, пробиваясь сквозь легкую утреннюю дымку, обещавшую очередной жаркий и душный день. Где-то внизу, на двадцатиметровой глубине, уже гремели поезда метро, набитые сонными клерками. А на семнадцатом этаже элитной высотки в районе Акасака, в квартире с панорамными окнами, выходящими на императорский дворец (если сильно прищуриться и очень захотеть), царила своя, особая атмосфера. Атмосфера гибридной войны быта и вечности. В гостиной, больше похожей на филиал библиотеки конгресса США, чем на жилое помещение, на огромном диване, лицом вниз, раскинувшись морской звездой, лежал Климент. Его длинные темные кудри разметались по подушкам, одна рука свесилась на пол и почти касалась стопки книг, аккуратно сложенной на паркете. «Море спокойствия» Акутагавы Рюноскэ валялось раскрытым на странице 42, где перевод заканчивался фразой «...ибо в одиночестве человек способен познать лишь собственную пустоту». Рядом покоился томик «Бесов» Достоевского, заложенный билетом в токийское метро, и сборник стихов Бодлера на французском, изрядно потрепанный. Из его приоткрытого рта вырывалось тихое, почти кошачье посапывание, периодически прерываемое сдавленным бормотанием. Сквозь сон он, кажется, спорил с кем-то на смеси польского и японского. «Nie, kurwa, Mishima nie jest dekadentem, on jest... ダメだ、お前にはわからない...» — невнятно бубнил он, хмурясь во сне. Из соседней комнаты, служившей Тадеушу одновременно спальней и кабинетом, доносился ровный, ритмичный звук. Щелчок. Шелест. Щелчок. Шелест. Это работали старые, механические счёты «Златогорка», привезенные ещё из СССР. Тадеуш сидел за столом, идеально прямая спина, никакой сутулости. На нём была простая белая майка, подчёркивающая его широкие плечи и худощавое, но крепкое телосложение, и старые тренировочные штаны. Перед ним лежала распечатка многомерной матрицы, испещрённая сложными уравнениями, и он с нечеловеческой скоростью щёлкал костяшками, сверяя какие-то расчёты. Его бледно-голубые глаза, холодные и прозрачные, как байкальский лёд, двигались по бумаге с методичностью сканера. Идеальный пробор его светлых волос, зачёсанных назад, блестел в свете настольной лампы. На стене над его столом висела карта Токио, исчерченная разноцветными линиями и пометками. Красными флажками были отмечены места концентрации проклятой энергии (по данным, собранным из открытых источников и перехваченных полицских сводок), синими — школы, где потенциально могли учиться маги, а зелёными — точки, где были замечены «интересные личности». В том числе район парка Синдзюку-Гёэн и территория Токийского магического колледжа. Тадеуш закончил расчёты, удовлетворённо хмыкнул и сделал пометку в толстой тетради в коленкоровом переплёте. Потом потянулся, хрустнув суставами, и бросил взгляд на часы в углу монитора: 7:15 утра по токийскому времени. «Климент, --- произнёс он ровным, спокойным голосом, не повышая тона, но его баритон, казалось, проникал сквозь стены. --- Ты опять уснул на диване. У тебя будет затекшая шея. И ты опять не закрыл томик Акутагавы, у него переплёт развалится.» Ответом было лишь невнятное бормотание. Тадеуш встал, бесшумно, по-кошачьи, ступая по паркету в шерстяных носках. Подошёл к дивану, посмотрел сверху вниз (а смотреть было с кем, его 190 сантиметров нависали над щуплым Климентом, как Эйфелева башня над булочной) на растрёпанную кудрявую макушку. На его обычно бесстрастном лице мелькнуло нечто, отдалённо похожее на усталую нежность, тут же сменившуюся привычной маской спокойствия. «Войцех Ярузельский, — позвал он, намеренно используя это дурацкое прозвище. — Подъём. В твоей любимой Японии наступило утро, а значит, скоро начнут просыпаться наши «объекты наблюдения». Им, между прочим, в школу, в отличие от нас с тобой, «юных дарований на обмене».» Климент вздрогнул, перевернулся на спину и открыл ярко-зелёные глаза. В них плескалась такая степень утреннего непонимания реальности, что её хватило бы на целый философский трактат. Он уставился на возвышающегося над ним Тадеуша, и его губы сами собой сложились в кривую усмешку, несмотря на сонное состояние. «Ярузельский? — его голос был хриплым со сна, с лёгким, едва уловимым польским акцентом, который он так и не смог искоренить за тридцать лет жизни в России. — Ярузельский, Тадек? Серьёзно? Ты мог бы назвать меня хотя бы Гереком. Эдвард Герек хотя бы пытался реформировать экономику, а не вводил военное положение, чтобы бороться с «Солидарностью». — Он сладко потянулся, выгибаясь всем телом, отчего его и без того хрупкая фигура стала похожа на натянутый лук. — И вообще, на кой чёрт тебе сдались эти расчёты в такую рань? У тебя опять паранойя?» «У меня не паранойя, у меня аналитический склад ума, — невозмутимо ответил Тадеуш, протягивая ему руку. — И я проверял корреляцию между сейсмической активностью в районе Токийского залива и всплесками, которые наши датчики фиксируют как «проклятую энергию». Результаты неоднозначные, но тренд прослеживается. А ты... ты опять читал Достоевского на ночь? У тебя после него всегда кошмары, и ты бормочешь по-польски.» Климент ухватился за его руку и рывком встал. Вблизи контраст между ними становился ещё разительнее. Рядом с массивным, широкоплечим Тадеушем Климент казался почти подростком, хрупким фарфоровым созданием с длинными кудрями, большими зелёными глазами и тонкими чертами лица. В своём мешковатом свитере, который он стащил у Тадеуша, и пижамных штанах с оленями (куда без иронии), он выглядел как типичный японский «фембой» из манги, а не как сорокалетний оперативник ФСБ, владеющий шестью языками и способный зачитать лекцию по неомарксизму так, что у профессора МГУ пошла бы носом кровь от профессиональной зависти. «Во-первых, не Достоевского, а Акутагаву, — поправил Климент, зевая и прикрывая рот ладошкой. Жест получился на удивление изящным. — «В чаще». Ты читал? Нет, ты не читал, ты у нас математик, тебе подавай формулы, а не психологические этюды. Во-вторых... — Он вдруг остановился и уставился на Тадеуша с прищуром. — Ты опять меня ревнуешь к Достоевскому?» Тадеуш молча развернулся и пошёл на кухню. Климент, довольно хихикнув, поплёлся за ним. Кухня была идеальным продолжением их гибридного быта. Дорогая японская техника соседствовала с советским алюминиевым чайником, который Климент приволок с блошиного рынка в Москве. В холодильнике, судя по наклейкам, стояли банки с японским пивом, французский сыр, польские огурцы (консервированные, привезённые из дома) и баночка советской сгущёнки, открытая наполовину. На плите уже закипал чайник, а Тадеуш методично нарезал ржаной хлеб (который они пекли сами, потому что в Японии нормального ржаного не найти) толстыми ломтями. «Кофе будешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Или опять будешь заваривать свой «японский матча» и ныть, что у него вкус травы?» «Буду твой кофе, — милостиво согласился Климент, забираясь с ногами на высокий барный стул и болтая босыми ногами в воздухе. — Но матча я защищать буду. В нём есть глубина, просто ты её не чувствуешь, потому что у тебя вкусовые рецепторы атрофировались на одних пельменях и тушёнке.» «Пельмени — это национальное достояние, — парировал Тадеуш, ставя перед ним чашку крепкого, почти чёрного кофе. — А твоя глубина — это просто маркетинговый ход японцев, чтобы продавать чайную пыль втридорога. На, пей. И прекрати болтать ногами, ты не в детском саду.» Климент сделал глоток, скривился (кофе был именно таким, как он любил — крепким, горьким, без сахара) и уставился в окно. Панорамный вид на город открывался захватывающий. Небоскребы, зелень императорского дворца, лента реки, вереницы машин. И где-то там, в этом муравейнике, живут и не подозревают, что за ними наблюдают два «вечных студента» с паспортами РФ и сложной, запутанной историей за плечами. «Тадек, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — А ты не думаешь, что мы тут пересиживаем? Нам по легенде уже полгода как в этой школе «обмена» учиться. А мы только наблюдаем, собираем данные, строим матрицы...» «Мы выполняем приказ, — спокойно ответил Тадеуш, садясь напротив со своей чашкой. — Наблюдение и сбор информации о магической активности. Контакт не разрешён, вмешательство — только в случае прямой угрозы для граждан РФ или наших стратегических интересов. Ты сам это знаешь.» «Знаю, — вздохнул Климент и вдруг улыбнулся, и улыбка у него была нехорошая, токсичная, та самая, от которой даже Тадеушу становилось немного не по себе. — Но смотри, как интересно получается. Эта троица, на которую мы наткнулись в парке... Они же явно не простые школьники. Ты видел, как они двигаются? Как смотрят? У них взгляд людей, которые привыкли к опасности. Особенно у того, брюнета с прической «ёжик». И у девчонки. Она нас заметила тогда, в первый раз. Сразу. И не испугалась, а заинтересовалась. Профессиональный интерес, как у коллеги.» Тадеуш кивнул, помешивая кофе. «Согласен. И их учитель... тот высокий блондин в повязке. Он нас почувствовал во второй раз. Я уверен. Он смотрел прямо на меня сквозь решётку. У него взгляд... нечеловеческий. Такой бывает у старых, очень опытных оперов. Или у тех, кто видел слишком много смертей и перестал их бояться.» «О, Годжо-сан! — оживился Климент. — Сатору Годжо, сильнейший маг современности, как пишут в их магических чатах, на которые мы подписались. Нас заверяли, что магия — это локальное, малоизученное явление, а тут — целая школа, иерархия, ранги, битвы с проклятиями... И этот Годжо — ходячая легенда. Интересно, сколько ему лет на самом деле? Выглядит как наш ровесник, но ведёт себя... как будто он старше нас обоих вместе взятых.» Он допил кофе, спрыгнул со стула и подошёл к панорамному окну, уперевшись лбом в прохладное стекло. Его отражение смотрело на него — худенькая фигурка в мешковатом свитере, длинные кудри, зелёные глаза, в которых плескалась смесь любопытства и тоски. «Скучаешь? — тихо спросил Тадеуш, подходя сзади. Он не обнимал, не прикасался, просто стоял рядом, большой и надёжный, как скала. — По дому? По... нормальной жизни?» «По какой нормальной? — усмехнулся Климент, не оборачиваясь. — По той, где я был поляком в СССР, потом русским в Польше, потом никем в России, а теперь я — пятнадцатилетний школьник в Токио, который должен следить за подростками, умеющими призывать демонов? Нормальной жизни у нас с тобой, Тадек, никогда не было. И не будет. Мы — продукт системы. Мы — «старообрядцы». Нас законсервировали в этих телах не для того, чтобы мы жили, а чтобы мы работали. Вечно. До тех пор, пока не... ну, сам знаешь.» Он замолчал. В его голосе не было горечи, только констатация факта. Тадеуш молча кивнул. Он знал. Он всегда знал. Их «православное чудо» — секретная программа, замедляющая старение, основанная на древних монастырских практиках, переработанных лучшими умами Хабаровской школы ФСБ, — дала им вторую жизнь. Но цена была высокой. Они больше не принадлежали себе. Они были инструментами, законсервированными на долгие десятилетия. «Ладно, — встрепенулся Климент, отлипая от окна. — Хватит сопли распускать. Работать надо. Что у нас по плану на сегодня?» Тадеуш вернулся к столу и развернул ноутбук. «По данным наружного наблюдения, объекты интереса — Итадори, Фусигуро, Кугисаки — сегодня на занятиях. Потом, скорее всего, тренировка. Вечером — свободное время. Кугисаки, судя по её активности в соцсетях (да, у неё есть фейковый аккаунт, где она выкладывает фото своих нарядов), собирается в торговый центр в Сибуе. Фусигуро, вероятно, в библиотеку или к себе в общежитие. Итадори — в кафе, где подают огромные порции мяса. Ты с ним солидарен в этом вопросе.» «Мясо — это хорошо, — мечтательно протянул Климент. — А ещё у них в колледже есть говорящий медведь. Ты можешь в это поверить? Говорящий медведь! Я хочу с ним познакомиться. Представляешь, как было бы круто поговорить с медведем о Выготском? Уверен, у него было бы интересное мнение о зоне ближайшего развития.» «Исключено, — отрезал Тадеуш. — Контакт запрещён. Наблюдение только визуальное, без взаимодействия. И вообще, Климент, ты иногда пугаешь меня своим энтузиазмом. Ты должен быть агентом, а не фанатом японской культуры, который приехал в турпоездку.» «А почему нельзя совмещать? — парировал Климент, надевая через голову свой любимый свитер (теперь на нём красовался олень, и это было особенно иронично). — Я агент, который фанатеет от Мисимы. Мисима, между прочим, тоже был странным типом. И закончил плохо. Может, поэтому я его и люблю. Он — предупреждение. О том, что бывает, когда идеи заходят слишком далеко. — Он помолчал и добавил тише: — Мы с тобой, Тадек, тоже зашли слишком далеко. Вопрос только в том, как мы из этого выберемся.» Тадеуш ничего не ответил. Он просто смотрел на карту, на разноцветные флажки, на пометки и линии, и думал о том, что его друг, как всегда, прав. Они зашли далеко. И выхода назад не было. Оставалось только идти вперёд, выполнять приказы, следить за странными подростками и надеяться, что однажды им, может быть, улыбнётся удача. Или, на худой конец, они успеют докурить очередную сигару и дочитать Мисиму до того, как всё окончательно пойдёт по одному месту. Климент уже возился в прихожей, пытаясь обуть кроссовки и одновременно листая ленту новостей в телефоне. «О, смотри, — вдруг оживился он, суя экран Тадеушу под нос. — В том ТЦ, где мы обычно покупаем моти, сегодня какое-то мероприятие. Нам по легенде положено быть. Может, сходим? Легально, под прикрытием? Тадеуш задумался, помешивая уже остывший кофе. «Нам по плану сегодня что?» Климент, возившийся в прихожей с кроссовками, замер, припоминая. «Легенда? А, чёрт. У нас же школа. Та самая, элитная, куда мы зачислены «для углублённого изучения японского языка и культуры на базе местного образовательного учреждения». Каждый день торчать на этих уроках — это же пытка. Японские школьники, они, конечно, милые, но слушать, как учитель в сотый раз объясняет разницу между частицами «ва» и «га»... У меня мозг плавится. Я за эти полгода уже древнегреческий выучить успел бы, если б захотел.» Тадеуш вздохнул. «Ты преувеличиваешь. Во-первых, ты японским владеешь лучше любого из наших преподов в Хабаровске. Во-вторых, школа — это прикрытие. И отличная возможность наблюдать за местной молодёжью в естественной среде обитания. К тому же, там учатся не только будущие клерки. Помнишь того парня с третьего этажа, который всё время читает экономические журналы? Он из семьи, связанной с министерством финансов. Информация, даже самая незначительная, может пригодиться.» «Знаю, знаю, — отмахнулся Климент, наконец справившись со шнурками. — «Информация — это валюта», «Всё, что можно измерить, можно использовать», «В нашем деле мелочей не бывает». Ты мне эти лекции ещё в Хабаровске читал, когда я только пришёл. Я уже старый пёс, Тадек. Мне сорок почти. Или ты забыл?» «Ты выглядишь на пятнадцать, — напомнил Тадеуш. — И ведёшь себя иногда на четырнадцать. Особенно когда начинаешь спорить о литературе.» «Это не спор, это дискуссия! — возмутился Климент, натягивая свитер (тот самый, с оленем). — И вообще, раз уж мы сегодня идём в эту каторгу, может, после неё куда-нибудь сходим? Развеемся? А то я скоро с ума сойду от этих четырёх стен и твоих счётов. У меня уже слуховая галлюцинация: щелчок-шелест, щелчок-шелест...» Он передёрнул плечами, изображая, как его передёргивает от этого звука. Тадеуш задумался. Идея была не лишена смысла. Постоянное наблюдение, аналитика, сидение в квартире — это выматывало даже его, со стальными нервами. А Климент, при всей своей внешней лёгкости, был более раним, чем казался. Ему нужна была смена обстановки. И к тому же, торговый центр — это отличное место для наблюдения. Там собирается много людей, там можно смешаться с толпой, там... «Торговый центр в Сибуе? — предположил он. — Тот, где любят бывать наши «объекты»?» «А почему бы и нет? — оживился Климент. — Во-первых, там хороший фуд-корт. Я хочу нормального рамёна, а не ту лапшу быстрого приготовления, которой мы питались всю неделю. Во-вторых, там есть книжный. Я уже неделю охочусь за новым изданием Мисимы, которое вышло ограниченным тиражом. В-третьих... — Он хитро прищурился. — ...можно будет понаблюдать за Кугисаки в естественной среде. Она же там шоппингом занимается, а не магией. Может, увидим её в деле — ну, в смысле, в деле выбора туфель. Это тоже может дать информацию о характере. Психология потребления, всё такое.» Тадеуш позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. «То есть ты хочешь совместить приятное с полезным. Отдохнуть, поесть, почитать и заодно пошпионить.» «Именно! — Климент просиял. — Ты гений, Тадек. Всё схватываешь на лету. Так что, договорились? После школы — в торговый центр. Переоденемся во что-то менее официальное. А то в этих костюмах мы как два молодых министра на пенсии выглядим. Наденем что-то попроще. Я, например, могу надеть ту свою футболку с принтом «Das Kapital». Она ироничная и вполне вписывается в местный уличный стиль.» «Надеюсь, ты шутишь про футболку с Марксом, — ровно произнёс Тадеуш. — Мы и так привлекаем достаточно внимания. Нам не нужно, чтобы нас ещё и за красных приняли. Японцы, конечно, толерантны, но политическая символика в торговом центре... лишнее.» «Ладно-ладно, — примирительно поднял руки Климент. — Надену что-нибудь нейтральное. Просто чёрную водолазку. Я в ней похож на французского поэта-декадента. Это тоже привлекает внимание, но хотя бы не провоцирует на политические дискуссии.» Он подошёл к вешалке и критически оглядел свой гардероб. Рядом с его кудрявой головой висели две одинаковые чёрные водолазки, три пары джинсов и несколько футболок с принтами, которые Тадеуш считал «кричащими». Сам Тадеуш предпочитал более строгий стиль даже в неформальной обстановке: рубашки поло, прямые брюки, минимум украшений. Только платиновая булавка на лацкане пиджака — единственное, что он носил постоянно, даже когда переодевался. «Договорились, — кивнул Тадеуш, вставая и убирая чашку в мойку. — Сначала школа, потом торговый центр. И без глупостей, Климент. Никаких попыток заговорить с объектами. Только наблюдение. И никаких сигар в общественных местах, у нас с ними и так уже была неприятная история в парке.» «Обещаю быть паинькой, — пропел Климент, прижимая руку к сердцу и делая честные глаза. — Ни одной глупости. Только рамён, книжки и maybe пара фотографий для отчёта. Я же образцовый агент, ты знаешь.» Тадеуш знал. Именно поэтому он не верил ему ни на секунду. Но выбора не было. С Климентом всегда было так: ты знал, что он нарушит правила, но ты знал также, что он не подведёт в критический момент. Его токсичность и дурашливость были лишь маской, за которой скрывался острый ум и смертельно опасный профессионализм. «Пошли уже, — сказал он, открывая дверь. — А то опоздаем на первый урок. И пожалуйста, не спорь с учителем истории про роль сёгуната Токугава в изоляции Японии. Ты его в прошлый раз довёл до того, что он заикаться начал.» «Но он был неправ! — возмутился Климент, выходя вслед за ним. — Он утверждал, что изоляция была абсолютной, а это исторически неверно! Были же контакты с голландцами, с китайцами... Я просто указал на факты!» «Ты указал ему на то, что он сорок лет преподаёт по устаревшему учебнику, — поправил Тадеуш, закрывая дверь и проверяя замок. — И сделал это при всём классе. На японском, с цитатами из первоисточников. Это не «указание на факты», это публичная порка. Учитель до сих пор вздрагивает, когда видит тебя в коридоре.» Климент довольно хмыкнул и ничего не ответил. Они вошли в лифт, и стеклянная кабина понесла их вниз, в утренний Токио, где их ждала школа, где после школы их ждал торговый центр, и где, возможно, их ждала очередная встреча с теми, кто даже не подозревал, что за ними следят два «вечных подростка» с очень длинной и очень странной историей за плечами.